Путешествия во времени. История

Сам Уэллс избавился от всякой машинерии в романе 1910 г. «Когда спящий проснется», который стал также первым фантастическим произведением о путешествиях во времени, где рассказывалось о прелестях сложного банковского процента и вековых накоплений. В любом случае перемещаться в будущее во сне мы все умеем и делаем это каждую ночь. По мнению Марселя Пруста, который был на пять лет моложе Уэллса и жил от него в 200 милях, ни одно место не обостряет восприятие времени сильнее, чем спальня. Спящий освобождается из-под власти времени, он плавает вне времени и дрейфует между озарением и растерянностью:

Спящий удерживает вокруг себя последовательность часов, порядок лет и миров. Он сверяется с ними инстинктивно при пробуждении и считывает в секунду место на земле, которое занимает, и время, прошедшее до его пробуждения. Но их ряды могут смешаться, спутаться… В первую минуту своего бодрствования он уже не будет знать, сколько сейчас времени, а будет думать, что только что лег… Затем путаница среди беспорядочно смешавшихся миров станет полной, и волшебное кресло отправит его полным ходом в путешествие сквозь время и пространство.

О путешествии здесь говорится метафорически. В конце концов, спящий протрет глаза и вернется в настоящее.

Машины совершеннее волшебных кресел и умеют больше. В последние годы XIX века новые технологии активно входили в культуру и оставляли на ней свой отпечаток. Новые отрасли производства пробуждали любопытство не только о будущем, но и о прошлом. Так что Марк Твен в 1889 г. придумал собственный вариант путешествия во времени, перенеся янки из Коннектикута в средневековое прошлое. Твен не утруждал себя научными объяснениями, но сопроводил все же свой рассказ парой высокопарных фраз: «Вы, конечно, слышали о переселении душ. А вот случалось ли вам слышать о перенесении тел из одной эпохи в другую?» Для «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» средством перемещения во времени служит удар по голове: Хэнк Морган, янки, получает по голове ломом и просыпается на зеленеющем поле. Перед ним стоит рыцарь в латах на лошади в яркой красно-зеленой попоне (лошадь, конечно же), напоминающей покрывало. Насколько далеко во времени его занесло, янки из Коннектикута выясняет в ходе следующего классического диалога:

— Это Бриджпорт? — сказал я, указывая на город.

— Камелот, — ответил он.

Хэнк — инженер на фабрике. Это важно. Он мастер на все руки и технофил, хорошо знакомый с новейшими изобретениями: взрывчаткой и переговорными трубами, телеграфом и телефоном. Автор, кстати, тоже был со всем этим знаком. Сэмюэл Клеменс установил в своем доме телефон Александра Грэма Белла в 1876-м — в том самом году, когда на него был выправлен патент, и на два года раньше, чем приобрел необычайную машину для механического письма — пишущую машинку Remington. «Я первым в мире применил печатную машинку в литературе», — хвастался он. Да, XIX век видел немало чудес.

Век пара и машин был в самом разгаре, мир стремительно сжимался в сетях железных дорог, электрическое освещение превращало ночь в нескончаемый день, а электрический телеграф уничтожал время и пространство (по крайней мере, так писали в газетах). Это и было истинной темой твеновского «Янки»: контраст между современной техникой и прежней аграрной жизнью. Их столкновение одновременно комично и трагично. Благодаря знакомству с астрономией янки обретает ореол колдуна. (При этом номинальный волшебник Мерлин разоблачается как шарлатан.) Зеркала, мыло и спички внушают благоговейный трепет. «Темная страна и не подозревала, что я насадил цивилизацию XIX века под самым ее носом!» — говорит Хэнк. Изобретением, достойно увенчавшим его триумф, стал порох.

Какое волшебство может принести с собой XX век? Насколько средневековыми, возможно, покажемся мы сами этим гордым гражданам будущего? Столетием раньше год 1800-й миновал без особых фанфар; никто не подозревал тогда, насколько иным может оказаться год 1900-й[35]. В целом осознание времени было смутным, по нашим хитроумным меркам. Нет никаких записей о праздновании «столетия» чего бы то ни было до 1876 г. (Лондонская газета Daily News сообщила: «Америка в последнее время сильно „остолетнилась“ — такое слово вошло в оборот только в этом году, после великого празднования. Столетний юбилей отмечался по всем штатам».) Выражения «рубеж столетий» не существовало до XX века. Теперь же, наконец, будущее становилось объектом интереса.

Нью-йоркский промышленник Джон Джейкоб Астор IV за шесть лет до наступления нового века опубликовал роман о будущем под названием «Путешествие в иные миры» (A Journey in Other Worlds). В нем он предсказывает к 2000 г. множество всевозможных технических новинок. Электричество, предсказывал он, заменит животных во всех средствах передвижения. Велосипеды будут оборудованы мощными батареями. Громадные высокоскоростные электрические фаэтоны станут бороздить земной шар, развивая такие высокие скорости, как 35–40 миль в час по сельским дорогам и более 40 по городским улицам. Мостовые для таких тяжелых и быстрых повозок начнут покрывать полудюймовыми листами стали поверх асфальта («хотя лошадиные копыта, возможно, скользили бы на таком покрытии, нашим колесам оно нисколько не мешает»). Очень продвинется фотография, уже не ограниченная черно-белой гаммой: «Сейчас несложно в точности воспроизвести цвета снятого объекта».

В 2000 г., по Астору, телефонные провода плотно опутают планету, их проложат под землей, чтобы никто никому не мешал, а по телефону можно будет видеть лицо говорящего. Вызывание дождя станет «абсолютно научным делом»: облака будут изготавливать при помощи взрывов в верхних слоях атмосферы. Люди научатся путешествовать сквозь пространство и смогут посещать планеты Юпитер и Сатурн благодаря новооткрытой антигравитационной силе под названием «апергия», «существование которой древние подозревали, но о которой так мало знали». Интересно? Обозревателю New York Times все это показалось «ужасно монотонным»: «Это роман о будущем, но он скучен, как роман о Средних веках». Астору не повезло еще в одном: он утонул вместе с «Титаником».

Как изображение идеализированного мира, своего рода утопия, книга Астора многим обязана книге Эдварда Беллами «Взгляд назад» (Looking Backward) — американскому бестселлеру 1887 г., действие которого тоже происходит в 2000 г. (Опять путешествие во времени при помощи долгого сна: герой впадает в транс на 113 лет.) Беллами жаловался на невозможность заглянуть в будущее. В рассказе «Мир слепца» (The Blindman’s World) он представил, что мы, земляне, единственные из всех разумных созданий Вселенной лишены способности предвидения, как если бы глаза у нас были только на затылках. «Ваше незнание времени собственной смерти представляется нам одной из самых печальных особенностей вашего состояния», — говорит загадочный гость. «Взгляд назад» породил целую волну утопий, за которой последовала волна антиутопий, и все они так футуристичны, что мы иногда забываем, что в оригинальной «Утопии» Томаса Мора действие происходило вовсе не в будущем — утопия была всего лишь далеким островом.

В 1516 г. никто не стал бы возиться с будущим. Оно было неотличимо от настоящего. А вот моряки тогда открывали далекие места и странные народы, поэтому отдаленное место прекрасно подходило для воплощения любой, самой живой фантазии автора. Лемюэль Гулливер не путешествовал во времени. Ему достаточно было посетить «Лапуту, Бальнибарби, Лаггнегг, Глаббдобдриб и Японию». Уильям Шекспир, воображение которого, кажется, не имело границ и который свободно путешествовал по волшебным островам и зачарованным лесам, ни разу не придумал другое время — да и не мог этого сделать. Прошлое и настоящее для него — одно: механические часы у него отбивают время в Риме времен Цезаря, а Клеопатра играет на бильярде. Его поразили бы сценические путешествия во времени, как у Тома Стоппарда в «Аркадии» и «Индийской туши»: представление в одном спектакле нескольких сюжетов, которые разворачиваются в разные эпохи, разделенные несколькими десятилетиями.

«Об этом стоит кое-что сказать, — пишет Стоппард в авторских заметках к „Аркадии“. — Действие пьесы перемещается между началом XIX века и настоящим временем, но происходит при этом в одной и той же комнате». Декорации в комнате перемещаются — книги, цветы, кружка с чаем, масляная лампа как будто проходят сквозь столетия при помощи невидимого портала. К концу пьесы все они собираются на столе: геометрические тела, компьютер, графин, стаканы, кружка с чаем, научные книги Ханны, книги Септимуса, два портфолио, подсвечник Томасины, масляная лампа, маргаритка, воскресные газеты… У Стоппарда все эти предметы на сцене — путешественники во времени.

Мы наработали себе чувство времени, которого недоставало нашим предкам. Как говорится, давно пора. 1900 г. принес с собой взрыв интереса к временам и датам. XX век вставал над миром, как новое солнце. «Прежде из чрева времени не появлялось столетия, чье приближение внушало бы такие высокие ожидания, такую всеобщую надежду, как то, что вместе с полночной литанией и светскими празднествами придет к нам всего через восемь дней», — писал автор редакционной колонки в Philadelphia Press. New York Morning Journal, принадлежавший Херсту, объявил себя «газетой двадцатого столетия». Нью-Йорк украсил Сити-Холл двумя тысячами красных, белых и голубых электрических лампочек, и председатель городского совета обратился к толпе: «Сегодня, когда часы пробьют двенадцать, нынешнее столетие подойдет к концу. Мы оглядываемся на него как на период, достижения науки и цивилизации которого нельзя охарактеризовать иначе, чем чудесные». В Лондоне Fortnightly Review предложил успевшему уже прославиться футуристу Герберту Уэллсу, которому тогда был 31 год, написать серию пророческих эссе: «Рассказ о том, как скажется механический и научный прогресс на человеческой жизни и мысли». В Париже рубеж веков называли fin de siècle, с ударением на fin, то есть «конец»: декаданс и упадочнические настроения были в полном разгаре. Однако, когда время пришло, французы тоже с надеждой взглянули в будущее.

Английский писатель не мог надеяться на международное литературное признание, до тех пор пока он не опубликовался во Франции, и Уэллсу не пришлось долго ждать. «Машину времени» перевел Анри Даврэ, узнавший в авторе наследника знаменитого мечтателя Жюля Верна, и почтенное издательство Mercure de France издало роман в 1898 г. под заголовком, который, правда, в переводе слегка изменил смысл: La macine à explorer le temps[36]. Естественно, авангардисты обожали идею путешествий во времени: вперед! Альфред Жарри — драматург-символист и большой озорник, а также энтузиаст велосипеда, пользовавшийся псевдонимом Доктор Фаустролл, — немедленно состряпал шутливую инструкцию под названием «Комментарий по практическому строительству и обслуживанию машины для исследования времени». Машина времени Жарри — это велосипед с рамой из слоновой кости и тремя гиростатами с быстро вращающимися маховиками, цепными передачами и храповиками. Рычаг с рукояткой из слоновой кости регулирует скорость. А дальше идет наукообразная чепуха: «Следует отметить, что у машины два прошлого: прошлое, предшествующее нашему настоящему, которое мы называем реальным прошлым; и прошлое, создаваемое машиной, когда она возвращается в наше настоящее, и которое, по существу, есть обратимость будущего». Разумеется, время там — четвертое измерение[37]. Позже Жарри сказал, что восхищался уэллсовским «завидным хладнокровием», позволившим сделать его наукообразные разглагольствования такими убедительными.

Fin de siècle был уже совсем близко. Готовясь к празднованиям встречи 1900 г. в Лионе, производитель игрушек Арман Жерве, любивший всевозможные новшества и автоматы, заказал свободному художнику по имени Жан-Марк Коте набор из 50 гравюр, изображающих тот мир чудес, который мог бы существовать en l’an 2000 — в 2000 г.: люди занимаются спортом на собственных крохотных самолетиках, воюют на дирижаблях, играют в подводный крокет на дне моря. Может быть, лучшая из них изображает классную комнату, где дети в бриджах по колено сидят, сложив руки, за деревянными партами, а их учитель скармливает книги какой-то перемалывающей машине, которая приводится в движение вручную. Очевидно, книги в машине перемалываются в массу чистой информации, которая затем передается по проводам вверх, по стене и потолку, а затем поступает в своего рода наушники, надетые на головы учеников.

У этих провидческих картин есть собственная история. В свое время они так и не увидели свет. На прессе в подвале фабрики Жерве в 1899 г. успели откатать всего несколько комплектов, когда Жерве умер. Фабрику сломали, и содержимое того подвала оказалось забыто на 25 лет. В 1920-е гг. один парижский антиквар, наткнувшись на наследие Жерве, купил все целиком, включая и единственный комплект гранок открыток Коте в безупречном состоянии. Пятьдесят лет он держал их у себя, пока, наконец, не продал в 1978 г. Кристоферу Хайду — канадскому писателю, случайно зашедшему в его магазинчик на Рю-дель-Ансьен-Комеди. Хайд, в свою очередь, показал их Айзеку Азимову — ученому и писателю-фантасту российского происхождения, на счету которого к тому моменту было 343 написанных или отредактированных им книги. Азимов сделал из открыток En l’an 2000 еще одну, 344-ю, книгу «Грядущие дни» (Futuredays). Он увидел в этих открытках нечто замечательное, нечто по-настоящему новое в длинной череде пророчеств.

Пророчество — древний жанр. Профессия предсказателя будущего существовала на протяжении всей письменной истории. Предсказатели и пророки, гадалки и прорицательницы всегда относились к самым уважаемым профессиям, хотя и не всегда вызывали доверие. В Древнем Китае была «Книга перемен» ( пиньинь). В Древней Греции занимались своим делом сивиллы и оракулы; аэроманты, хироманты и гадатели по кристаллам видели будущее в облаках, на ладонях и в глубине камней, драгоценных и не очень. «Мрачный старик, римский цензор Катон, хорошо сказал в свое время: „Непонятно, как один авгур, встретившись с другим, может удержаться от смеха“», — писал Азимов.

Но будущее, предсказанное прорицателями, всегда оставалось частным делом. Гадалки рисовали свои гексаграммы и раскладывали карты таро, пытаясь заглянуть в будущее отдельного человека: болезнь и здоровье, счастье и беда, высокие темные незнакомцы… Что же до мира в целом, то он никогда не менялся. Большую часть истории мир, в котором должны были, по мнению людей, жить их дети, полностью совпадал с миром, который они сами унаследовали от своих родителей. Одно поколение походило на другое как две капли воды. Никто не просил оракула предсказать характер повседневной жизни в грядущие годы.

«Положим, мы оставим в стороне гадания и предсказание личной судьбы, — говорит Азимов. — Положим, мы оставим также в стороне вдохновленные свыше апокалиптические пророчества. Что тогда останется?»

Футуризм. В том смысле, в каком его определил заново сам Азимов. Герберт Уэллс на рубеже веков говорил о будущности (futurity), а чуть позже группа итальянских художников и протофашистов присвоила себе слово «футуризм» (futurism). Филиппо Томмазо Маринетти[38] опубликовал свой «Манифест футуриста» зимой 1909 г. в La Gazzetta dell’Emilia и Le Figaro. Он объявил себя и своих друзей наконец свободными — свободными от прошлого.

Громадная гордость приподнимала нас, потому что мы чувствовали, что одни в тот час, мы одни, мы не спим и на ногах, подобно гордым маякам или стражам в передовом дозоре против армии враждебных звезд… «Andiamo, — сказал я. — Andiamo, amici» <…> И как молодые львы, мы побежали вслед за смертью [и т. д.].

Манифест содержал 11 нумерованных пунктов. Пункт первый: «Мы будем воспевать любовь к опасности…». Пункт четвертый был посвящен быстрым автомобилям: «Мы утверждаем, что величие мира обогатилось новой красотой — красотой скорости. Гоночный автомобиль, капот которого украшают большие трубы, как змеи взрывного движения». Футуристы образовали лишь одно из множества тех движений XX века, которые определяли самих себя как авангард — взгляд вперед, прочь от прошлого, шагаем в будущее[39].

Когда Азимов использовал это слово, он имел в виду нечто более фундаментальное: ощущение будущего как условного места, отличающегося — и, возможно, очень сильно — от того, что было прежде. На протяжении большей части истории люди не могли видеть будущее таким. Религии не особенно задумывались о будущем — они ждали возрождения или жизни вечной, новой жизни после смерти, существования вне времени. Но в какой-то момент человечество наконец переступило порог осознания. Возникло ощущение, что под солнцем все же есть кое-что новое. Азимов объясняет:

Прежде чем говорить о футуризме, мы должны сначала признать существование будущего в состоянии, которое существенно отличается от настоящего и прошлого. Нам может показаться, что потенциальное существование такого будущего самоочевидно, но до сравнительно недавних времен это совершенно точно было не так.

И когда это произошло? Началось всерьез с печатного станка Гутенберга, который позволил нам сохранять культурную память в чем-то видимом и осязаемом, в чем-то, чем можно поделиться. Полную скорость этот процесс набрал с началом промышленной революции и возвышением машины — ткацких станков, мельниц и плавильных печей, угля, железа и пара. Он же породил, помимо всего прочего, внезапную ностальгию по исчезающему на глазах аграрному образу жизни. Поэты, как всегда, были в первых рядах. Помните: «Внемлите глас певца! — призывал Уильям Блейк. — Знает он, что есть, что было и что будет». Кое-кто из людей любил прогресс больше, чем мистер Темные Сатанинские Мельницы, но, так или иначе, пока не родился футуризм, людям приходилось верить в прогресс. Технические изменения не всегда походили на улицу с односторонним движением. Но теперь настало их время. Дети промышленной революции на протяжении собственной жизни стали свидетелями громадных изменений. К прошлому возврата не было.

Блейк, окруженный со всех сторон все более совершенными машинами, более, чем кого-либо, обвинял во всем Исаака Ньютона — ограниченного рационалиста, всюду насаждающего свой новый порядок[40]. Но сам-то Ньютон не верил в прогресс. Он много занимался историей, по большей части библейской, и полагал, как ни крути, что его собственная эпоха представляет собой эру упадка, жалкие остатки прежней славы. Изобретая новую математику[41], открывающую перед человеком широкие возможности, он считал, что заново открывает секреты, известные еще древним, но позже забытые. Идея абсолютного времени не подорвала его глубокую веру в вечное христианское время. Историки, изучающие нынешнее представление о прогрессе, отмечают, что оно начало развиваться в XVIII веке, одновременно с представлением о самой истории. Мы воспринимаем современное ощущение истории — ощущение «исторического времени» — как нечто само собой разумеющееся. Историк Дороти Росс определяет это ощущение как «доктрину о том, что все исторические явления могут быть поняты исторически, что все события в историческое время могут быть объяснены предыдущими событиями в историческое время»[42]. (Она называет это «поздним и сложным достижением современного Запада».) Сегодня это кажется таким очевидным: настоящее строится на прошлом.

Итак, на излете эпохи Возрождения нашлись писатели, которые попытались представить себе будущее. Если не брать Мэддена с его «Мемуарами о ХХ столетии» и Мерсье с его мечтой о 2440 г., то остальные писали художественные произведения о грядущем обществе, которые сегодня, задним числом, можно назвать футуристическими, хотя в английском языке этого слова не замечалось до 1915 г. Все эти люди действовали вопреки Аристотелю, который писал: «Никто не в состоянии поведать то, чего еще не произошло. Если есть какой-то рассказ, он будет о прошедших событиях, воспоминание о которых должно помочь слушателям планировать будущее».

Первым истинным футуристом в азимовском смысле этого слова был Жюль Верн. В 1860-е гг., когда поезда с пыхтящими паровозами неторопливо двигались по рельсам и парусные корабли только-только уступали дорогу пару, он мог представить себе машины, способные двигаться под водой, в небесах, к центру Земли и к Луне. Мы сказали бы, что этот человек обогнал свое время, — по своему сознанию и чувствительности он походил скорее на человека более позднего времени. Эдгар Аллан По тоже опередил свое время. Викторианский математик Чарльз Бэббидж[43] и его протеже Ада Лавлейс[44], подготовившие почву для современных компьютерных вычислений, обогнали свое время. Жюль Верн настолько сильно обогнал его, что так и не смог найти издателя для своего самого футуристического романа «Париж в XX веке» (Paris au XXe siècle) — антиутопии, в которой изображались автомобили с газовыми двигателями, бульвары, залитые светом не менее ярким, чем солнечный, и война, которую вели при помощи машин. Роман, написанный от руки в пожелтевшем блокноте, обнаружили в 1989 г., когда слесарь вскрыл фамильный сейф, долгое время простоявший запечатанным.

Следующим великим футуристом был сам Уэллс.

Сегодня мы все футуристы.

3. Философы и макулатура

— Путешествия во времени?! Вы хотите, чтобы я поверил в такую чепуху?

— Да, правда, это сложная концепция.

Дуглас Адамс, «Пиратская планета», сериал «Доктор Кто» (Doctor Who), 1978 г.

Путешествия во времени в том виде, как описали их Уэллс и его многочисленные последователи, сегодня всюду, но на самом деле их не существует. Их не может быть. Когда я так говорю, мне начинает казаться, что я — Филби.

— Но ведь это просто парадокс, — говорит Редактор.

— Это противоречит разуму, — говорит Филби.

Критики 1890-х гг. считали так же. Уэллс заранее знал, что так будет. Когда его книга «Машина времени» наконец вышла из печати весной 1895 г. и стала продаваться в Нью-Йорке у Генри Холта за 75 центов и в Лондоне у Уильяма Хайнеманна за два шиллинга шесть пенсов, критики хвалили ее за отличный сюжет: «фантастическая история»; «шокирующий и необыкновенный рассказ»; «мастерство пугающих выдумок»; «откровенно выше среднего уровня для таких причудливых произведений»; «стоит прочитать, если вам нравятся небылицы» (это последнее из New York Times). Они отмечали в книге очевидное влияние темного романтизма, Эдгара Аллана По и Натаниэля Готорна. Кто-то фыркал: «Мы с некоторым трудом различаем смысл подобных экскурсов в будущность».

Мало кто из критиков отнесся к Уэллсу всерьез и дал себе труд проанализировать его фантастическую идею с позиции логики. Те, кто это сделал, сочли ее нелогичной. «Невозможно попасть в будущее иначе, чем дождавшись его, — писал Израэл Зангвилл[45] в Pall Mall Magazine, строго грозя пальцем. — Можно только сесть и смотреть, как оно наступает». Зангвилл, и сам иногда писавший романы и юмористические рассказы, — кстати, вскоре ему предстояло стать знаменитым сионистом, — считал, что очень хорошо понимает время. Он отчитал автора:

На самом деле никакого Путешественника во Времени не существует, мистер Уэллс, за исключением самого Папаши Времени. Да и время, вместо того чтобы служить четвертым измерением пространства, безостановочно движется сквозь пространство, повторяя себя колебаниями все дальше и дальше от первоначальной точки события; звучащая панорама, движущаяся сквозь Вселенную через бесконечность, последовательность звуков и образов, которые, раз возникнув, не в состоянии исчезнуть…

(Зангвилл, очевидно, читал По: колебания, бесконечно расширяющиеся в атмосфере — «ни одна мысль не может пропасть», — и это описание тоже плывет в вечность.)

…Но лишь движется вперед и вперед от точки к точке, навечно внесенная в сумму вещей, сохраненная от уничтожения бесконечностью пространства и вечно видимая и слышимая глазу или уху, которым выпало путешествовать параллельно с ней.

Несмотря на все претензии, Зангвилл не мог не восхититься «блестящим повествованием» Уэллса. Он проницательно заметил, что в «Тысяче и одной ночи» тоже используется своего рода предтеча машины времени: волшебный ковер-самолет, преодолевающий пространство. При этом Зангвилл даже в 1895 г., кажется, лучше, чем сам Уэллс, понимал некоторые занятные последствия путешествий во времени — парадоксы, как вскоре станут говорить.

«Машина времени» направлена в одну сторону — вперед. Подразумевается, что машина Уэллса могла путешествовать и в прошлое — достаточно было повернуть рычаг в обратную сторону, — но Путешественника во Времени прошлое не интересовало. И это хорошо, замечает Зангвилл. Представьте только, какие сложности с этим связаны. По нашему прошлому не шатались никакие путешественники во времени. Прошлое, в котором был бы Путешественник во Времени, было бы другим прошлым, новым прошлым. Все это было достаточно трудно выразить словами:

Если бы он отправился назад во времени, то воспроизвел бы прошлое, которое, по крайней мере в том, что касается его собственного в нем появления с новоизобретенной машиной, было бы ex hypothesi[46], недостоверным.

Да, и еще проблема встречи с самим собой. Зангвилл был первым, кто это заметил, но, безусловно, не последним:

Если бы он вернулся к собственной прошлой жизни, ему пришлось бы существовать одновременно в двух видах, разных по возрасту, — подвиг, который даже сэру Бойлу Рошу показался бы трудным.

(Его читателям Рош был знаком как ирландский политик, который сказал: «Мистер спикер, невозможно, чтобы я мог находиться в двух местах одновременно, разве что я был бы птицей»[47].)

Рецензенты пришли и ушли, и вскоре в игру вступили философы. Обратив впервые внимание на путешествия во времени, эти достойные люди почувствовали себя неловко, как может чувствовать себя симфонический дирижер, завороженно слушающий шарманку, не в силах оторвать глаз от шарманщика. «Поверхностный пример, извлеченный из современной художественной литературы», — писал профессор Колумбийского университета Уолтер Питкин в 1914 г. в Journal of Philosophy. Какие-то события назревали в физике — царстве, где время было измеримой и абсолютной величиной, которую все фамильярно именовали t, — и философов это тревожило. В первые годы нового века, когда они только обратились к теме времени, у них был по существу всего один противник, с которым нужно было бороться: молодой француз Анри Бергсон[48]. Уильям Джеймс в США, который в других обстоятельствах мог бы спокойно почивать на лаврах «отца психологии», нашел в Бергсоне источник новой энергии. «Именно чтение его работ придало мне храбрости, — сказал Джеймс в 1909 г. — Если бы я не читал Бергсона, то, вероятно, и сейчас еще марал бы втайне от всех бесконечные страницы в надежде свести концы с концами там, где они вообще не должны сходиться». (К этому он добавил: «Должен признаться, что оригинальность Бергсона настолько велика, что многие его идеи ставят меня в совершенный тупик».)

Бергсон просит нас припомнить, насколько искусственно представление о пространстве как о пустой однородной среде — то самое абсолютное пространство, которое ввел Ньютон. Это создание человеческого интеллекта, замечает он: «С тем же успехом мы можем сказать, что человек обладает особой способностью восприятия или постижения пространства без этого качества». Возможно, физикам это абстрактное пустое пространство полезно для расчетов, но давайте не будем делать ошибки и путать его с реальностью. В случае времени это еще более важно. Когда мы измеряем время механическими часами, когда строим графики, откладывая время по оси, то легко можем попасть в ловушку и решить, что время — это всего лишь другая версия пространства. По Бергсону, время t — время физиков, порезанное на часы, минуты и секунды, — превращало философию в тюрьму. Он отвергал все незыблемое, абсолютное, вечное и приветствовал движение, процесс, превращение. Для Бергсона философский анализ времени был неотделим от нашего человеческого опыта в нем: от наложения психических состояний, переходов от одного состояния к другому, которые мы воспринимаем как протяженность во времени — la durée.

Он всегда разделял время и пространство, не смешивая одно с другим: «Время и пространство начинают переплетаться, только когда то и другое становятся выдуманными». Он видел во времени, а не в пространстве, самую суть сознания; а в протяженности, в гетерогенном притоке мгновений — ключ к свободе. Философам вот-вот предстояло вслед за физиками ступить на новый путь — и оставить Бергсона позади, но пока он был невероятно популярен. Его лекции в Коллеж де Франс собирали толпы народа, на его свадьбе присутствовал Пруст, а Джеймс называл его волшебником. «Нырни тогда обратно в поток, — восклицал Джеймс. — Обратись к ощущению, этой плотской вещи, которую рационализм всегда подвергал поношению». В этом его путь разошелся с физикой.

Реально существует не то, что сделано, но то, что делается. Сделанное мертво… Философия должна искать именно такое живое понимание движения реальности, а не следовать за наукой в тщетных попытках склеить воедино фрагменты их мертвых результатов.

Питкин, похоже, чувствовал, что должен спасти несчастных физиков от неистовых атак Бергсона. Журнал Time однажды, в краткий миг славы, охарактеризовал Питкина как «человека множества идей, в том числе нескольких крупных». Он был членом-основателем недолго просуществовавшего движения, называвшего себя новым реализмом. В очерке 1914 г. Питкин заявил, что ему нравятся некоторые «выводы» Бергсона, облил презрением «весь его метод», в особенности отказ от научного прогресса в пользу психологического самоанализа. Питкин предложил разобраться в головоломке пространства-времени средствами логического доказательства. Он готов был принять все эти любимые физиками t, tʹ и tʹʹ, но при этом доказать раз и навсегда, что время отличается от пространства. Обратите внимание: мы можем двигаться туда и сюда в пространстве, но не во времени. Или, скорее, мы можем двигаться во времени, но не свободно: «нечто движется во времени только вместе со всем остальным». И как он собирался это доказывать? Самым неожиданным образом:

Чтобы доказательство было как можно проще, я представлю его в форме серьезного критического разбора одного из дичайших полетов литературной фантазии, которой предается известный специалист по таким полетам Г. Дж. Уэллс. Я говорю, конечно, о его забавной миниатюре, о «Машине времени».

Это был первый, но не последний случай, когда «забавная миниатюра» мистера Уэллса навязчиво обратила на себя внимание этого досточтимого журнала.

«Невозможно прыгнуть назад в XIII столетие, как и человек того периода не может прыгнуть в наше, — писал Питкин. — Мистер Уэллс предлагает нам вообразить человека, который покоится в пространственных измерениях, но движется относительно времени этого пространственного поля. Очень хорошо! Попробуем сыграть в эту игру всерьез. Что мы обнаруживаем? Нечто весьма и весьма тревожное. Нечто такое, что, как я опасаюсь, сделает путешествия во времени очень непопулярными среди здравомыслящих людей».

Путешественник летит не сквозь абстрактное время (подобное чистому пространству геометра). Он летит сквозь реальное время. Но реальное время — это история, а история — это ход физических событий. Это последовательность действий, физических, физиологических, политических и прочих.

Хотим ли мы действительно пойти по этому пути? Нужно ли искать логические ошибки в фантастических выдумках?

Да, нужно. Авторам, описывающим путешествия во времени, хотя бы и в макулатурных журналах, предстояло в скором времени выработать правила и обоснования, которые сделали бы честь заправскому талмудисту. Что позволительно, что возможно, что вероятно — правила развивались и изменялись, но логику надо уважать. Мы вполне можем начать с профессора Питкина, человека множества идей, в том числе нескольких крупных, и его статьи в Journal of Philosophy.

Его аргументация не показалась бы слишком сложной типичному подростку — знатоку и поклоннику научной фантастики годов этак примерно 1970-х. Объективно говоря, он признает, что обычная человеческая интуиция при восприятии мира частенько не в состоянии до конца осознать странность реальности. Наука не устает удивлять нас. К примеру, что такое направление вверх? «Считалось невозможным „по самой природе вещей“, — отмечает он, — что Земля может представлять собой шар, так что люди на обратной стороне ходили бы вниз головами». (Он мог бы добавить, что Аристотелев здравый смысл открыл три, и никак не более трех, пространственных измерения: «Величина, делимая в одном измерении, есть линия, в двух — плоскость, в трех — тело, и, кроме них, нет никакой другой величины, так как три [измерения] суть все [измерения]».) Может ли быть, задается он вопросом, что путешествия во времени просто кажутся нам невозможными «из-за определенных предрассудков, которые мы питаем, или определенных фактов и приемов, с которыми мы пока безнадежно незнакомы?» Отбросим предрассудки. «Ответ, каким бы он ни был, несет с собой неизмеримые последствия для метафизики».

Поэтому Питкин применяет инструменты логики. Приведем его основные доводы.

— Когда машина времени несется сквозь годы, все стремительно стареет, так что и человек в машине тоже должен был бы стареть. «Государства поднимаются и рушатся, ураганы налетают, разрушают и стихают, здания возводятся трудом и сгорают в пламени внезапной войны и т. д.». Что же до нашего туриста, то его одежда в полном порядке, а сам он не постарел ни на день. «Как это возможно? Если он прошел сквозь сотню тысяч поколений, то почему его возраст не соответствует той же сотне тысяч поколений?» Здесь очевидное противоречие: «Первое противоречие из всех».

— Время идет с определенной скоростью, и скорость эта должна быть одинаковой для всех и всюду. «Два объекта или системы» не могут иметь «разные скорости перемещения или изменения во времени» — очевидно, Питкин едва ли знал, какую дьявольщину готовит в Берлине Альберт Эйнштейн.

— Путешествие сквозь время должно подчиняться законам арифметики, так же как путешествие сквозь пространство. Посчитайте: «Пересечь миллион лет за несколько дней — то же самое, что проехать тысячу миль за один дюйм». Тысяча миль не равна одному дюйму, следовательно, миллион лет не может равняться нескольким дням. «Ну разве автор не противоречит здесь самому себе, как если бы говорилось, что вы или я можем добраться из Нью-Йорка до Пекина, не продвинувшись дальше собственной входной двери?»

— Путешественник во времени наверняка натыкался бы на разные вещи. Пример: скажем, он выезжает из своей мастерской в некую будущую дату, 1 января 1920 г. Пока его нет, его покинутая жена продает дом. Его сносят. На месте мастерской образуется куча кирпичей. «Но где же, где наш путешественник? Если он остается на том же месте, то он вместе со своей драгоценной машиной, конечно, оказывается под тонной кирпичей… Это, мы утверждаем, в высшей степени некомфортно для туриста. Получается, что он и кирпичи взаимно проникают друг в друга».

— Если посмотреть с астрономической точки зрения, то необходимо учитывать также небесное движение. «Путешественник, который движется только во времени и совсем не движется в пространстве, должен внезапно обнаружить себя висящим в пустом эфире, поскольку Земля просто выкатилась из-под него».

Невозможно, заключает философ. Никто не в состоянии путешествовать в будущее или прошлое на машине времени мистера Уэллса. Мы должны каждый день своей жизни находить другие способы разобраться с прошлым и будущим.

Нам нет нужды защищать мистера Уэллса, ведь он вовсе не собирался провозглашать новую физическую теорию. Он не верил в путешествия во времени. Машина времени была условным приемом — волшебной пылью, помогающей согласному на то читателю отбросить недоверие и погрузиться в историю. (Не забывайте, что все ученые объяснения в книге были всего лишь псевдонаучными разглагольствованиями.) Лишь по чистому совпадению тарабарщина Путешественника во Времени так хорошо легла на новые революционные представления о пространстве-времени, появившиеся в физике лет на десять позже. За исключением того факта, разумеется, что это было вовсе не совпадение.

Уэллс много работал, чтобы сделать свою тарабарщину правдоподобной. В итоге эта первая технология путешествий во времени оказалась достаточно надежной. Мало того, он предвидел полунаучные возражения Питкина, как и некоторые другие. К примеру, Доктор говорит о том, что пространство отличается от времени тем, что мы свободно движемся сквозь одно, но не сквозь другое.

«А вы так уверены в том, что мы можем свободно двигаться в пространстве? — возражает ему Путешественник во Времени. — Правда, мы можем довольно свободно пойти вправо и влево, назад и вперед… Ну а как насчет движения вверх? Сила тяготения ограничивает нас в этом». Конечно, в XIX веке это было более верно, чем в XXI. Мы уже привыкли к возможности носиться туда и сюда во всех трех наших измерениях, но прежде возможности путешествий в пространстве (как мы могли бы это назвать) были более ограниченны. Железные дороги и велосипеды оставались новинкой. То же можно сказать о лифтах и аэростатах. «Но до аэростатов, — говорит Путешественник во Времени, — кроме неуклюжих прыжков и лазанья по неровностям земной поверхности, у человека не было иной возможности вертикального движения». То, что аэростат делает для третьего измерения, машина времени, возможно, делает для четвертого.

Наш герой представляет свой миниатюрный прототип машины времени как сплав науки и магии: «Вы обратите внимание, что она выглядит исключительно неправильно, а вокруг этого стержня заметно какое-то странное мерцание, как если бы он каким-то образом был не совсем реален». Поворот крохотного рычажка со свистом отправляет эту штуковину в пустоту. Теперь Уэллс ожидает от реалистов следующего возражения. Если машина времени отправилась в прошлое, то почему они не видели ее в пути (она же там проходила!), когда заходили в эту комнату в прошлый четверг? А если в будущее, то почему ее больше не видно, ведь она прошла через все последовательные мгновения? Объяснение дается на псевдопсихологическом жаргоне. «Это подпороговое восприятие, — говорит Путешественник во Времени. — Знаете, разреженное восприятие». По той же причине вы не видите спицы вращающегося велосипедного колеса или летящую пулю. («Конечно, — отвечает Психолог. — Я должен был догадаться».)

Аналогично, Уэллс предвидел возражение Философа о том, что путешественник рискует столкнуться с грудой кирпичей и другими неожиданными изменениями ландшафта. «Пока я с огромной скоростью мчался по времени, это не имело значения, я находился, так сказать, в разжиженном состоянии, подобно пару, скользил между встречавшимися предметами!» Просто, если сформулировать таким образом. Остановка в неподходящем месте, однако, была бы опасна. И невероятно интересна.

Но остановка означала, что я должен молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция — возможно, мощный взрыв, после которого я вместе с моим аппаратом оказался бы по ту сторону всех измерений, в неизвестности.

Уэллс установил правила, и всем путешественникам во времени приходится с тех пор им следовать. Или если не следовать, то по крайней мере объяснять отступление от них. Джек Финней так сказал об этом в рассказе про путешествие во времени, напечатанном в газете Saturday Evening Post в 1962 г.: «Существует опасность, что человек может появиться во времени и месте, которое уже занято… Тогда весь он окажется смешан с другими молекулами, что было бы неприятно и ограничило бы его свободу». Популярны также взрывы. Филип Дик писал в 1974 г.: «…Опасность при обратном входе оказаться не в фазе пространственно и столкнуться до самого молекулярного уровня с двумя касающимися объектами… Вы же знаете, „никакие два объекта не могут занимать одно и то же пространство в одно и то же время“». Наконец-то идеальное дополнение максимы «никто не может находиться в двух местах одновременно».

Уэллс никак не обосновал тот факт, что Земля в его романе ведет себя как неподвижная точка в космосе. Не беспокоился он и о том, откуда его машина времени получает энергию для путешествий. И в этом он тоже оказался основателем традиции. Даже велосипеду нужен седок, который крутил бы педали, но машины времени всегда пользуются неограниченными запасами бесплатного топлива — милостью Вселенной.

У нас было целое столетие, чтобы подумать об этом, но по-прежнему приходится время от времени напоминать себе, что путешествий во времени не бывает. Это штука невозможная, как и подозревал Уильям Гибсон, — волшебство из того же разряда, что и способность укусить себя за локоть. Но когда я говорю это одному известному физику-теоретику, он смотрит на меня с жалостью.

— Путешествие во времени — не проблема, — говорит он. — По крайней мере, если вы хотите попасть в будущее.

— Ну да, конечно, вы имеете в виду, что все мы и так движемся вперед во времени?

— Нет, — отвечает физик, — не только это. Путешествия во времени — это несложно! Эйнштейн показал, как это делать. Для этого нужно всего лишь приблизиться к черной дыре и ускориться до околосветовой скорости. И добро пожаловать в будущее.

Смысл его инструкции состоит в том, что и ускорение, и гравитация[49] релятивистски замедляют ход часов, так что на космическом корабле вы можете постареть на год или два и вернуться домой через столетие после старта, чтобы жениться на собственной правнучатой племяннице (как это делает Том Бартлет в романе Роберта Хайнлайна 1956 г. «Время звезд» (Time for the Stars)). Это доказано. Спутникам системы GPS в точнейших расчетах приходится компенсировать релятивистские эффекты[50]. Но вряд ли это можно назвать путешествием во времени. Это растяжение времени (по Эйнштейну — Zeitdilatation). Это устройство для замедления старения[51]. И это дорога с односторонним движением. Ни о каком возвращении в прошлое речь не идет. Если, конечно, вы не сумеете отыскать кротовую нору.

«Кротовая нора» — словосочетание, которое придумал Джон Арчибальд Уилер для обозначения короткого пути сквозь перекрученную ткань пространства-времени — «ручку» многосвязного пространства. Каждые несколько лет кто-то из ученых попадает в заголовки новостей с заявлением о возможности путешествий во времени через кротовые норы — проходимые кротовые норы или, возможно, даже «макроскопические ультрастатичные сферически симметричные длинногорлые проходимые кротовые норы». Я считаю, что на этих физиков неявно, но очень существенно повлияло столетие научной фантастики. Они читали те же книги и выросли в той же культуре, что и все мы. Путешествия во времени у них в крови.

Мы добрались до того момента в истории культуры, когда главными сомневающимися и опровергателями стали подлинные творцы и участники путешествий во времени — сами авторы научной фантастики. «Совершенно невозможно даже теоретически», — объявил Айзек Азимов в 1986 г. Он не счел нужным даже подстраховаться.

Это невозможно и никогда не будет сделано. (Если вы принадлежите к романтикам, считающим, что ничего невозможного нет, я не буду с вами спорить, но надеюсь, вам не придет в голову ждать затаив дыхание, когда такая машина будет построена.)

Кингсли Эмис[52], оценивая в 1960-е гг. литературную культуру научной фантастики, считал, что говорит очевидные вещи, утверждая: «Путешествия во времени, к примеру, невозможны». Поэтому практики жанра прибегают к какому-то варианту уэллсовской тарабарщины — «аппарату псевдологики». Или чем дальше, тем больше просто верят, что их читатели отбросят сомнения. И получается, что писатели-фантасты по-прежнему готовы считать будущее открытым, а все вокруг, включая физиков и философов, склоняются к детерминизму. «Остается только радоваться, что у нас есть литературная форма, которую интересует будущее, — писал Эмис, — и которая готова считать переменными те величины, которые мы обычно принимаем за константы».

Что касается самого Уэллса, то он продолжал разочаровывать своих поклонников[53]. «У читателя появилось невнятное ощущение разных грандиозных вещей, — сказал он в 1938 г. — Эффект реальности получить несложно. Достаточно подсунуть пару каких-нибудь неожиданных устройств, и дело в шляпе. Это такой фокус». (Он тогда только что вернулся в Лондон после турне по семи американским городам и чтения цикла лекций под общим названием «Организация всемирного мозга» и считал необходимым открещиваться от особых футуристических способностей: «Бесполезно делать вид, что я пророк. У меня нет ни магического кристалла, в который можно смотреть, ни способности к ясновидению».)

Посмотрим еще раз, как делался этот фокус:

…Пляшущие тени на стенах. Мы шли за ним, удивленные и недоверчивые, и увидели в лаборатории, так сказать, увеличенную копию маленького механизма, исчезнувшего на наших глазах. Некоторые части машины были сделаны из никеля, другие из слоновой кости; были и детали, несомненно, вырезанные или выпиленные из горного хрусталя. В общем, машина была готова. Только на скамье, рядом с чертежами, лежало несколько прозрачных, причудливо изогнутых стержней. Они, по-видимому, не были окончены. Я взял в руку один из них, чтобы получше рассмотреть. Мне показалось, что он был сделан из кварца.

— Послушайте, — сказал Доктор, — неужели это действительно серьезно? Или это фокус…

Для первых читателей Уэллса техника обладала особой убедительностью. Эта неопределенная машина вызывала у них такое доверие, какого не удостоилось бы никакое волшебство. Волшебство, в принципе, может включать в себя даже удар по голове, как в «Янки из Коннектикута», или магические пассы руками — перевод назад стрелок на часах. В мультфильме «Кот Феликс играет со временем» используются оба способа: Папаша Время скручивает свои часы назад до года 1 и каменного века и к тому же не забывает огреть бедного Феликса палкой по голове.

Еще до этого, в 1881 г., газетчик Эдвард Пейдж Митчелл напечатал анонимно в New York Sun рассказ «Часы, которые шли вспять» (The Clock That Went Backward). Старая тетушка Гертруда, похожая в своем белом пеньюаре и белом чепце на призрак, связана загадочными узами со старинными восьмифутовыми напольными часами. Часы, кажется, не работают — но однажды ночью, когда она заводит их в мерцающем свете свечи, стрелки начинают поворачиваться в обратную сторону, и тетушка падает замертво. Это становится поводом для философского комментария некоего профессора Ван Стоппа:

Ну и почему бы часам не пойти назад? Почему бы самому времени не развернуться и не двинуться обратно по своим следам?.. С позиции абсолюта последовательность, в которой будущее следует за настоящим, а настоящее за прошлым, совершенно произвольна. Вчера, сегодня, завтра. В природе вещей нет ни одной причины, по которой порядок не должен быть обратным: завтра, сегодня, вчера.

Если будущее отличается от прошлого, то что, если мы перевернем зеркало или пустим часы в обратную сторону? Может ли судьба вернуть нас к истокам? Может ли следствие повлиять на причину?

Часы, идущие в обратную сторону, вновь появились как движущая сила сюжета в рассказе 1919 г. «Сбежавший небоскреб» (The Runaway Skyscraper), подписанном псевдонимом Мюррей Лейнстер. Первое предложение его выглядит так: «Началась эта история в тот момент, когда часы на башне Метрополитен пошли задом наперед». Башня дрожит, клерки в офисах слышат зловещие скрипы и стоны, небо темнеет, наступает ночь, в телефонах слышится только треск статического электричества, и очень скоро солнце поднимается вновь, с необычной стремительностью — и на западе.

«Огромные бомбы и маленькие ядра», — кричит молодой инженер Артур, которого очень беспокоят долги. «Выглядит очень странно», — соглашается его секретарша Эстель, которой исполнился 21 год и которую беспокоила перспектива остаться старой девой. Ландшафт вокруг стремительно трансформируется, наручные часы у всех быстро-быстро крутят стрелки в обратном направлении, и, наконец, до Артура доходит.

«Не знаю, как это объяснить. Читали ли вы когда-нибудь Уэллса? „Машину времени“, к примеру?»

Эстель отрицательно качает головой.

«Как это сказать, чтобы вы поняли… — мужественно продолжает объяснять Артур. — Время — это тоже измерение, как длина и ширина».

Здание «отправилось назад в четвертом измерении», решает он. «Мы движемся назад во времени».

Истории такого рода множились. Появился еще один способ реализовать уэллсовский фокус: ввести в сюжет дьявола. «Высокий, эффектный, смахивающий на Мефистофеля мужчина, которого я встречал иногда в бильярдной» появляется в рассказе Макса Бирбома «Енох Сомс: воспоминание о 1890-х годах» (Enoch Soames: A Memory of the Eighteen-Nineties), напечатанном в иллюстрированном журнале Century в 1916 г. Енох Сомс — «тусклый» человечек, сутулый, с шаркающей походкой, неудачник литературного Лондона 1890-х гг. Его, как и некоторых других писателей, беспокоит, каким он останется в памяти будущих поколений. «Через 100 лет! — восклицает он. — Только подумайте! Если бы я мог тогда вернуться к жизни — всего на несколько часов…»

Разумеется, эта реплика — сигнал к появлению на сцене дьявола. Он предлагает сделку — усовершенствованный вариант сделки с Фаустом.

«Parfaitement, — говорит он с французским прононсом. — Время — всего лишь иллюзия. Прошлое и будущее, они так же всегда присутствуют в настоящем, как и настоящее, или, по крайней мере, они всегда, как вы говорите, „в двух шагах“. Я переключу вас на любую дату. Я спроецирую вас… Пуф! И все».

Дьявол, что называется, в курсе всех новинок: подобно остальным, он тоже читал «Машину времени». «Но одно дело — писать о невозможной машине, — говорит он, — и совсем другое — обладать сверхъестественной силой». Дьявол произносит «Пуф!», и бедняга Енох получает желаемое. Перенесенный в 1997 г., он материализуется в читальном зале Британского музея и направляется прямым ходом к ящикам каталога с буквой С. (Можно ли точнее и лучше оценить литературную репутацию?) Там он узнает свою судьбу. Енох Сомс, читает он, это воображаемый персонаж в рассказе язвительного писателя и карикатуриста по имени Макс Бирбом[54], написанном в 1916 г.