Помоги проекту - поделись книгой:
Б.В. Пилат
Две тайны Христа
Издание второе, переработанное и дополненное
Предисловие
Прошедшие две тысячи лет скрыли предмет наших поисков — даты рождения и смерти основателя христианства. И вещи, которые иногда неизвестны нам, даже читающим и чтящим Библию, верующим, могут переворачиваться перед нашим взором, подобно гальке, катимой прибоем. Волны нашего разума способны на многое, они могут вести нас по неизведанным тропкам, и, подвергаясь только порывам своей интуиции, мы останавливаемся, неизвестно почему, именно в этом месте и начинаем копать, пока внезапно яркий алмаз не блеснет под лучами солнца. Иногда удача сопутствует нам, и мы встречаем алмазы крупной величины, чаще они оказываются совсем малыми, иногда просто пылью, но все равно это будет алмазная пыль.
Некий принцип, подобный бритве Оккама, позволяет не бояться множественности. Сущность всегда одна, а наслоения, варианты и подварианты нивелируют друг друга. Противоположностью этому является свет, собранный и расщепленный призмой. Есть что-то невероятное в том, что белизна света, соприкоснувшись с призмой, распадается на такие разные красочные цвета радуги. Радуга библейских текстов, толкования, отрывки, апокрифы, а в последние годы и кумранские рукописи обогатили спектр новыми красками, радуга стала ярче и многоцветнее. Мы попытаемся собрать лучи и направить их на призму, чтобы получить белый — истинный свет. Надо верить, что у нас это получится.
Словно реставраторы, стоим мы перед прекрасной Картиной. Краски ее потускнели. Прошедшее время наслоило на нее мифы, впечатления и предания, оно набросило на это полотно тонкую липкую паутину, что придало ему очарование тайны.
Паутина Забвения, сотканная из нитей расплавленных звезд, надежно прикрывает Картину. Струны этой преграды, мерцающие, подобно тысячеглазому Аргусу, и пропадающие в бесконечности, как Млечный путь, играют созданную Творцом симфонию Времени, чарующую и призывную. Сотни, тысячи, десятки тысяч людей в разные эпохи пытались хоть на несколько мгновений прикоснуться к Вечности, Узреть, Осязать, Услышать… Уподобившись насекомым, лишенным разума, летели они к вечному и трепещущему пламени, преграда не смущала их. Зов Времени был сильнее страха, а паутина… она и есть паутина… И они застревали в ней, исступленно жужжа, иссушаясь и старясь. Насколько счастливее этих камикадзе были те, которые находили другие пути для самовыражения, для прославления своего «я». Они могли, к примеру, стоять на вершинах сияющих снежных гор, протягивая руки к небу, к солнцу, и кричать, кричать от восторга… Они могли выбирать…
Перед нами дилемма. Мы можем принять позицию Альберта Швейцера, утверждавшего, что подлинный Иисус настолько завуалирован легендами, что практически недоступен для нас[1]. Картина не подлежит реставрации.
Нам следует определиться: если мы не верим в подлинность Картины, зачем тратить время на ее реставрацию? Огромное количество материала, созданного за две тысячи лет, упрощает нашу задачу, но среди сотен гипотез и мнений всегда найдутся такие, которые будут кричать: «Это — миф, подделка!» И здесь, как и во многих других ситуациях, мы должны принять во внимание Нечто, некий тезис без всяких доказательств, иными словами, во главу угла должна быть поставлена вера. Мы верим, что Картину можно воссоздать. Это — наш риск, наш опыт, наш выбор.
Мы обязаны при этом сомневаться. Шаг за шагом мы преодолеваем наслоения времени, и красота древнего мира, подобно многоцветному вееру, раскрывается и закрывается перед нами. Иногда нам нужно набраться терпения и подождать, пока веер не развернется, есть моменты, когда необходимо поспешить, чтобы не упустить мысль, стремящуюся спрятаться в складках веера и оттуда начать корчить уморительные, смешные и не очень смешные рожицы. Поди поймай меня. Может быть, нам удастся набросить сеть на это верткое и скользкое порождение нашего разума, гибрид угря и обезьяны, но на поимку потребуются усилия… Это частные ситуации. Кольчуга решительности, которую мы надели перед великим походом, может со временем потерять блеск, но никакие сомнения не должны оставить на ней ни единой царапины. Это сомнения в существовании самой Картины, в том, что это не мистификация. Время накопило сотни подобных утверждений. Отбросим их… они — не предмет для полемики. Вера и очарование тайны будут нашими спутниками и проводниками. Они, например, вели Соломона Шехтера — первооткрывателя Каирской генизы, сказавшего: «Эта работа не для одного человека и не для одного поколения. Она будет занимать многих специалистов и в течение времени, значительно более долгого, чем одна жизнь. Однако, как говорится в старой поговорке: „Это не твой долг — завершить работу, но и не твоя воля — уклониться от нее“»[2].
Глава 1
Христос реальный
Любой материал, посвященный эпохе раннего христианства, должен основываться на одном из трех базисных факторов. Первый — евангелия не являются абсолютно достоверными документами и совершенно не пригодны для хронологии. Второй — все сведения, сообщаемые евангелистами, являются каноническими и не подлежат обсуждению. Третий — события, о которых идет речь в евангелиях, абсолютно реальны и достоверны, вместе с тем в евангелиях возможны отдельные неточности, вызванные различными причинами: а) ошибками, причем весьма незначительными, в особенности если это относится не к сущности событий, а к второстепенным фактам; б) на протяжении тысячелетий писцами, в особенности в первые века новой эры, могли быть внесены те или иные исправления или уточнения в текст, а затем уже эти новые трактовки были представлены в виде абсолютной истины; в) Вселенский Собор, который канонизировал даты рождения и смерти Христа, мог ошибиться.
Автор этих строк является горячим поклонником третьей версии по следующим причинам. Бессмысленно считать каноническими такие сведения, как рождение Христа во времена Ирода в 1 г. н. э. Одна информация исключает другую, поскольку год смерти Ирода — 4 г. до н. э. — не подлежит сомнению. Недостоверны, вернее, просто ошибочны сведения о первом муже Иродиады — Филипп им не был. Мужем ее дочери был, это точно. Можно приводить и другие примеры, но зачем? Задачей евангелистов была передача в мир информации о новом явлении — о приходе в мир сына Божьего, о его происхождении, общении с людьми, притчах, жизни и смерти. Не надо забывать, что ни господствующая языческая греко-римская идеология, ни ортодоксальная иудейская, из чрева которой родилось христианство, отнюдь не приветствовали появившегося «гадкого утенка». Потребовались столетия, прежде чем он превратился в лебедя (одну из самых мощных мировых религий). И евангелисты, выступая в качестве подвижников нового светлого течения, были очарованы его прагматизмом, а также одновременно сложностью и ясностью. Жизнеутверждение, искоренение грехов, вера — вот предмет их исследований. Они не историки — они певцы нового. Естественно, каждый из евангелистов стремился передавать самую достоверную информацию, которой располагал. Да и смешно думать, что они могли бы писать о Богочеловеке, в чью божественную сущность искренне верили, в плохих тонах. Конечно нет. Все евангелия проникнуты духом восторга и почтения к Учителю.
Притчи сами по себе фантастичны. Смиренье, возможность последующей жизни с ее наградами и наказаниями — вот основа новой религии. Хронология — это только фон. Но фон, начертанный рукой истории, составляет неотъемлемую часть Картины, без него нет живописи, поэтому, собственно, занимаясь фоном, мы можем лучше прояснить события двухтысячелетней давности.
Мы не берем под сомнение ни одно событие земного существования Христа, приведенное в евангелиях. Факты есть факты, люди, описывающие картину жизни с любовью, желают быть предельно объективными. Да, собственно, подобный взгляд на события избавляет нас от необходимости вдаваться в дискуссию об отсутствии информации о юных годах Христа. Три причины — основа для этого. Первая — евангелистов интересовал сам Христос, причем зрелый Христос и его учение. Вторая — в иудейской хронологии в отличие, например, от «Анналов» Тацита, где сведения практически все датируемы и описаны последовательно, принято наиболее яркие события описывать крупными мазками. Иосифа Флавия мало интересуют детали. Например, Флавий посвятил очень много страниц жизнеописанию Ирода, но для детских лет места не нашлось. Что же тогда говорить о Христе, о котором Флавий и вовсе пишет без энтузиазма. Евангелисты, как мы увидим позднее, этими фактами вообще не располагали.
Следующее соображение может быть легко оспорено, но пройти мимо него было бы некорректно. Следует помнить, что в детские и юношеские годы Иисус мало чем отличался от своих сверстников. Он просто учился и созерцал. Прагматичных иудеев трудно было изумить одаренностью ребенка, для этого требовалось нечто большее, чем чудо, а еще лучше чудо в виде врачевания, ибо это — фактор, оказывающий максимальное воздействие на человеческую психику. Еще более весомо, если это чудо будет подкреплено притчами, изумительными, иногда иносказательными. Важно и воздействие личности на людей. Легко согласиться с тем, что божественная сущность может быть, вернее, есть в ребенке. Далай-ламу, к примеру, выбирают в детском возрасте. Но одно дело божественная сущность. Нечто другое — увлечь за собой толпу. Ребенку это не под силу. Недаром все основатели великих религий делали это в зрелом возрасте. И, наконец, последнее: в силу ряда причин достоверных сведений о жизни молодого Христа не сохранилось. Поэтому в канонических евангелиях об этом ничего не написано. В апокрифах могут быть факты, подвергаемые сомнению, в канонических изданиях — нет. Конечно, отсутствие информации о большей части жизни Христа очень обедняет хронологию, но, как говорится, чего нет, того нет.
Еще одна особенность нашей идентификации — это проблема созвучия. В подтверждение возможности этой проблемы можно привести пример расшифровки Юрием Кнорозовым рукописей майя. Нас здесь интересуют не достоверность или недостоверность его расшифровки, а совсем другое: гениальная догадка Кнорозова состояла в том, что он обратил внимание на человеческие качества писца и диктовавшего ему инквизитора. Писец трансформировал услышанное в понятную ему форму изложения. Но эта трансформация исказила суть сказанного. То же самое и в нашем случае. Чтобы выяснить истинный смысл изложенного, мы будем пользоваться любой возможностью, даже интонациями, которые нельзя не уловить в подтексте того или иного стиха евангелий, и постараемся как можно точнее воспроизвести картину тех далеких событий.
По-видимому, наше обращение к расшифровке рукописей майя носит слишком абстрактный характер. Мы могли бы сослаться на многочисленные интерпретации и комментарии текстов Ветхого Завета, где дискутируются вопросы о дубликате, возникающих при переписывании текстов, о повторениях книжников, об особенностях и возможных искажениях текстов, возникающих при переводах. Обратимся к более поздним текстам.
Речь идет о Евангелии от Псевдо-Матфея, где в главе 14 младенец Иисус представляется нам лежащим в яслях «меж двух животных» — волом и ослом, стоявших в стойле, как гласит легенда. На деле же речь идет о банальном промахе переводчика одного места у «малого» пророка Аввакума из греческого текста Септуагинты (3:2), где мы читаем, что будущий спаситель Израиля заявит о себе меж двух эпох, т. е. в наше время, в наши дни: для родительного падежа множественного числа слов «животное» и «эпоха» греческий язык имеет одну форму. В латинском же переводе это место передано как «среди двух животных»[3].
Писания или тексты, вошедшие в Новый Завет, восходят не ранее чем к IV в., Мураториев канон датируют последними десятилетиями II в. Естественно, что многочисленные тексты, циркулировавшие в раннехристианских общинах, создаваемые и передаваемые на основе устных традиций, переписываемые многократно, разнились между собой. Об этом, к примеру, свидетельствует Цельс: «(Неудивительно поэтому, что) некоторые из верующих, как бы в состоянии опьянения, доходят до того, что налагают на себя руку, трижды, четырежды и многократно переделывают и перерабатывают первую запись евангелия, чтоб иметь возможность отвергнуть изобличения»[4].
Не признавать возможность неточностей либо канонизировать тексты Нового Завета было бы безусловной ошибкой. Такая позиция заводит любое объективное исследование в тупик, лишая его всякой логики. В то же время осмысление и корректировку канонических текстов необходимо проводить с величайшей осторожностью, поскольку очень легко «с водой выплеснуть и ребенка».
«Критиканство» текстов без должных доказательств создает иллюзию объективности и вседозволенности, оставляя впечатление полной безнадежности какого-либо интеллектуального прорыва через две тысячи лет.
По существу, мы вступаем на путь между Сциллой и Харибдой: «полная канонизация» — «абсолютное отрицание». При благожелательном подходе краткость или вековая «шероховатость текста» может быть легко интерпретирована «без покушений на устои» и отреставрированная фраза предстанет перед нами во всей своей первозданной красе и информативности. В качестве иллюстрации рассмотрим небольшой эпизод въезда Иисуса в Иерусалим. Анализ этой ситуации очень поучителен.
«Сказав им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдите ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко Мне… „Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной“. Привели ослицу и молодого осла и положили на них одежды свои, и Он сел поверх их» (Мф. 21:2,5,7).
«И говорит им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; входя в него, тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого никто из людей не садился; отвязав его, приведите. Они пошли и нашли молодого осла, привязанного у ворот на улице, и отвязали его. И некоторые из стоявших там говорили им: что делаете? зачем отвязываете осленка? И привели осленка к Иисусу, и возложили на него одежды свои: Иисус сел на него» (Мк. 11:2,4,5,7). Иоанн, по существу, дублирует Марка. «Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: „Не бойся, дщерь Сионова! Се, Царь твой грядет, сидя на молодом осле“» (Ин. 12:14–15).
Очевидно, что перед нами дилемма. Иисус въехал в Иерусалим либо на одном осле, либо на ослице, сопровождаемой осликом. Попытка интегрировать эти сведения приводит к совершенно невразумительным результатам[5].
Э. Ренан и Ф.В. Фаррар полагают, что Иисус въехал в Иерусалим на ослице и осленке. А. Мень считает, что на одном осле. Давайте определимся и мы.
«Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не придет Примиритель, и Ему покорность народов. Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей. Моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние свое. Блестящи очи его от вина, и белы зубы от молока» (Быт. 49:10–12).
«…Пусть приведут тебе рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка, (и) на которой не было ярма» (Числ. 21:2).
«…Старейшины города того, который будет ближайшим к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали, (и) которая не носила ярма, и пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине…» (Втор. 21:3–4).
«Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима, се, Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (Зах. 9:9).
Нам понятно, что идея телицы, на которой не было ярма, перекликается с неразработанной долиной и является символом чистоты и непорочности. Перенос этого символа Марком и повтор его Иоанном применительно к особенностям посещения Иисусом Иерусалима просто нереален. Невозможно торжественно и размеренно въехать в город на необъезженном молодом осле. Матфей и не скрывает того, что его стих заимствован у Захарии. Образ Иисуса, торжественно въезжающего в город по дороге, устланной зелеными ветками, на которую многочисленная толпа бросала одежды, цветы, несомненно, производил огромное эмоциональное впечатление. Давно уже иерусалимские иудеи, очень далекие от восторженности, не встречали так никого. При въезде префектов народ разбегался, соблюдая принцип «от греха подальше», первосвященник практически не покидал город, да и его конформистские настроения не вызывали любви толпы. А тут огромный контраст. Может быть, в день свадьбы Ирода и Мариамны Иерусалим торжествовал в первый раз…
Матфей, пораженный величественностью момента, аллегоризирует этот незаурядный момент, придавая ему характер воплощенного пророчества Захарии. Пылкое воображение молодого человека видит перед собою двух животных. Эмоции захлестывают его. Марк — очевидец событий, он молод, он не столь эмоционален, он более точен, но окрас непорочности и торжественности довлеет над моментом, который он описывает. А прав и одновременно поэтичен Иоанн. Совмещение пророчества Захарии с реальностью происходит у него безболезненно.
Дуализм мнений и необъективная критика будут зачастую сопутствовать нам. Так, А. Донини пишет: «Голубка, которая опускается на Иисуса как Дух Божий в момент крещения, была животным самаритян, ненавистного и презираемого евреями племени, к членам которого относились как к чужестранцам и еретикам»[6].
Подобная информация, поданная тенденциозно, совершенно искажает представление, что любовь самаритян к голубям противоречит тому, что их почитали в Иудее. Сравним: «И чтобы принести в жертву, по реченному в Законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных» (Лк. 2:24). «Пришли в Иерусалим. Иисус, вошед в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул…» (Мк. 11:15). У евреев, рассеянных по свету долгое время, в памяти оставались два могучих кедра, растущих на Елеонской горе и дающих убежище стаям голубей (Иерусалимский Талмуд, Тааниг, 4:8).
Сомнения в том, что Иисус мог держать в руках монету с изображением императора, лишены всякого основания. Чеканной монеты у израильтян не было до позднейшего времени, а именно до периода Маккавеев. Симон Маккавей, избранный первосвященником 18 элула (августа) 140 г. до н. э., сразу же велел чеканить монету (1 Макк. 15:6), и с этого времени до нас дошло много монет, которые можно видеть в музеях. На лицевой стороне маккавейских сиклей значится: «Святой град Иерусалим» или «Симон, князь Израиля», а на другой — год со времени освобождения. В соответствии с религиозной традицией изображений людей или животных на монетах быть не могло. Однако Иудея находилась в центре торговых путей и, независимо от желания ортодоксов, широко пользовалась монетами других стран. После вавилонского плена между иудеями вошли в употребление персидские червонцы, так называемые дарики, с изображением на лицевой стороне царя с копьем в правой руке и луком в левой руке и на обороте — неправильного четырехугольника. Эти дарики, или, по-еврейски, даркманы, стали впоследствии известны под названием драхм (1 Езд. 2:69 и др.). При римлянах также чеканились сикли (я-шекели), на которых с лицевой стороны выбивалось изображение того или иного императора, а на обороте — женщина под деревом с надписью по сторонам: «Judaca capta» (Плененная Иудея)[7].
Подобных примеров можно привести множество. Видимость объективной критики при ограниченной информативности создает великолепный фон для измышлений и критиканства. Но при желании мы поймем, что срок в две тысячи лет — вовсе не препятствие, чтобы в полном масштабе оценить явление Христа и христианства.
Истина редко бывает очевидной. Бессмысленно опираться на библейские источники как на справочные пособия, в особенности это относится к хронологии событий. Только детальный анализ и сопоставление фактов могут привести к подлинным знаниям.
Очень характерен следующий стих Деяний, относящийся к событиям 27–33 гг. (по разным датировкам). «Ибо незадолго пред сим явился Февда, выдавая себя за какого-то великого, и к нему пристало около четырехсот человек, но он был убит, и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли» (Деян. 5:36). Аналогично у Флавия: «Во время наместничества Фада в Иудее некий Февда, обманщик, уговорил большую массу народа забрать с собою все имущество и пойти за ним, Февдой, к реке Иордан. Он выдавал себя за пророка и уверял, что прикажет реке расступиться и без труда пропустить их. Этими словами он многих ввел в заблуждение. Однако Фад не допустил их безумия. Он выслал против них отряд конницы, которая неожиданно нагрянула на них, многих из них перебила и многих захватила живьем. Остервенившись, воины отрубили самому Февде голову и повезли ее в Иерусалим. Это было все, что случилось выдающегося у иудеев во времена наместничества Куспия Фада» (И.Д. 20:5.1).
Очевидно, что информация Деяний и Флавия совершенно идентична, по смыслу речь идет об одном и том же человеке. Оба автора относятся к Февде как к отступнику, смутьяну. С небольшими различиями: в Деяниях Февда — конкурент апостолам, у Флавия — просто отщепенец. Но достоверно известно[8], что прокуратор Куспий Фад управлял Иудеей в 44–46 гг. Если автор Деяний, описывая события примерно 20-23-летней давности, допускает ошибку более чем в 15 лет, о какой хронологической точности может идти речь? Однако у нас нет выбора, мы только отмечаем, что библейские авторы не ставили перед собой задачу точной фиксации тех или иных событий. Их неточности не дают нам оснований утверждать, что все синоптики ошибались, но усомниться в правоте отдельных псалмов, когда речь идет о хронологии, мы имеем право.
Эти сомнения будут нашими спутниками на протяжении всех глав, где мы будем искать истину.
Глава 2
Тайны
В литературе в разные эпохи муссировался вопрос о существовании Христа как индивидуума, ему приписывались синтетические черты, якобы свойственные многим лицам. Эта точка зрения или гипотеза, разумеется, может быть высказана, но не более того. Обоснования ей попросту нет.
Автор не является апологетом христианства. Христианство не нуждается в защите. Вопрос о существовании Христа как исторической личности давно решен. Д.С. Мережковский приводит обзор небиблейских источников, свидетельствующих об историческом Христе. Не так уж важно, найдем ли мы еще какое-то количество свидетельств или, наоборот, возможно, будет доказано, что тот или иной текст не вполне достоверен, цель этой книги иная. Служил ли образ реального исторического лица прототипом для библейского Христа, которому были приданы слова и притчи коллектива библейских авторов, либо исторический Христос был той самой яркой и цельной личностью, чей образ был запечатлен, с самыми ничтожными изменениями, его учениками и последователями? Попробуем и мы отвлечься от стандартного и обывательского понимания «ума» и заглянуть в Зазеркалье через ту тонкую паутину восприятия, которая отделяет гениальность (тоже вид безумия) от тривиальности.
Автор настоящей книги наблюдал становление нескольких классических научных школ и одной очень интересной и перспективной религиозной доктрины. Его наблюдения и размышления можно суммировать одним словом — «невозможно». Невозможно синтезировать и описать Учителя в четких подробностях и деталях, придав ему истинно земные и реальные черты. Теоретически можно представить, что проповеди или, по крайней мере, часть из них произносил один человек, а погиб на кресте другой; гипотетически это допустимо, но только гипотетически. Мог ли один человек или группа людей создать, выдумать, изобрести такую достоверную версию, мог ли убедить евангелистов в последующем воспользоваться ею, да и для чего? Для мистификации? Ведь никаких материальных и моральных выгод автор или авторы этой версии не получили. Если говорить о смерти Христа, то в сказаниях евангелистов она передана с таким обилием ярких деталей, что очень трудно представить, чтобы люди, не присутствовавшие при казни, могли описать всё в таких подробностях, с таким знанием римских обычаев. Рассуждения о том, что Рим стремился мирными способами удерживать власть в провинциях, не соответствуют ни характеру эпохи, ни стилю первых Цезарей — Юлия, Августа и Тиберия. Любой из них был жестким и прагматичным лидером и наряду с пряником — римским порядком твердо держал в руке кнут — смертную казнь и пользовался этим кнутом в полной мере даже по отношению к близким, не говоря об иноземцах.
Прокуратор или префект был волен принять любое решение во вверенной ему провинции. Если провинция более или менее исправно платила налоги и не бунтовала, то детали его правления Рим не интересовали. По-видимому, в психологии, так же как и в физике, существует запрет, аналогичный принципу Паули. И формулируется он следующим образом: «Не может быть для одной популяции единомышленников двух полноправных лидеров». Не может быть двух главных конструкторов в КБ, двух начальников в одной лаборатории, двух командиров в одном полку, двух проповедников в одной общине. Лидер всегда один. Можно запомнить, описать его образ, сделать это с любовью или ненавистью, но роль его помощников неизбежно переместится на второй план, а затем либо затухнет, либо исчезнет совсем. Останется только опора, стержень, основа. Конечно, ученики, сподвижники, разъезжаясь по свету, разносят весть, информацию о Наставнике, придавая его личности всё новые черты, достоверные и недостоверные, истинные и гротескные. Так было всегда, и так будет впредь, но никогда первое поколение не пойдет на подмену. Для них Учитель — это воплощение идеалов, мечта, может быть и неосознанная.
Именно сочетание кротости с жесткой реальностью, полное отсутствие лакировки событий и характера Христа придают евангелиям тот сказочно-реальный стиль, от которого совершенно невозможно оторваться, как от пушкинского «Лукоморья». Именно сказочная реальность Иудеи начала новой эры с мелкими городками, вечно спорящими и говорящими на разных языках иудеями и самаритянами, жителями Набатеи, римлянами, сирийцами, египтянами и представителями огромного множества других народов служила фоном и материалом сказаний. Можно подвергнуть компьютерному лингвистическому анализу стиль притч евангелистов и получить именно тот результат, на который рассчитываем. Да, они произносились одним человеком. Можно, можно, можно…
Мессия, мешиге, мешигинер — это слово, вернее, его трансформация сохранилась на иврите, перекочевала на идиш и заслуживает несколько отдельных строк. Лучше всего оно переводится как «блаженный». Но обращает на себя внимание достоверность и отсутствие лакировки действительности в трудах всех евангелистов.
В самом деле, пути иудейской и христианской вер разошлись в первые же несколько десятков лет после смерти Христа. Петр, принявший на себя бразды правления христианской общиной, ввел в проповеди и реализовал в жизни общины новый тезис огромной разрушительной силы — фактор Воскресения. Перевоплощение живого человека в Бога, в Святого Духа было слишком непонятно для Синедриона, для ортодоксальных иудеев. Существовали и многие другие требования, на которые традиционная иудейская религия никогда бы не пошла: например, отказ от обрезания, — однако здесь применимы фразы «можно спорить» или «возможны варианты».
Здесь же клубок противоречий не мог быть размотан, вариантов не было. Конечно, иудеи на протяжении десятков, сотен лет ждали Мессию, но их нетерпение было подорвано огромным количеством шарлатанов, четко улавливающих настроение масс. И эти самозванцы сделали прагматичным и недоверчивым и народ, и Синедрион. Вариант, когда Моисей получил на горе Синай свои десять заповедей и, спустившись, оповестил народ иудейский, что беседовал с Богом, теперь бы уже не прошел. За прошедшие тысячелетия прагматичность народа возросла во много раз. В нем не стало веры. Да, иудеи хотели Мессию, причем всем сердцем, но они хотели и того, чтобы Бог привел им этого Мессию. Он должен был буквально взять своего посланника за руки и представить его толпе, причем сделать это не единожды, подобное представление должно, к примеру, происходить в храме, и причем не один раз. Тогда упрямый и недоверчивый народ Израиля, возможно, поверил бы в Мессию, поверил бы и Синедрион. Конечно, были и другие пути развития событий, но все равно оставалось неясным, каким образом грозный и неразговорчивый Бог, не имеющий ни лика, ни имени, пожелал бы явить Мессию миру. Но было понятно, в особенности Синедриону, что тот человек, которого несколько лет назад распяли на кресте, не мог стать Мессией, перевоплотиться в него. Он был смертен, значит, он не божество. Синедрион был по-своему прав. Фактор веры отсутствовал у его членов, у большинства народа, и посему восприятие нового, в основе которого лежала именно вера, было обречено на неудачу.
Пути религий расходились. Евангелия были написаны через несколько десятков лет после этих событий. Каноны новой веры уже были вполне сформированы, и ее приверженцам было очевидно, что пути религий никогда не соприкоснутся.
Спрашивается, если авторы евангелий писали художественное произведение, синтезируя образ своего героя, почему они не удержались от соблазна исключить из описания деяний Учителя последовательную приверженность иудейской религии? Нигде этого сделано не было. Ну хорошо, в молодости Учитель следовал вере отцов. Это понятно. Но далее. «Приближалась Пасха иудейская, и Иисус пришел в Иерусалим и нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей и сидели меновщики денег. И, сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул. И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда и дом Отца моего не делайте домом торговли» (Ин. 2:13–16). Здесь у Иоанна был выбор. Нужно ли было трактовать образ Христа как защитника храма, нужно ли было отказывать ему в кротости? Иоанн не мучился выбором. Он не писал художественного произведения, не рисовал образ лидера, вождя или поборника веры. Перед ним была горячо почитаемая гениальная Личность, и он лишь выполнял свой долг, описывая реальность. Эта реальность, четырехкратно дублируемая евангелиями, — не единственный достоверный материал о Христе, которым мы располагаем.
Откроем «Географию» Страбона. Греко-римский или римский мир к тому времени был огромен, разноплеменен и многолик. Могли ли римские историки уделять такому малозначащему событию, как казнь какого-то иноземца в одной из десятков провинций империи, сколько-нибудь существенное внимание? Конечно нет. Подобные казни происходили везде и мало кого удивляли. Да и в течение всего I в. официальный Рим, мягко говоря, недолюбливал христиан. У римских историков того времени был богатейший материал, на тысячелетия ставший классикой. Одна блестящая эпоха сменяла другую. Диктатура, республика, империя, войны, разврат, вереница Цезарей. В свете стольких событий информация о раннем христианстве была во многом утеряна.
Иудея, рассыпавшаяся в 70 г. на множество общин по всему миру, оплакивала свой храм, веру, государство. У оставшихся в живых были огромные проблемы со спасением основ духовности (университет в Ямнии), с сохранением обычаев и, самое главное, — жизни. Что им было до христианской общины? Евангелистам было трудно. К тому времени точная дата рождения Христа, вероятно, была забыта, скорее, просто не зафиксирована, впрочем, как и его жизнь в младенчестве. Духовность, притчи, новые идеи доминировали в сознании, никто и не подумал спросить его мать, братьев и описать события его младенчества, юношества. Все знали, что это было во времена царя Ирода. Ведь это Ирод хотел смерти младенца, которому предрекали блестящее будущее. Еще помнили, что в те годы была перепись населения, но волны времени смыли ее детали. И это — первая тайна. Скорее всего, год смерти Христа достоверно был известен большинству евангелистов, и они, как могли, фиксировали его, но не ставили это самоцелью, а отражая те или иные события, увязывали их с этой печальной датой. Другие христианские авторы так или иначе также были вынуждены коррелировать события со смертью Учителя, и естественно, что материала, способного пролить свет на эту вторую тайну — год смерти Христа, существенно больше.
Эти проблемы, находки и догадки составят основу нашей книги.
Глава 3
Версии
Детальное освещение темы увековечения дат рождения и смерти Христа возможно только в контексте с динамикой возникновения евангелий.
Прошло несколько лет после смерти Учителя, и в кругу ближайших его сподвижников, не обязательно это были только апостолы, возникла мысль записать, увековечить, канонизировать речи, притчи, жизнь Спасителя. Христианство вовлекало в свою орбиту всё новых и новых верующих, и разночтения становились недопустимыми. Необходима была кристаллизация стержневой идеи жизнеописания Христа и его притч.
Первые логии, записки, черновики были собраны и обработаны до того, как апостолы покинули Иерусалим. Иисус не вел записей. Гениальная преамбула Иоанна «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1) вполне характеризует Христа. Он всегда стремился к близкому общению с народом. Именно теплота его слов и обращения с людьми создали тот живой образ, который только и можно было запомнить, запечатлеть в сердце. Вполне возможно, что в общине уже имелось достаточное количество членов, знающих языки и с радостью готовых запечатлеть любое Слово об Учителе. Но только кто-то из первых, из апостолов, должен был возглавить эту работу. Возможно, эту роль принял на себя Матфей Алфеев, в недалеком прошлом мытарь, так или иначе владеющий слогом. В другом раскладе это сделал кто-либо из членов галилейского ансамбля. Ни Иаков, ни Иуда, ни кто-нибудь другой из членов семьи Иисуса не привлекались к этой работе, только тем можно объяснить полное отсутствие сведений в логиях о жизни Христа после 13-летия и до начала служения. Скорее всего, ни Иаков, ни Петр на первом этапе не принимали участия в составлении записей. Тяжелый груз организационной работы по укреплению общины не оставлял им для этого свободного времени.
Записи были сделаны, они отразили характер притч, проповедей, основных этапов не долгого контакта Учителя с учениками, однако изложение событий они вели, так или иначе преломляя их в собственном сознании, которое еще не вполне рассталось с догматами Ессейской школы, к которой они принадлежали.
Эти полуканонические логии циркулировали в Иерусалимской общине несколько десятков лет, многие из них были уничтожены в огне войны в 70 г. Иоанн, покинувший Иерусалим после 49 г., не взял их с собой. Образ Учителя и так зримо стоял в его памяти.
Накануне своей апостольской миссии Матфей придал одному из списков индивидуальные черты, и впоследствии, уже после войны, этот текст получил название «Евангелие от Матфея». Обращают на себя внимание те трудности, с которыми столкнулись первые сказители, когда речь шла о хронологии событий. Никто из апостолов не был высокообразованным человеком, не обладал широтой кругозора. В особенности это относится к галилеянам, большинство из которых были рыбаками.
Летосчисление, которое вели римляне от основания Рима, с начала Олимпийских игр или с рождения Августа, было иудеям глубоко чуждо. Вести счет от сотворения мира для апостолов было бы слишком претенциозно. Лишь два события недавнего прошлого могли быть пригодны как реперные точки для хронологии — это начало строительства в Иерусалиме Третьего храма и смерть Ирода. Для сравнения укажем, что Флавий чуть позже вполне корректно использовал для отсчета в Иудейской войне (66–73 гг.) другую немаловажную дату — падение Иерусалима (70 г.). Итак, две даты. Другие события, так или иначе запечатленные в памяти апостолов, сложили вокруг этих дат причудливый орнамент. Однако еще раз подчеркнем, что на первое место по степени важности ставилось Слово Спасителя. Жизнеописание — это только фон.
Второе евангелие предположительно создал Иоанн-Марк. Видимо, на Кипре оно приобрело окончательную форму. Вполне вероятно, что Марк между 50 г., после того как он расстался с Варнавой и Павлом, и роковым решением об отъезде Петра расспрашивал лидера общины об его впечатлениях, беседах. Результатом этого явилось то евангелие, которое так восхитило Д.С. Мережковского. «Евангелие от Марка есть Евангелие от Петра», — свидетельствует св. Юстин-мученик (150 г.). Позже, во II в., лионский епископ Иреней: «Марк возвещенное Петром передал нам письменно». Еще позже, в IV в., римский церковный писатель и историк Евсевий Кесарийский: «Марк, говорят, вспоминал слышанное в беседах с Петром» (
Как мы уже отмечали, Иоанн Зеведеев не взял с собой в Эфес логии. Четвертое евангелие — плод его знаний, либо запись, позднее отредактированная, либо сказ, также прошедший определенную обработку. Проблема детального анализа происхождения четвертого евангелия выходит за рамки нашей книги, но очевидно, что оно было сделано выходцем из Ессейской школы после 70 г.
Существует определенное различие между тремя перечисленными евангелиями и творением Луки. Первые были созданы либо человеком, лично знакомым с Христом (как в случае с Иоанном), либо в кругу людей, знавших и любивших его (Матфей, Марк). Оба автора могли «проверить», «обкатать» свои произведения, контактируя с апостолами.
Лука был лишен подобной возможности. Присоединившись к кругу апостола Павла в конце 60-х гг., он стал верным приверженцем учения. Возможно, он встречался с кем-либо из постаревших адептов Христа в Иерусалиме. Но такие встречи были кратковременны и малоинформативны. Он начал делать записи более чем через сорок лет после смерти Спасителя. Перед ним стояла наиболее трудная задача в сравнении с другими апостолами, и он с ней блестяще справился. Его евангелие логично, красиво, это обстоятельное произведение, составленное высокообразованным человеком, но оно излишне беллетризировано.
Лука, вероятно, имел под рукой первичные тексты, варианты Матфея и Марка. Он записал много сведений от Павла, его спутников, многочисленных приверженцев. Часть из этих записей уже имела устойчивый мифологический характер, и Лука в значительной мере справился со своей задачей — выделить истину. Он также взял на себя неблаговидную роль — восполнить пробелы у Марка и Матфея и зафиксировать возраст Христа. Но Лука не был иудеем. Делать акцент в хронологии на теперь уже далекую дату смерти Ирода казалось ему просто неправильным. Поэтому он совершенно разумно решил, что годы правления Августа либо вступление на трон его преемника более подходят для этих целей. Он фиксирует результат своих опросов в знаменитой фразе: «Иисус, начиная Свое служение, был лет тридцати» (Лк. 3:23).
Это обычная «житейская» фраза, и она достоверна именно своей тривиальностью. Именно так и должны были отвечать Луке те старцы, которые могли что-либо знать о Христе. И по многим причинам в незыблемости этой фразы нет основания сомневаться. Однако эта мысль в сочетании с высказанной чуть ранее приводит к роковым последствиям. «В 15-й же год правления Тиберия-кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четверовластником в Галилее, Филипп, брат его, — четверовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний — четверовластником в Авил инее, при первосвященниках Анне и Каиафе был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне» (Лк. 3:1–2). Тиберий пришел к власти практически сразу после смерти Августа, последовавшей 19 августа 14 г., таким образом, Иоанн приступил к Крещению около 29 г. н. э.
Чем была вызвана эта чудовищная ошибка? Может, это было искреннее заблуждение Луки, возможно, грубо ошибся он либо кто-то из первых писцов? А возможно, он пользовался ошибочной хронологией, она приведена у Климента Александрийского, и мы еще вернемся к детальному анализу этой версии.
Этой фразой Лука почти на две тысячи лет создал немыслимые проблемы исследователям. Прежде всего, он вступил в конфликт с собой в тексте евангелия. Лука свидетельствует о рождении Иоанна, а через полгода и Иисуса.
«Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Ааронова, имя ей Елисавета» (Лк. 1:5). Ангел говорит Марии до зачатия: «Вот и Елисавета, родственница твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестой месяц» (Лк. 1:36). Но Ирод умер весной 4 г. до н. э. Встреча Иисуса и Иоанна Крестителя произошла в 30 г., не ранее. Следовательно, к началу служения Христу было не менее 34 лет — первое противоречие.
«В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле» (Лк. 2:1). Но перепись в Римской империи проводилась в 8 либо в 7 г. до н. э. — второе противоречие.
В первой неточности не усматривают ничего необычного. Да, Лука был неточен: не «около тридцати», а чуть более, что из того?
Обратимся к Библейской энциклопедии[10]. «Иоанн Предтеча и Креститель Господень родился за шесть месяцев до рождения Господа Иисуса» (Лк. 1:5-15). И далее: «Память великого пророка Предтечи и Крестителя Иоанна Св. Церковь совершает семь раз в году, а именно: 23 сентября — в честь его зачатия, 24 июня — в день его рождения, 29 августа — в день усекновения его главы, 7 января — на другой день Крещения Господня»[11].
Итак, если Иоанн Креститель начал проповедовать в пустыне Иудейской после 24 июня 29 г. н. э., мы с полным основанием приводим наш текст к каноничеству. «Будучи тридцати лет от роду, Иоанн начал проповедовать в пустыне Иудейской». Сошлемся вновь на Библейскую энциклопедию[12]. На с. 275 приведена карта общественного служения Христа, т. е. маршруты его путешествий. Путешествие в Иерусалим на 1-ю Пасху — 30 г. Путь в Иерусалим на 2-ю Пасху — 31 г. Путь в Иерусалим и пребывание в окрестностях его на праздниках — 32 г. Казнь — весна 33 г. Даже беглый взгляд на карту предполагает, что сжать эти сроки практически невозможно. Иисус действительно очень много передвигается по Иудее, Галилее и Самарии. Каноническая версия практически сформулирована: смерть — весна 33 г. в возрасте 33 лет. Рождение — 1 г. н. э.
Относительно даты рождения, канонизированной на основании вычислений Дионисия Малого, сомнения возникали практически у всех, кто серьезно занимался проблемой, — мы к ней впоследствии вернемся. Но год смерти — 33 г. — факт значительно более серьезный. Лука противоречит Матфею.
«Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском, во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду его на востоке и пришли поклониться ему» (Мф. 2:1–2). «Когда Ирод увидел себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, во времени, которое выведал у волхвов» (Мф. 2:16).
Последний стих отодвигает дату рождения Христа еще примерно на два года назад. Надо думать, что Ирод отдавал такой приказ, понимая, что младенец достиг уже двухлетнего возраста. Следовательно, в момент встречи Христа и Иоанна Крестителя им обоим было около 36–37 лет. Это уже ошибка серьезная.
Лука противоречит Иоанну. Замечательные по своей художественной силе строки о встрече Иисуса со старцами в храме не могли быть выдуманы — это заметки очевидца. К тому же Иоанн в отличие от Луки трепетно относился ко всему, что связано с храмом. Безусловно, храня традиции ессейства, он знал дату начала его строительства Иродом Великим.
Лука противоречит своей второй книге — Деяниям. Слишком сжатые сроки получаются у него с первых дней становления Иерусалимской общины до отправления Павла в его нескончаемый путь.
Ренан принял за основу своих гениальных книг эту каноническую дату — год смерти Христа 33-й и отправил Павла в Дамаск в 36 г. Позже просто невозможно. И столкнулся с огромными хронологическими трудностями. Можно только предполагать, почему Ренан, человек редкой проницательности, сделал это. Возможно, потому, что он, находясь в натянутых отношениях с официальной Церковью, не решился лишний раз «вызывать огонь на себя».
Для этого чтобы придать хронологическую достоверность своим повествованиям, Ренан искусственно сместил на несколько лет период голода в Иудее, предложил малопродуктивную версию о пребывании Арета IV в 39 г. в Дамаске, сместил на несколько лет сроки путешествий Павла и, наконец, напрямую обвинил Павла в неточности, где он с неподдельной искренностью говорит о своем 14-летнем отсутствии в Иерусалиме. Последний пассаж дался Ренану особенно нелегко. В последующем идеи Ренана многократно дублировались[13] и заново «обосновывались», поскольку очень трудно было найти брешь в его жизнеописаниях, и она, эта брешь, если б ее удалось найти, привела бы к краху всей хронологии.
Заметим для точности, что каноническая версия не укладывается в идеологию Послания к Евреям и абсолютно противоречит Клименту Александрийскому и Оригену. К обстоятельному анализу их воззрений мы еще вернемся. По крайней мере один из интереснейших апокрифических памятников также не в ладу с Лукой, а Иродиада и Саломея, взявшись за руки, неодолимой преградой выступают против его логики.
Тема Иродиады и Саломеи настолько интересна, что мы не можем отказать себе в удовольствии начать ее осмысление в настоящей главе.
Справедливости ради следует сказать, что год смерти 33-й не является единственным в христианской литературе. Многие христианские авторы, исследователи смещали его на несколько лет назад, вплоть до 30 г., — более ранний срок ими просто не рассматривался. Это уже было бы святотатством, и мы даем интегральную характеристику их трудам под названием «вторая версия».
Разумеется, тема эта бесконечна, и мы перечислим только ограниченный круг идей, возникающих в связи с этой проблемой. Список наш, безусловно, должен быть расширен, но наша задача состоит не в цитировании трудов десятков и сотен исследователей, а в отражении конкретной концепции. Зенон Косидовский приводит цитату из книги польского ксендза Павла Штайнменна «Павел из Тарса»: «В 30 г. Иисус погибает, распятый, как раб, один из миллионов рабов, живших в Римской империи»[14]. Это первый звонок, любой объективный исследователь, изучающий жизнеописания св. Павла, просто обязан был отнести начало его странствий к 32–33 гг., а соответственно и изменить дату гибели Христа.
В Атласе библейской истории сказано: «Примерно в 27 г. н. э., в 15-й год правления императора Тиберия, Иисус вышел в свое служение людям»[15]. Объективно говоря, это уже завуалированное нарушение хронологии Луки. 15-й год правления Тиберия никак не может быть 27 г. Нас не интересует количественная величина ошибки — один год или несколько лет. В равной мере Лука мог ошибиться. Один год или, к примеру, пять лет — не так уж существенно. Важен принцип. И далее: «Вероятно, весной 30 г. Иисус в последний раз пришел в Иерусалим». Т. е. современная концепция, таинственным образом не отвергая Луку, предлагает нам 30 г. в качестве года завершения земной жизни Спасителя.
Обратимся к книге А. Меня «Сын человеческий». Она поучительна тем, что А. Мень — человек энциклопедических знаний так обосновывает свою позицию: смерть Спасителя произошла в 31 г. На с. 382 он пишет: «В Ин. 2:20 противники Иисуса говорят ему, что храм строился 46 лет. Начало же его перестройки относится к 20 г. до н. э. Следовательно, эти слова могли быть сказаны не ранее 26–27 гг. н. э.» Вопрос о начале строительства храма очень важен для хронологии. Мень, как и многие другие, например Джон Аллегро, ошибаются: начало перестройки храма — 23 г. до н. э. Далее: «Лука (3:23) говорит, что в это время Иисусу было „лет тридцать“, а император Тиберий правил уже 15 лет (3:1). Согласно восточному счету, 15-й год правления Тиберия падал на промежуток между осенью 27 г. и осенью 28 г.» И здесь неточность. Мы в последующем достаточно подробно осветим особенности древнееврейского календаря. Отметим, что в году всегда было 354 дня, а високосный месяц добавлялся на 3, 6, 8, 11, 17 и 19-й годы (система 19-летних циклов), так что возможная разница в несколько месяцев очень быстро нивелировалась.
Обобщаем вторую версию — 30 г. н. э.
Мы уделим в этой книге много места для анализа воззрений Ренана и А. Меня на дату смерти Христа по следующим причинам. Во-первых, период с 30 по 33 г. охватывает практически все возможные и сколь-нибудь заслуживающие внимания публикации по данному вопросу, во-вторых, эта литература широко доступна, по крайней мере, для русскоязычного читателя. Вместе с тем для полноты картины мы приводим достаточно большой перечень дат Вознесения Христа, а также взаимосвязанные с этим события из жизни апостола Павла, заимствованные нами из книги Ф.В. Фаррара «Жизнь и труд св. Апостола Павла» (Киев: Богдана, 1994, с. 888–889).
Как видно из таблицы, только Иделер выдвинул гипотезу о возможной дате Вознесения Христа в 29 г. Однако обоснование этой даты нам неизвестно…
Читатель сам может проанализировать данную таблицу и сделать выводы, которые ему кажутся наиболее приемлемыми, т. е. выбрать ту или иную дату смерти Спасителя.
Глава 4
Некоторые общие соображения
Поделиться книгой: