Помоги проекту - поделись книгой:
Редчайшие иконы и картины из жизни Михаила Тверского, оставленные потомкам талантливыми мастерами, были действительно найдены в здешних церквах и куплены картинной галереей, где после реставрации хранятся и поныне. Но, к слову будь сказано, отношение к имени верного патриота Михаила Тверского все еще вызывает недоумение. В краеведческих статьях он почти не упоминается. Случается, даже в путеводителях по городу Калинину с довольно-таки большим разделом о прошлом города — ни слова о Михаиле Тверском, которому Тверь и Русь очень многим обязаны.
Хочется вспомнить еще одно выступление М. И. Калинина. Это было в Кимрах в 1925 году. Кимряки просили его разрешения переименовать свой город в город Калинин. «Я считаю, — ответил Михаил Иванович, — что совершенно излишне переименовывать уезд моим именем. У нас и так все переименовывается. Я считаю, что старые названия надо сохранять. Быстрые переименования, по вдохновению, ничем не вызываются, и они бесполезны. Каждое переименование стоит тысячи рублей, на всех картах и планах приходится переименовывать. Правду говорят, что новая метла всегда чисто метет, но наша власть и так очень много переименовывала. В центре мы стараемся, где только можно, тормозить переименование, и я ручаюсь, что ваше предложение будет безусловно отвергнуто ВЦИК. Кимры — название очень интересное, по-моему, его надо беречь».
Мне вспоминаются встречи с М. И. Калининым. Областной центр он никогда не называл Калинином, называл только Тверью. По всей вероятности, дело тут не только в скромности и благородстве человека. Тверь, тверяки. Когда он произносил эти слова, мне казалось в ту минуту, что в его положении иначе и сказать нельзя. Ему, деятелю, умудренному жизнью, знающему и любящему свою Родину, было понятно, что для русского сердца Тверь не просто название города, а тысячелетняя история Отечества, известная всему миру Тверская летопись, тверская земля, тверская культура — все это навечно останется яркой главой биографии России, древней сердцевиной ее цивилизации, и полноценно заменить эти понятия ничем нельзя, как нельзя изменить понятия Москва, Новгород, Россия. Тонко улавливающий чувства людей, он кроме всего прочего глубоко понимал и ценил, что в народе, при всем уважении к высокопоставленному земляку, без особого одобрения встречено переименование древнейшего города, который и поныне старожилы — и не только они — часто зовут по-старинному Тверью, что — надо сказать откровенно, начистоту — душе народа более сродно, чем новое имя, как было сродно и душе Михаила Ивановича. Мне казалось, что он носил в своем сердце стыд и болезненно сожалел, что — так получилось — постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР от 20 ноября 1931 года о переименовании города Тверь в город Калинин подписано его собственной рукой.
Будь жив Ленин, сдается мне, Калинин обязательно возразил бы против переименования столь исторической значимости города (да и Ленин наверняка бы не позволил это сделать), но тогда, очевидно, не набрался мужества открыть душу, ибо на его же. глазах малейшее возражение духу культа расценивалось как вражеское действо, а человеку конечно же хотелось в любых условиях избирать удобные формы для сохранения главной ленинской линии возвышения общества. И он молчал, как в ту пору, к великому сожалению, молчали до поры, до времени многие, кого еще не настигла сталинская кара.
Если уж имя человека ценится как своего рода добрый знак и герб личности, которому суждено быть в поколениях гордостью и славой семьи, рода, народа, то имя города — это по значению конечно же во много-много крат больше. На мой взгляд, надо бы с благодарной внимательностью отнестись к этим чувствам покойного советского президента, чтобы хоть с запозданием, после его смерти, претворить в жизнь его желание — вернуть древнейшим русским городам их общеизвестные старинные имена. Это необходимо сделать отнюдь не только ради настоящей заботы о славном прошлом Родины, главное — ради наших современников и тех, кому суждено жить в обществе более разумном и совершенном, чем наше, в коммунистическом обществе.
Старинное название, то есть имя первородное, как и то, чему оно дано, это ведь тоже памятник культуры!
Владимир Бардин
СЕДЬМОЕ СВИДАНИЕ
Вездеход описал дугу, и домики базы Союз, как по команде, повернулись к нам своими плоскими желтыми спинами. Мы покатили на юг, вверх по леднику Ламберта. Трое оставшихся на базе — гидролог Саша, механик Борис и радист Юрий — на глазах превращались в темные точки.
Вот и вырвались наконец на простор Антарктиды. Михалыч, наш начальник, недаром медлил, принюхивался, присматривался к погоде. Переход по леднику Ламберта дело тонкое, при плохой видимости угодить в трещину проще простого.
Я закрепился на крыше вездехода. Там было полно вещей, не вместившихся в кузов: дюралевые дуги палаток, раскладушки, куски кошмы, пухлые, как сардельки, упаковки спальных мешков. Все было стянуто веревками, уложено по-походному. Спереди оставалось еще немного места, где можно было сесть, подложив под себя «каэшку». Слово это возникло в пору наших первых экспедиций в Антарктиду от аббревиатуры КАЭ — Комплексная антарктическая экспедиция. Хотя давно уже во всех документах фигурирует САЭ, ватную куртку с капюшоном опытные полярники называют «каэшкой», и никак иначе. В звучании тут ласковость, тепло и что-то от печального зова пингвинов.
Ехать на крыше, кроме меня, желающих не нашлось. Дорога предстояла дальняя, ветер встречный. Михалыч, каки положено начальнику, сел в кабину рядом с водителем, на «генеральское» место, остальные — Будкин с помощником и еще два геолога — полезли в кузов, темный короб, уже на две трети набитый вещами, где кроме запчастей и ремонтного инструмента находились еще бочка с горючим, баллоны с газом, отопительные печи, ящики с продуктами, баулы с палатками, матрасы, рюкзаки с личными вещами всей нашей семерки.
Всемером уходим мы в этот дальний маршрут. В семерке, по-моему, еще в большей степени, чем в цифре тринадцать, есть что-то особое, какая-то неизъяснимая магия. Недаром же вошла она во столько пословиц и поговорок: «семь раз отмерь…», «на семи ветрах», «семи пядей во лбу», «седьмая вода на киселе…». А пушкинские три карты: тройка, семерка… И сразу мороз по коже, ощущение предопределенности, нарастающее беспокойство. Для меня нынешняя экспедиция как раз седьмая по счету, поневоле задумаешься. Седьмая Антарктида! Но что-то не чувствую я себя полярным ветераном, волнуюсь, как новичок. До старых заслуг, если они у тебя и были, никому сейчас дела нет. Все сначала, все сызнова. Заново нужно утверждать себя в экспедиции. И к новым товарищам привыкать: каждый раз это по-разному получается. «Кто есть кто» проясняется далеко не сразу.
Вот с геологом Будкиным плыли мы на одном судне. Больше месяца через моря и океаны. Сколько раз о том о сем разговаривали — вроде бы знаем друг друга, а все равно знакомство-то шапочное. Только сейчас, когда начинается совместная работа, жизнь в одном лагере, предстоит нам съесть положенный пуд соли.
Еще из нашей семерки знакомы мне радиотехник Гриша — он же помощник геолога или повар, смотря по обстоятельствам. Семь лет назад в 22-й САЭ познакомились мы с Гришей в горах Шеклтона. Гриша лет на пятнадцать моложе меня. Тогда в горах Шеклтона он только начинал свою полярную биографию. Старался, работал отлично, не унывал никогда. После той экспедиции успел еще несколько раз сходить в Антарктиду. Обрадовался я, увидев Гришу. Только скучный он стал какой-то. От прежнего задора и рвения мало что осталось. Потускнело его обаяние. Или мне это показалось?
А вот с Михаилом Михайловичем, нашим начальником, я встретился в Антарктиде с семнадцатилетним перерывом. Мы с ним вместе в 12-й САЭ на Земле Королевы Мод работали. Одним из героев моих очерков он стал. По-моему, вполне симпатичным героем. Хотя мне говорили, жена Михалыча, прочитав книгу, на меня сердилась. В одном эпизоде мой герой «Напареули» потягивает и при этом еще какую-то легкомысленную песенку напевает. Жена же Михалыча за долгую и счастливую супружескую жизнь никогда не видела своего мужа навеселе. Ну и обиделась, не на мужа, понятно, а на меня. Уж не помню, был ли в действительности такой эпизод. Не исключено, что сгустил я краски, допустил авторское преувеличение, поскольку геолог Миша из книги «Земля Королевы Мод» был, конечно, не точной копией с оригинала. Хорошо, хоть сам Миша не обиделся. Незлобив он от природы. Говорят, черта большинства крупных людей. А Миша — силач, богатырь, под сто килограммов весу. Но силу свою без дела не показывает. На базе в самых пиковых ситуациях ухитряется хранить спокойствие.
Мы с Мишей, считай, одногодки. Новая встреча в Антарктиде для нас знаменательное событие. Шутка ли, семнадцать лет как не бывало. Дома виделись мельком, наспех, два-три раза в командировках. Я — москвич, Миша — ленинградец. Зато теперь будет время спокойно посидеть, поговорить. А там, наверное, судьба снова разлучит, до новой встречи с Антарктидой. Если только она у нас состоится. Ведь, смех-смехом, оба привезли с собой по мешку лекарств. «Такие вот пироги», — как любит резюмировать Михалыч.
Молодых геологов, помощников Михалыча и Будкина, я не знал раньше. Они представляли новое поколение антарктических исследователей. Если, конечно, суждено им прижиться в экспедиции, втянуться, увлечься работой. Ведь далеко не со всеми это происходит. Для многих Антарктида всего лишь случайный эпизод биографии. И не только потому, что кто-то из ребят хорош, а кто-то плох. Трудно сказать, отчего у одних «пошла», а у других «не пошла» Антарктида., Тут, возможно, психологам легче разобраться…
Темный, забитый вещами короб вездехода, где сидело четверо из нашей семерки, был плотно зачехлен сзади, чтобы внутрь не летел снег из-под гусениц. Будкин недовольство оттуда, из нутра, выражал, когда его зачехляли, почему это мне разрешили ехать на крыше? Будкин, конечно, пуще всего обо мне пекся: упаду под гусеницы, кто будет отвечать?..
Но Иван-вездеходчик был настроен оптимистично: «Глаз на крыше — даже полезно. Сверху трещины виднее. Если еще кому проветриться охота — пожалуйста!»
…Далеко позади база Союз. Впереди никакого жилья до самого Южного полюса. Величайшая в мире ледяная пустыня. Четкие силуэты горных вершин на горизонте. Немного воображения, и вот уже не горы это, а рыцари в темных шлемах. Бредут, зарываясь в белые снежные волны.
..Ледник Ламберта уводит нас все дальше и дальше, в самое сердце гор Принса-Чарльза. Массив Мередит — цель нашего похода, «белое пятно» на геологической карте. Там непочатый край работы. Когда-нибудь поймем мы, какая редкая удача выпала на нашу долю: быть первыми! И немалая ответственность: будущие поколения исследователей станут работать по составленным нами картам!
…Вездеход катил и катил по снежной целине. Вокруг гусениц вздымались вихри снежинок. После недавних снегопадов дорога мягкая, заструги почти не ощущаются, «каэшка» их амортизирует. Отлично я устроился на крыше! Горнолыжные очки, рукавицы у носа вполне защищают и от ветра и от снежной пыли.
Справа, на западе, медленно плывут горные цепи. Там, за массивом Мак-Лауд, высятся хребты Атос, Портос и Арамис. Непривычная обстановка для доблестных мушкетеров. А по соседству лежат ледники Сцилла и Харибда, полные грозных коварных трещин. И еще я думаю, что исследователи тех мест, австралийские ученые, были люди веселые, озорные, раз давали такие необычные названия. И конечно, себя не забывали и о близких и любимых помнили в минуты открытий. Вот и гора, куда мы направляемся, носит женское имя — Мередит.
И нет ничего удивительного, что на карте Антарктиды, этого до недавнего времени сугубо мужского материка, немало женских имен. Ведь мысленно и на краю света не расстаешься со своими близкими. Разлука и расстояние, известно, только усиливают истинные чувства. Вот так и проникают на самый суровый, мужской материк имена вездесущих женщин, не наших, понятно, иностранок — Бетти, Адели, Каролины, Шарлотты…
Наблюдая величественную панораму гор, я через каждые 50-100 метров бросаю взгляд вперед — не лежит ли на нашем пути тень скрытой под снегом трещины. Нет, все гладко, однообразно. Возможно, недавний снегопад тому виной или рассеянный свет. Небо все еще затянуто облаками, остатки циклона цепляются за депрессию ледника Ламберта. Гигантская это долина. На сотни километров вторгается она в центральные районы континента. Ширина в устойчивой части почти сто километров. По самому крупному леднику мира идет сейчас наш маленький храбрый ГАЗ-71.
Что это? Справа, на вершине каменистого плато, какой-то странный холм, что-то вроде трубы над ним. Нелепо это выглядит. Слишком напоминает что-то рукотворное. А вездеход шпарит, никто внимания на эту «трубу» не обращает. Я стучу по крыше кабины. Машина моментально останавливается.
— Трещина? — высовывается из двери Иван.
Я показываю на трубу. Михалыч тоже смотрит, вылезая на подножку.
— Ерунда какая-то, — говорит Иван.
— Ты лучше за трещинами наблюдай, — замечает Михалыч. — Нас контакты с внеземными цивилизациями сейчас мало волнуют.
Будкин, воспользовавшись остановкой, кричит что-то из кузова. Рвется на волю. Колотит по обшивке.
— Выпусти его, — говорит Михалыч Ивану, — а то он там все переломает.
Иван, бранясь под нос, расчехляет задок вездехода. Будкин вылезает весь в пуху, вместе с матрасом и подушкой. Карабкается ко мне на крышу. Оказывается, ему тоже горы наблюдать надо. И в моих способностях распознавать трещины он не слишком уверен. Вот у него — опыт по этой части, он трещиноватость на ледниках по космическим снимкам изучал.
Все уже знают, что Будкин во всех вопросах большой дока. Он много нам интересного рассказывал надосуге. И о Земле, и о космосе. И о том, как он в Ленинграде на «Жигулях» носится, почище иных таксистов. Убедительно Будкин говорил, заслушаешься. И где только он не перебывал, чем не занимался! Огонь прошел, воду, не говоря уже о медных трубах!
Я матрас его принимаю, пух с куртки его стряхиваю, стараюсь погостеприимнее встретить на крыше. А Будкин суров, теснит меня к самому краю, по-хозяйски усаживается, широко. В очках, с биноклем на груди, в капюшоне, он выглядит внушительно, как и положено настоящему землепроходцу.
Иван, однако, оглядывает нашу парочку довольно скептическим взглядом. Чувствуется, что-то его в нас раздражает. Строго предупреждает:
— Если прыгать придется, разлетайтесь в стороны, чтобы под гусеницы не угодить.
— А ты не тормози резко, — советует Будкин. — Чтобы не срабатывала сила инерции.
— «Сила инерции», — кривится Иван. — Это тебе не по Невскому на «Жигулях»… А если передо мной трещина?
…Но трещины стали попадаться лишь на самых подступах к горе Мередит. Неширокие, в метр-полтора, они не представляли для вездехода большой опасности. Более крупные, если и были на нашем пути, находились под мощными снежными мостами, и заметить их не удалось даже Будкину.
Массив Мередит, узкий, вытянутый на два с половиной десятка километров хребет, приближался. Его темный, выступающий на север край казался мне носом гигантского океанского судна, надвигающегося на нас с каждой минутой. Слева и чуть сзади на параллельном курсе следовал еще более внушительный массив Фишер. Другие горы-корабли поменьше шли за этими великанами в кильватере. А наш вездеход, покачивающийся на снежных волнах, — чем не утлый челн в ледовом океане? Даже Будкина проняла эта величественная картина, расчехляет он фотоаппарат, хочет остановить мгновенье.
В 17-й экспедиции я уже видел эти горы, но только сверху, с самолета. Все тогда выглядело по-иному, и ни Будкина, ни вездехода не было. И вот двенадцать лет спустя я возвратился в горы Принса-Чарльза. Теперь мы ведем исследования не наскоком, не «толкованием», т. е. лишь в местах, доступных для посадок авиации (час, другой на точке — и бегом в самолет), а планомерными наземными маршрутами. Впрочем, авиация нам бы и сейчас не помешала, но ее на этот раз нет, зато есть ГАЗ-71 и несколько снежных мотоциклов «Буран». Словом, нет худа без добра, а добра без худа.
Соскользнув с гребня ледяного вала, остановились у подножия каменного исполина. Массив Мередит нависал над нами метров на семьсот. Эта гигантская стена должна была по замыслу Михалыча защищать от неистовых «стоковых» ветров, дующих сверху, из центральных районов.
Разбивка лагеря — дело хлопотливое. Палатки, которые находятся «на вооружении» антарктических геологов, не плохие, только очень уж старые. Одна даже мне знакома: семь лет назад мы с Гришей в горах Шеклтона в ней жили. Записи кое-какие сохранились на внутреннем полотне. Не буду приводить их содержание. Палатка-ветеран. Дуги каркаса погнуты. Соединения не на специальных плотно входящих в пазы штырях, а на гвоздях. Матерчатый чехол местами разодран. От брезентового пола — одни воспоминания. Но с помощью смекалки, универсального использования гвоздей и веревок — великих изобретений человечества — удается все собрать, натянуть…
И как награда нашим стараниям среди вмерзших в лед каменных глыб возник дом. Он похож на юрту, в нем кроме двери есть окошко-иллюминатор. Над крышей торчит труба. Капроновые веревки обвились вокруг, тугие оттяжки от них идут к пудовым валунам: все, чтобы противостоять ветру.
В центре палатки помещаем ПЖТ (печь жидкостного топлива) под загадочным для нас названием «Алены», завод-изготовитель располагается в Сухуми. Вдоль стен раскладушки. На них матрас, под ноги кусок кошмы, в угол — рюкзак. Вот и обосновались. В нашей маленькой палатке трое: Будкин с помощником и я. В командирской, большой — четверо во главе с Михалычем. Там же кухня, склад основных продуктов. Еще нужно установить рукомойник на столбе среди валунов, помочь Ивану разгрузить вездеход, подготовиться к завтрашнему маршруту. Теперь ни дня нельзя терять. Январь на исходе, а это конец антарктического лета.
Тем временем чай поспел у Гриши. После дальнего перехода, часов пять провел я на крыше вездехода, удивительно вкусен чай! Жадно пью, обжигаюсь. Но не сидится в палатке. Любопытство, нетерпение разбирают — что за мир тут вокруг? Ведь никем еще не хоженный, не изведанный! Отошел я немного от лагеря, остановился в тишине. Звук какой-то ласковый, булькающий слышится. Это ручей по льду бежит, журчание его умиротворяюще действует. Совсем не антарктический звук, о других, теплых материках напоминает. Каждое лето, видно, поток этот действует. Камни на льду нагреваются под солнцем. Таяние может идти и в морозную погоду. Туннель в крае ледника вода пропилила — голубую трубу в метр-полтора диаметром. Не могу преодолеть искушения, лезу в этот темно-голубой омут, прохожу несколько метров, согнувшись в три погибели. Сосульки свисают, как сталактиты. Стеньг в овальных выемках. Дно пещеры песком и галькой устлано, вода в углублениях — как осколки темного зеркала. С каждым шагом голубизна сгущается. Как-то тоскливо, неуютно становится. Капли за шиворот падают. Впереди своды просели, тут уж на четвереньки становиться надо. Давит, угнетает толща льда над головой, или это необычное освещение так действует. С облегчением выпрыгиваю из этого подледного царства к солнцу, на свет божий.
В лагере Гриша уже развернул рацию. Установил связь со своим дружком на базе — радистом Юрой. Прямо по радиотелефону с ним разговаривает, без точек-тире, как раньше. Вся наша семерка в командирской палатке собралась. Ждем, вдруг известие какое, телеграмма из дома. Но нет пока новостей. Молодежная на связь с базой не выходила.
— Отбой, — командует Михалыч. — Утро вечера мудренее.
И тут у входа умывальник звякнул, зафыркал кто-то, закрякал. Будкин обычно такие звуки издает, когда горло полощет. Но сейчас он от удивления как воды в рот набрал. А пришелец снаружи не унимается, стучит по рукомойнику.
— Явился, не запылился, — благодушно говорит Гриша. — Сейчас я тебе, голубчик, калорий подброшу. А то небось изголодался на скудном местном рационе. — И Гриша лезет в продуктовый ящик.
— Он такой же голубчик, как я милиционер, — прорывает Будкина. — Гнать его надо в три шеи, у меня с ним старые счеты!
Спор идет о поморнике. Это антарктическая чайка, самая крупная летающая птица Южнополярного континента, ведь пингвины, как известно, не летают. Летом поморник обитает в прибрежных районах Антарктиды, промышляя, как считает Будкин, «разбоем и грабежом». По мнению биологов, однако, выполняет полезные функции санитара в колониях пингвинов и буревестников. Слово «санитар» звучит здесь, правда, не совсем в том смысле, как обычно употребляется. Поморник просто уничтожает слабых и больных птиц, тем самым, возможно, предотвращая развитие эпидемий, появление ослабленного потомства… Обо всех этих материях он, понятно, не задумывается. Ему, дай бог, самому выжить, поставить на ноги, а вернее, «на крыло» своего заботливо оберегаемого отпрыска — обычно одного-единственного птенца.
В последние годы, когда Антарктиду наводнили исследователи, поморники проводят свои «санитарные» инспекции преимущественно в местах зимовок и полевых баз, ни одну из них не оставляя без внимания. Они способны на героические перелеты, проникая вслед за человеком в самые отдаленные, гиблые для всего живого районы Антарктиды. Одна из птиц достигла даже Полюса холода, станции Восток, — достоверный факт, зафиксированный зимовщиками на фотопленке. Вот и сейчас, стоило нам обосноваться лагерем у горы Мередит, и поморник тут как тут, присоединился к нашей великолепной семерке.
Михалыч назначает подъем на десять утра. Надо отоспаться перед первым маршрутом. Разошлись по палаткам. А спать не хочется. Возбуждены все переездом, новосельем. Белая ночь сияет над Антарктидой. Заглядывает через иллюминатор в наше жилище.
На базе Союз прекрасные были белые ночи, но мы попривыкли уже к окружающему ландшафту. А здесь все новое, неизвестное. Разрешил бы Михалыч, так прямо сейчас ушел бы в маршрут.
Попыхивает печь ПЖТ, «пежетуха» в просторечии, прогревается наша палатка. И не только мне не спится. Будкин напевает, развешивая для просушки портянки: «Ах, какие удивительные ночи… Может быть, она меня забыла, знать не хочет…» Его помощник в противовес своему шустрому начальнику какой-то вялый, заторможенный, читает сборник юмористических рассказов под названием «Душевная травма». Откуда и зачем здесь, в горах Антарктиды, у него книжка? Загадка. Неужели, чтобы убивать время? А ведь оно здесь так стремительно движется!
Лежа в мешке, я пишу дневник, пытаюсь осмыслить происходящее, ухватить главное. Не многое удалось мне за прошлые шесть экспедиций в Антарктику. А сколько всего видел, с какими удивительными людьми работал, в каких только не бывал переделках! Теперь многое безнадежно утрачено, и в памяти не восстановишь, детали пропали, а без них тускло все выглядит, неубедительно. Вот и о горах Принса-Чарльза мог написать на целых двенадцать лет раньше. Даже название придумал для книжки. Но дальше дело не пошло. А ведь как интересно сложилась та экспедиция, и герои ее были личности яркие, колоритные, особенно наш начальник Дмитрий Соловьев. Не раз судьба сводила нас вместе в Антарктиде. Не просто было с ним в экспедиции. Вспыльчивый, резкий, а то и грубый, он был весьма далек от идеала руководителя. Но все искупали прямодушие, увлеченность работой. И вот вспоминаешь его сейчас не иначе как добром. И роль его в геологических изысканиях той поры, теперь уже ясно, одна из первых. Десять раз ходил он в Антарктиду. В горах Принса-Чарльза открыл крупнейшее железорудное месторождение, сравнимое разве что с Курской магнитной аномалией. В Антарктиде и заболел: тяжело, неизлечимо. И вскоре после возвращения в Ленинграде скончался. Завещал он прах свой развеять над Антарктидой. Не удалось это сделать. Но горы Дмитрия Соловьева есть теперь на новых картах. К югу от нас, в верховьях ледника Ламберта… В эту первую ночь в горном лагере вспоминаешь тех, с кем работал прежде.
Установившуюся было тишину нарушает Будкин. Торжественно сообщает, что сейчас расскажет нам анекдот, который сам сочинил. Мы внимаем.
— Стоит милиционер и… думает, — значительно произносит Будкин и смолкает.
— Ну, а дальше? — спрашиваю я после затянувшейся паузы.
— Все!
— А?!
Будкин довольно хохочет.
Совсем забыл я: у Будкина как автолюбителя с милицией особые счеты.
Тревожная какая-то ночь. Видно, с новой обстановкой не освоился. На базе мы вдвоем с Михалычем спим, печь на ночь вырубаем, оба холод жаре предпочитаем. А Будкин тепло любит, расстарался, раскочегарил печку. Душно в палатке. Может быть, потому и проснулся я рано. Или предстоящий маршрут беспокоит, не дает расслабиться. Подсознательно на него настраиваешься. Так бывало со мной и раньше, в первые дни экспедиции» когда начинаешь работать в новом районе. Что это, неуверенность в своих силах? Повышенное чувство ответственности? Знаю по прежнему опыту: от первого маршрута много зависит. Чем быстрее разберешься в ситуации, сумеешь отличить главное от второстепенного, тем больше успеешь. В особенности, когда дело касается палеогляциологии, изучения истории антарктического оледенения. Ведь прошлое чаще всего за семью замками, за семью печатями.
Одеваюсь тихо, чтобы не разбудить ребят. Вылезаю наружу. Ярко после палатки, хотя солнце за слоистыми облаками, все небо, как шторами, плотно затянуто. И штиль, почти полный штиль. Вот потому и душно так в палатке. Не характерная для Антарктиды погода. И эта закупоренность небосвода — нигде ясного голубого окошка — на настроение действует: пасмурно на душе.
Валуны около палатки какими-то серыми, одноликими кажутся. А ведь с ними прежде всего придется иметь дело в маршруте. Ледниковые отложения — смесь частиц самых разных размеров — от гигантского валуна до крохотной песчинки, так называемая морена — главный источник информации для палеогляциолога. Но нелегко разобраться в этом, на первый взгляд хаотичном нагромождении обломков. Тут важно отыскать какие-то характерные черты, закономерности, словом, подобрать свои ключи. Первое знакомство — это, конечно, прежде всего зрительное восприятие форм, размеров, цвета, т. е. изучение внешнего облика. Первые впечатления оказываются чрезвычайно важными и порой решающими для дальнейших поисков. Вот почему для сегодняшнего маршрута так желательна ясная солнечная погода…
У командирской палатки на камне одинокий поморник. Дежурит, ждет утренней побудки. Косит на меня одним глазом, без особого, правда, интереса. Усвоил по вчерашней кормежке, что Гриша у нас продуктами заведует. А тот, легок на помине, откинул полог, белобрысую свою голову наружу высунул, щурится от света. Вот на него поморник совсем по-другому реагирует — клюв разевает, показывает, что он весь внимание.
Гриша газовую плиту зажег, чайник поставил, банки консервные вышел открывать — икру баклажанную, завтрак туриста — розовая такая пружинистая масса — «тело бригадира» у нас называется. Поморнику кусочек достался. Тот доволен, по банке пустой клювом стучит, но не улетает, ждет чего-нибудь посущественнее.
Михалыч вышел с полотенцем на шее. Валун поднял махонький, пуда на два, повертел над головой, в сторону обрушил: зарядка у него такая. Пошел умываться. Вода у нас в молочном бидоне хранится. Вчера набрали из озерка. К нему минут пять на «Буране» ехать по присклоновому снежнику.
Летом в горах проблем с водой нет. Антарктида в это время — полюс солнечной радиации. Там, где скалы или валуны, обязательно воду добудешь. Вокруг каждого валуна на льду — углубление, в солнечный день — лужа. Даже если льдом покрыта, стукнешь ледорубом — вода выступает. Удивительные водоемы мы обнаружили в Антарктиде еще в 6-й экспедиции в горах Земли Королевы Мод. Новый тип озер, постоянно покрытых льдом. Уникум Антарктиды! В газетах об этом писали. А теперь этим никого не удивишь.
Будкин пробудился. Энергичный, деятельный. Одевается, песенку напевает: «А ты куда меня ведешь, такую молодую? А я веду тебя гулять, раз, два, три, четыре, пять…» С утра у него оптимистический репертуар. И аппетит зверский. В командирскую палатку завтракать спешит. Увидел поморника, выругался, камнем в него запустил. Обиделся поморник, отлетел в сторону.
— Ты чего птицу обижаешь? — вступился Гриша.
— Так это же бандит с большой дороги. У меня в прошлой экспедиции такой вот гусь бутерброд увел с икрой!
— Баклажанной?
— Баклажанную жалеть бы не стал. А нам под Новый год натуральной выдали, красненькой! Смачный я бутерброд соорудил, трехэтажный. Банка нам на троих полагалась, так я свою долю всю сразу выложил, не люблю мелочиться. Подготовились мы к торжественному моменту, и в палатку нас набилось не семеро, как сейчас, а в два раза больше: не повернешься, локтями друг в дружку упираемся, посуду негде поставить, в руке держим, к сердцу прижимаем. Чего, думаю, мы здесь жмемся, как сельди в бочке, в слепоте сидим, как куры на насесте. Снаружи погода люкс, солнце сияет. Валун у нас перед самым входом — плоский, скатерти только не хватает. Вылез я из палатки, стул раскладной взял. Устроился у валуна. Сижу, как король на именинах, под антарктическими небесами. Бутерброд свой трехэтажный на почетное место. Кружечка эмалированная, понятно, с ним рядом. Человек, думаю, — ты царь природы! И тут меня зовут в палатку. Понадобился я для консультации. Спор там вышел, в каком часовом поясе мы находимся? Когда к нам настоящий Новый год придет? Мы-то, понятно, по-московски, вместе со страной отмечаем, а долгота-то у нас западная. Без меня разобраться не могут. Объяснил я ребятам, что к чему. А теперь, говорю, за мной, на простор Антарктиды, а то в палатке не разберешь, где параллели, где меридианы! Сагитировал. Пошли все на выход, кружечки перед собой, как свечки на молебне, держат. А я замешкался. В транзисторе батарейку сменил, чтобы погромче звучал голос Родины. Выхожу — стоят все наизготовку, ждут сигнала точного времени. А я, как глянул на камень, о транзисторе забыл. Кто, говорю, мой бутерброд спер? А они: «Включай машину, речь хотим слушать. Кто нас поздравлять будет?» Стоят такие невинные, торжественные. Ладно, говорю, шутки в сторону, где бутерброд?
Вылупились все на меня, а один — был такой у нас малохольный биолог, интеллигент, защитник природы — свой тощий бутерброд пополам переломил, мне протягивает. Да еще и говорит что-то про холестерин, что вредно после сорока много икры есть. Я спокойно так руку его отвожу, хочу сказать все, что я о нем думаю, и вдруг вижу, стоит у ребят за спиной на валуне этот ворюга: зоб вздулся, клюв раскрыт, икринки к нему прилипли, в лучах солнца играют… Молча так, чтобы не спугнуть, нагибаюсь я за камнем. А ребята ко мне, за руки хватают. «Ты что, — кричат, — белены объелся? Не трогал никто твой бутерброд!» Биолог побледнел, глазами моргает. Поморника, конечно, и след простыл. Испортил он мне всю обедню. Теперь, как увижу бестию, рука сама к камню тянется.
— Это было совсем в другом районе, — урезонивает Будкина Гриша. — Наш поморник — честный малый. К тому же отличный семьянин. Политически грамотен. Морально устойчив. Брак у него, правда, повторный, но все, кому надо, об этом осведомлены, и это не является препятствием для того, чтобы находиться в Антарктиде.
— Вызубрил, — улыбается Будкин. — Небось свою биографию нам рассказываешь?
— Не биографию, а характеристику. А что, она у тебя другая?..
Сразу после завтрака выступаем в маршрут. Все всемером. Будкин на крышу вездехода лезет. Я с ребятами в кузов. Но не проходит и пяти минут, как Будкин барабанит сверху, к нам просится. Михалыч по этому поводу замечает, что Будкин без меня соскучился. Зря это он. Просто, когда вездеход идет по валунам, где ухаб на ухабе, наверху сидеть, как на холке быка. Ну и внутри, конечно, не слишком большое удовольствие, зато безопасно.
Первый маршрут Михалыч проложил с восточной стороны массива, где склон горы почти сплошь покрыт ледниковыми отложениями. Пошел мне навстречу. Геологов прежде всего коренные породы интересуют, морена им чаще всего помеха. Но Михалыч — недаром университет кончил — понимает: где-где, а в стране льда к работе ледников присмотреться не вредно. Вот, к примеру, глыбы песчаников в морене попадаются, осадочные породы сравнительно молодого возраста. Откуда они? Окружающие скалы сложены исключительно гранито-гнейсами, породами древнего кристаллического фундамента. Таким образом, валуны морены рассказывают не только о том, что лежит на поверхности, но и о том, что скрыто подо льдом. Теперь, чтобы определить, где залегают осадочные породы, надо представить себе, какое путешествие проделали глыбы песчаников в леднике в качестве своего рода транзитных пассажиров. Восстановишь направление движения валунов, определишь пройденное ими расстояние, и на карте не только появится новый контур, но и существенно обогатится представление о геологическом развитии всей территории.
Михалыч отлично понимает важность ледниковой геологии, сам вкус к ней имеет, потому и проложил первый маршрут по морене. И погода смилостивилась, пошла на поправку, редеет облачность над горами.
А вот Будкина злит сегодняшний маршрут. Лбом он стукнулся о металлическую стойку в кузове, едва искру не вышиб.
— Еще пара таких поездок, и вездеходу хана, — это Гриша крикнул мне в ухо.
Да, ездить по морене трудно и утомительно. Это не то, что по снежку катить, весело, с ветерком. Тут Ивану то'И дело скорости приходится переключать. Кашляет двигатель, фырчит двигатель, фырчит от натуги.
Поделиться книгой: