Помоги проекту - поделись книгой:
Гмелин молчит.
«Сей тюрбан хочет служить мне до конца дней моих? Забавно. Ведь он так худ, что может не протянуть и недели… Сегодня нам повезло. Мы открыли нефть — земное черное масло. Так пусть и ему тоже будет сегодня удача. Пусть…»
Человек в тюрбане еще не знает, что это за слово, но он понял улыбку Гмелина.
«Пусть!» у русских великое слово.
«Пусть!» — значит: все можно, все дозволено.
Но все ли? Бедный перс, ты умрешь через две недели и никогда не узнаешь другого значения сего слова.
«Пусть! — так скажет Гмелин спустя некоторое время своим спутникам. — Пусть персы преследуют нас. Наперекор ханской воле мы исследуем Баку и апшеронские нефтяные колодцы».
А позднее запишет в дневнике следующее:
«Первого августа пошел я опять к хану. Он уже проведал, что я к нефтяным колодцам ездил, и стал со мной об оных говорить, спрашивая, дозволено ли в России чужестранцу осматривать такие вещи. На такой несмышленый вопрос ответствовал я как надлежало. Однако все мои ответы у сего владельца не только не имели ни малейшего действия, но все им, напротив, сказанные речи довольно доказывали, что он меня почитает за шпиона. Далее он изволил спросить, нет ли у меня часов, парчей, а также чего-нибудь хорошего из европейских вещей». Помнится, тогда путешественник чуть не рассмеялся. Хан напомнил ему старого купца-безумца: сидит на мешке с сокровищами, даже не подозревая об этом. Вначале Гмелин так и хотел записать в дневнике, но, зная особенности своего начальства, написал по-прежнему строго и сухо, словно рапортовал в академии: «Кавказские горы как неисчерпаемое горючего вещества хранилище составляют, так и родят в своем недре ужасное множество металлов и везде во всю длину при подошве оных оказываются или теплицы, или разной доброты нефтяные колодцы, или серные и купоросные руды. Наконец, по причине внутреннего огня очень приметно кипящие, а иногда и сильно воду выбрасывающие озера. Сие каждый рачительный путешественник ежедневно применить может: и так о истине сего нимало сомневаться нельзя». И закончил далее словами: «А между тем определил я себя на то, чтобы сносить огорчения, дабы только достигнуть мог до главных намерений своего путешествия».
Наутро караван трогается в путь. Черной змейкой ползет он по узкой горной дороге.
Сверху видно, как змейка с трудом поднимается вверх. Но вот змейка порвалась: половина ее перевалила через перевал, а вторая отдыхает. Наконец половинки вновь соединяются, змейка ползет дальше.
Трудно приходится маленькой, затерянной в горах экспедиции. О ней давно все забыли — и те, кто ее послал из Петербурга, и те, кто потом в Астрахани обещал ей свою помощь.
Уже начало темнеть, когда отряд Гмелина подъезжал к селению. Несмотря на острые шипы подков, лошади скользили по глинистой, размокшей от дождя тропе. Путешественники с трудом и даже с некоторой опаской спустились на дно ущелья и стали перебираться вброд через пенистый, мутный поток разбушевавшегося горного ручья. Зыбкий мост давно уже был снесен водой, и только кое-где торчали его покосившиеся колья, чудом уцелевшие от напора.
Серый, влажный туман закрывал горное селение, лепившееся не более как в трехстах шагах от дороги, у подножия обрыва. Чуть правее сквозь туман виднелся круглый, тяжелый купол древней гробницы. Левее, почти у самой дороги, тянулись ряды пустых саклей и полуразрушенные навесы…
В самом селении почти не было жителей, оно считалось одним из самых малолюдных, а частые военные набеги разогнали и остатки населения.
Там было тихо, лишь одинокая собака хрипло лаяла в тумане, вероятно почуяв сквозь свист и вой осеннего ветра топот лошадей.
Горы немы и огромны. Оживают они только по ночам. Истошные крики сов и шакалов тревожат их сон.
Днем у самых вершин в небе парят орлы. Порой они замирают на месте, делают круг и камнем падают вниз — на добычу.
Осеннее солнце почти не печет. Олень сбросил рога и бродит по горам в поисках воды и мха. Тучи комаров гудят и носятся в воздухе.
Но все же бывают здесь и прекрасные мгновения. По вечерам вершины вспыхивают в лучах заходящего солнца, а склоны окутаны синей дымкой. Золотое и синее. Эти два цвета здесь резко разграничены. Один никогда не растворяется в другом. Просто синий поглощает золотой.
В который раз Гмелин, Охотников, казаки видят закат и всегда восхищаются им. В тот час они прощают Востоку и коварство, и неприязнь, и жестокость. Примиренные и успокоенные после таких мгновений, путешественники вновь двигаются в путь. Идут в Шемаху.
Гмелин молча шагает вдоль стены. Охотников полулежит на диване, лицо его замкнуто и сосредоточенно.
«Да… поручик будто потускнел за последний месяц», — замечает путешественник и говорит:
— А вы, Евгений Иванович, стали серьезней. Прежде шутили больше, и вдруг…
«Да нет, не вдруг…» — думает Охотников. Вчера он записал в дневнике: «После того как Фет Али завоевал Шемаху, торговле конец пришел. Раньше в Шемахе товары всякие были, шелков крашеных много. Венецианцы даже сей шелк тавлинским звали. Был шелк — стал щелк. Разорил хан народ. В самой Шемахе никогда не бывает, а по приезде в деревнях окрестных живет. Ясное дело — тиран».
Охотников резко поднимается:
— Тиран, конечно…
Путешественник хорошо знает, о ком идет речь.
— Нам надобно поступать весьма осторожно, а не то… — Гмелин разводит руками. — Сейчас, друг мой, я рассуждаю только как зоолог: что такое Фет Али? Просто скотина…
Самуил Готлибович произносит это слово с немецким акцентом, отчего получается «ско-тыы-на». Охотников улыбается.
— Но не в том дело, сударь, — продолжает путешественник. — Сей скот очень не любит своего бакинского родственника. И если мы незаметно поссорим их…
Гмелин хлопает себя по карманам, и рука его ползет за обшлаг:
«Фет Али-хан! Великий наш покровитель! Дерзнули мы еще раз обратиться к Вашей милости. Ибо, знаем мы, сердце Ваше подобно дождю в пустыне. Как о блаженстве вспоминаем мы сейчас о днях, проведенных в Вашем княжестве. Благодарим небо за дары эти. Скорбя сердцем, должны сознаться, там, в Дербенте, мы не смогли до конца оценить все благородство души Вашей. Бакинский хан, конечно, светел и мудр. Но нас он не жалует. Принимает за каких-то лазутчиков. Вновь прибегаем к Вашей помощи. Пособите нам, чужестранцам. Да возблагодарит Вас аллах и небо».
Собеседники пожимают друг другу руки и беззвучно смеются.
На третий день Фет Али прислал кое-какое снаряжение и двенадцать солдат.
— Охранять вашу милость по пути в Сальяны и Ензелих, — доложили солдаты.
Друг мой! Милый, благородный друг!
Сколь давно, сколь долго я Вас не видела. Поверьте, я очень скучаю по Вас, Евгений. Единственное и последнее утешение мое теперь — это ваши письма.
Сударь, как хорошо Вы пишете о ночных звуках в горах. «Порою поднимут отчаянный гвалт потревоженные кабаном гуси. Почуяв лакомую добычу, с воем отправятся на промысел волки, то внезапно заревет выпь…» Или в другом письме об охоте на оленя.
И Охотников невольно роняет голову на руки, закрывает глаза и припоминает подробности той давней осенней охоты: «…берег горной реки обрывистый и каменистый в излуке. На нем два заброшенных шалаша. Мы расположились здесь с вечера. Разожгли костер. Вскорости в почерневших от копоти котлах, подвешенных над огнем, дымился отменный плов.
Шагах в двадцати от нашей стоянки начиналась сильная чаща, перемешанная с камышом.
Славно отужинав, мы привели в порядок свое охотничье хозяйство: сумы, патронташи, ружья и по команде обстоятельного казака Ряднова заняли места в лодке.
Ночь выдалась сырая, темная. Луна то пряталась в облаках, то лукаво подмигивала нам. Тишина! Ни ветер, ни птица, ни рыба не тревожили гладкую поверхность сонной реки.
И вдруг тишину оборвал глухой, протяжный рев… Сердца наши разом заколотились часто-часто от столь долгожданного и столь внезапного звука. В воображении каждого охотника предстал гордый олень, пробирающийся по крепи и вызывающий на бой яростного соперника. Лодка между тем легко и быстро скользила по воде. Могучая фигура Ряднова не слышно двигалась взад и вперед, мерно поднимая и опуская длинное весло. Его лохматая голова с орлиным носом возвышалась над нами. Он управлял нашим челном, словно древний языческий идол.
Холодало. Мы зябко поеживались. Вязкая дрема начала околдовывать и клонить нас, но мы гнали ее прочь. Охота есть охота! Слух всегда должен быть чутким!
Часа полтора мы плыли молча, не проронив ни слова. Но внезапно вновь вздрогнули и были потрясены полным силы и неистовства ревом.
Олень подошел к берегу, пощипал траву и остановился на голом бугре. Гордый, величественный. Еще мгновение — прогремел выстрел, и он тяжело, неуклюже и глухо упал в воду.
— А ну, поднажмем, братцы! — шепнул Ряднов, и весло его с силой погрузилось в воду. Лодка шла к темнеющему вдали берегу, к тому месту, где упал с бугра гордый красавец олень».
Далее Охотников, как бы сбросив пелену с глаз, продолжает читать письмо: «Боже мой! А Ваш визит к хану… Недавно на балу у Литовских я рассказала об этом. Все очень смеялись. Даже немецкий посланник, барон К., тот, что всегда так серьезен, и он, представляете себе, соизволил посмеяться.
Одним словом, было очень весело.
Конечно, мой господин, кое-что в Вашем рассказе я изменила. Но, думается, Вы не будете строго судить меня. Впрочем, дабы Вы не обижались, расскажу, как я все это представила.
Блистательный гвардеец Охотников величественно шествует в тронный зал. В одной руке у него широкополая шляпа, в другой — дорогая трость. Переступив порог, он на мгновение задерживается и, поклонившись хану, важно следует далее. И вдруг кто-то снимает на ходу у его сиятельства… сапог!!!
— Разбой! — кричит гвардеец. — Настоящий разбой!
— Совсем нет… — вежливо объясняет переводчик. — Этикет. При появлении хана персы должны находиться в чулках.
— Но я, я — европеец… — негодует поручик.
Наконец после долгих переговоров, во время которых бедный поручик прыгает на одной ноге, ему возвращают сапог.
Не правда ли, господа, забавно?! Но надо знать Охотникова! Уж он-то умеет постоять за себя. Тем более когда его заденут! И вот поручик, надев сапог, тут же надевает шляпу.
Хан изумлен. Однако, нимало не смутившись, гвардеец вежливо объявляет его высочеству, что таков этикет в Европе: короли снимают сапоги и шляпу, а дворяне сидят одетые.
Милый Охотников! Может быть, я что-то перепутала… Не обессудьте: девичья память.
Ну, а как Вы курили кальян?! Видимо, это и в самом деле было забавно. Щеки у Вас дулись, а из носу дым валил клубами.
Балы, на которых я сейчас бываю, так неинтересны, так скучны там люди, что порой припадок холодной мизантропии овладевает мной… Меня весьма утешило и развеселило Ваше письмо.
Благодарю Вас. Последнее время я частенько вспоминаю о нем. Кажется, отдала бы все на свете, чтобы посмотреть, как Вы с профессором по просьбе хана танцевали менуэт. Это куда интереснее всех наших балов. Представляете: Вы — медведь, а он — лис.
А какое у Вас прекрасное описание деревьев! «Там растут кипарисы, они похожи на зеленые свечи. На заре над ними струится голубой дымок, и кажется, будто кто-то нарочно зажег их, чтобы молиться ясному утру».
Боже мой, как это прекрасно сказано: «молиться ясному утру».
Молитесь за меня по утрам. Говорят, есть примета: если за женщину молиться утрами — она долго не состарится…
Впрочем, мой друг, извините, я слишком увлеклась.
Просто я искренне рада, что Ваши злоключения наконец окончились и в дальнейшем Вас ждет приятное и увлекательное путешествие.
Будьте здоровы и не забывайте меня!
Закутанный в халат, с клубами дыма над головой, русский консул походит на маленький сердитый самовар.
Самовар пыхтит, стреляет искрами и, распалив себя, закипает.
— Солдат! — взрывается консул. — Свечей и рому!
Старый ром густой, клейкий. Пригубив и сладко чмокнув, консул спрашивает:
— Гмелин пришел?
— Ждут.
Худой, с желтым лицом и воспаленными глазами путешественник входит, тяжело опираясь на палку. Десять дней его треплет лихорадка.
Консул испытующе смотрит на Гмелина и, пыхнув трубкой, бросает:
— Быть может, отложим беседу?
Гмелин отрицательно качает головой:
— Нет, нет.
— Ну, коли так, рассказывайте.
— Хан дал нам лошадей и охрану, — не спеша начинает путешественник. — Из Шемахи мы тронулись на Сальяны, а затем в Ензели.
— А далее? — Консул барабанит по столу. — В рапортах вы несколько подробнее…
— Полагаете? — Гмелин на минуту задумывается и говорит громче, увереннее: — Рапорт подается на имя их императорского величества…
— Разумеется, — с усмешкой кивает консул. — Самуил Готлибович, а в пору и мы сгодимся. Вы бы рассказали прежде.
— Да, да, — Гмелин достает платок, вытирает лоб. — Занемог я, простите…
— А вы, сударь… — Консул наливает в бокал золотистый ром и протягивает его путешественнику. — Благоволите… Чем вы изволили быть заняты последнее время?
— Приводил в порядок записи.
— Позвольте ознакомиться?
— Пожалуйста! — Гмелин протягивает дневник.
Консул листает его и постепенно погружается в чтение:
«Гилянские быки и коровы чем-то похожи на верблюдов. Они имеют два горба. Один спереди, другой сзади. В науке оную породу именуют «бизон».
…Из животных, проживающих в Гилянской провинции, известен всех более дикобраз. Тело его покрыто иглами. На голове хохолок. Передние лапы имеют по четыре, а задние по пять пальцев. Живет в земле, там выкапывает глубокую нору с многочисленными ходами. Защищаясь от нападения, дикобраз свертывается в клубок, выставляя острые иглы».
А вот о плавании по Каспию: «Мы взяли курс на восток-юго-восток, к острову Кулалы. Вначале сильный северо-восточный ветер благоприятствовал нам. Но когда мы прошли пять миль, настал штиль, продолжавшийся четыре дня. После этого поднялась отчаянная буря с востока, вынудившая нас бросить якорь. При таких обстоятельствах удалось установить, что галиоты, к числу которых принадлежало наше судно, не могут ходить так быстро, как корабельные боты, пользующиеся боковым ветром. Очевидно, что их плоское дно и тупой нос содействуют этому.
В 10 часов утра 12 июля при сильном попутном южном ветре мы продолжали наш путь к северной оконечности острова Кулалы. К вечеру мы уже были очень близко от него. Летавшие над нами птицы и смытая с суши и плававшая вокруг трава подтверждали это. Заслуживает внимания то, что среди обыкновенных водяных птиц здесь встречались маленькие водяные соколы. Склонность водяных птиц к хищничеству согнала их с суши. Они старались воспользоваться нашим кораблем для отдыха, которого им не хватало на море.
Мы не достигли еще суши, когда поднялся снова восточный ветер. Приближалась ночь, и мы бросили якорь. Больше восьми дней продолжался весь этот путь. Нам мешали и сильные бури и штиль. Корабль давал несколько раз течь. Находившиеся на нем люди заболевали от усиленной работы и стоящей жары…»
Поделиться книгой: