Как работает мозг

Но секс, особенно у людей, не ограничивается физической близостью. Душевные волнения, связанные с влюбленностью, и более спокойные чувства, связанные с материнством, происходят из сходных форм активности мозга, прежде всего в дофаминовых сетях удовлетворения влечений (хотя влюбленность может активировать их сильнее, чем материнская любовь). Обе эти разновидности любви отключают в мозге участки, ответственные за страх и критические суждения. В результате складывается механизм тесного взаимодействия двух людей, создающий у них ощущение близости и взаимного одобрения34.

Ключевую роль в любви играет окситоцин. Этот гормон, по-видимому, возник в результате недавней (по эволюционным меркам) мутации из вазопрессина, к которому он химически очень близок. Вазопрессин — антидиуретический гормон. Его основная функция — управление объемом и давлением крови. Он также участвует в процессах запоминания, и его употребление (которое многие классифицируют как злоупотребление) используется для усиления когнитивных способностей. Окситоцин вырабатывается в гипоталамусе и может выделяться в кровь в результате стимуляции половых органов. Он растекается по мозгу во время оргазма и на последних этапах родов и вызывает у человека теплое, приподнятое чувство, способствующее закреплению психологической связи с партнером или ребенком. Судя по всему, окситоцин кратковременно притупляет память, но, возможно, он также обладает “унаследованной” от вазопрессина способностью усиливать запоминание. Механизм, по-видимому, сходен с механизмом формирования зависимостей: окситоцин тесно связан с эндорфинами (нейромедиаторами, родственными опиатам), и тоска разлученных влюбленных может быть отчасти связана с жаждой окситоцина.

Влюбленность можно счесть химически обусловленным психическим расстройством, но с точки зрения нашего мозга это едва ли не самая волнующая вещь. Может, любовь и “не движет солнце и светила”, однако она определенно делает мир интереснее.

Можно ли считать аутизм крайней формой мужского мозга?

Саймон Бэрон-Коэн Отделение экспериментальной психологии Кембриджский университет

За несколько десятилетий исследований психологических отличий между полами были многократно выявлены такие отличия, которые хотя и не распространяются на каждого человека, отчетливо проявляются при сравнении больших групп представителей обоих полов

Женщины...

· лучше мужчин выполняют языковые задания,

· демонстрируют ускоренное развитие языковых навыков,

· реже страдают нарушениями развития этих навыков,

· показывают лучшие результаты при выполнении некоторых тестов на социальные суждения, сопереживание и кооперацию,

· лучше находят похожие объекты,

· успешнее выполняют тесты на придумывание чего-либо нового.

Мужчины...

· лучше женщин справляются с задачами на математическое мышление (особенно геометрическими и алгебраическими задачами, условия которых записаны словами),

· показывают лучшие результаты решения тестов на отделение фигуры от фона,

· легче справляются с мысленным врашением предметов,

· лучше попадают в цель.

Я не утверждаю, что один пол лучше другого. Но я утверждаю, что для мужчин и для женщин, судя по всему, характерны разные когнитивные стили. Это отнюдь не означает, что любой мужчина будет, например, успешнее любой женщины решать геометрические задачи. Это значит лишь, что принадлежность индивида к мужскому полу повышает вероятность успешного решения им таких задач. Разумеется, указанные различия между полами могут быть связаны либо с различиями социальных ролей, либо с разной биологической предрасположенностью, либо с тем и с другим. Я склонен думать, что подобные психологические различия хотя бы отчасти объясняются связанными с полом биологическими особенностями развития мозга, которые, в свою очередь, определяются генетическими и гормональными различиями полов. Именно на это указывают данные, полученные в ходе исследований аутизма.

Рассмотрим следующую модель. Мозг может быть лучше развит в отношении “практической психологии” (понимания людей в плане психологических состояний), чем в отношении “практической физики” (понимания предметов в плане причинно-следственных связей и пространственно-временных отношений), или, наоборот, лучше развит в первом отношении и хуже во втором. Для целей этой заметки мы условно определим “мужской” тип мозга как свойственный людям, чьи способности в области практической физики превосходят способности в области практической психологии, а “женский” как обратный случай. Мозг тех людей, чьи способности в обеих областях примерно одинаковы, мы отнесем к когнитивно уравновешенному типу.

Аутизмом называют психическое расстройство, имеющее сильную наследственную составляющую и характеризующееся аномалиями социального и коммуникативного развития, узостью интересов, склонностью к монотонной деятельности и ограниченностью воображения. Мальчики в четыре раза чаще девочек страдают аутизмом и в девять раз чаще страдают синдромом Аспергера (“чистой” разновидностью аутизма, не сопряженной с другими патологиями). Теперь я берусь показать, что аутизм и синдром Аспергера есть не что иное, как крайние проявления мужского типа мозга.

Дети, страдающие аутизмом, показывают лучшие результаты, чем другие дети того же возраста, при прохождении тестов со спрятанными фигурами, более успешное решение которых среди здоровых испытуемых характерно для представителей мужского пола. При этом аутисты хуже здоровых детей справляются с тестами на социальные когнитивные способности, особенно если в этих тестах требуется приписывать другим людям то или иное психическое состояние (такие задания, в свою очередь, легче даются здоровым испытуемым женского пола, чем мужского). Более того, даже отцы и матери детей-аутистов демонстрируют в подобных тестах более “мужской” тип мозга по сравнению соответственно с отцами и матерями здоровых детей. Я полагаю, что это не случайно и что эти различия могут определяться связанными с полом процессами развития нервной системы.

В среднем...

1) мужчины лучше женщин справляются с мысленным вращением образов,

2) но женщины лучше мужчин умеют находить два одинаковых изображения,

3) и женщины быстрее составляют списки слов,

4) мужчины точнее попадают в цель,

5) женщины успешнее распознают недостающие предметы,

6), 8) мужчины легче находят фигуры определенной формы, вписанные в сложный фон,

7) но женщины легче выполняют задания на ручную работу (например, вставляют палочки в отверстия доски),

9) женщины лучше считают,

10) но у мужчин сильнее развито математическое мышление.

Теперь рассмотрим широко обсуждаемую в настоящее время тестостероновую модель зародышевого развития. Генотип XY мужского зародыша управляет ростом семенников, и примерно через восемь недель внутриутробного развития семенники оказываются сформированы и начинают выделять порции тестостерона. Неоднократно высказывалось предположение, что тестостерон может оказывать на развитие мозга существенное влияние, приводящее к тому, что уже у новорожденных можно наблюдать отчетливые половые различия в функциях мозга. По некоторым данным, новорожденные девочки дольше мальчиков фокусируют внимание на социальных стимулах, таких как лица и голоса, в то время как новорожденные мальчики сильнее девочек интересуются пространственными стимулами, такими как подвижные игрушки. Показано, что уровень тестостерона, регистрируемый во время внутриутробного развития, оказывает достоверное влияние на пространственные способности, тестируемые в семилетнем возрасте.

Что касается двух упомянутых типов мозга, вопрос о том, какими именно структурами определяются различия между ними, остается предметом споров. Некоторыми исследователями показано, что у младенцев мужского пола кора правого полушария толще, чем у младенцев женского пола. Другие выяснили, что мозолистое тело у мальчиков меньше, чем у девочек (этим могут объясняться их лучшие речевые способности), и еще меньше у детей-аутистов. Имеются также данные, что препараты андрогенов улучшают пространственные навыки у испытуемых женского пола (а у самцов крыс кастрация приводит к ухудшению подобных навыков), что согласуется с представлением о мужском и женском мозге как результатах уровней соответствующих гормонов в крови во время критических периодов развития нервной системы. Согласно одной из теорий, люди образуют непрерывный ряд на шкале степеней развития мужского или женского типа мозга, на которой аутисты и люди с синдромом Аспергера представляют крайние формы мужского типа мозга. Многие вопросы пока остаются без ответа. Какие именно факторы приводят к тому, что у людей, занимающих крайнее положение на этой предполагаемой шкале, развивается аутизм? Связан ли он с ранними гормональными нарушениями? И если да, то определяются ли они генами? Что представляют собой крайние формы мужского мозга в нейробиологическом плане? И если некоторые отличия между полами связаны с особенностями развития нервной системы, какими эволюционными факторами было обусловлено формирование этого полового диморфизма?

Глава четвертая. Переменчивый климат

Мы не только действуем, но и чувствуем. Игра света и тени в ландшафте нашей психики определяется веществами, включающими и выключающими различные модули головного мозга и создающими различные формы активности мозга, проявляющиеся в виде настроения. Структуры лимбической системы посылают настойчивые сигналы страха или гнева, а кора больших полушарий отвечает на них, наполняя наше сознание эмоциями.

Психологи иногда преднамеренно вызывают у пациентов эмоции, используя специальные наборы фотографий, изображающих кричащих от боли окровавленных жертв несчастных случаев, тонущих при наводнении или тех, кто зовет на помощь из окон горящих здании. В ходе одного эксперимента на большом экране одна за другой сменялись цветные фотографии этого рода, а ученые тем временем регистрировали физиологические реакции организма сидящего перед экраном испытуемого. У всех участников эксперимента эта процедура вызывала волнение. У них учащался пульс, повышалось кровяное давление, в кровь начинали поступать гормоны стресса. После показа испытуемых спрашивали, что они чувствовали, и те отвечали, что им было грустно, или страшно, или что их тошнило. Один или два признались, что испытали злорадство или возбуждение.

Один из испытуемых, мужчина по имени Эллиот, ничего из этого не чувствовал. За несколько лет до эксперимента ему была сделана операция по удалению быстро растущей опухоли, располагавшейся в районе передней части мозга. Кроме опухоли пришлось удалить и большой фрагмент окружающей нервной ткани, и вместе с ним Эллиот потерял способность испытывать эмоции. Невролог Антониу Дамазью, занимавшийся этим пациентом, так описывает эту его особенность: “Он всегда сохранял самообладание и описывал все, что видел, как бесстрастный сторонний наблюдатель. Складывалось ощущение, что он сам не испытывал страданий... Он не подавлял внутренние эмоциональные отклики и не сдерживал скрытое волнение. Ему нечего было сдерживать: он вообще не волновался”1. Жизнь без радости и любви, без грусти и гнева должна показаться до невозможного скучной. Но можно подумать, что у нее все-таки есть одно преимущество перед жизнью, полной страстей. Человек, не испытывающий никаких эмоций, должен, вероятно, обладать одним непременным условием успеха — способностью рассуждать рационально даже в непростой ситуации.

Если заблокировать или перерезать проводящие пути, ведущие из лимбической системы в кору больших полушарий, человек перестанет осознавать свои эмоции.

Однако, оказывается, сама по себе способность рассуждать рационально не особенно полезна. Эллиоту потому и посоветовали обратиться к профессору Дамазью, что после операции он, казалось, не мог успешно заниматься вообще ничем. Его коэффициент интеллекта (IQ) остался таким же, каким был до операции, память была в порядке, его умение считать и логически мыслить нисколько не пострадали. Но он столкнулся с тем, что ему стало сложно принимать самые простые решения и доводить планы до полного осуществления. По утрам его приходилось убеждать встать с постели, а придя на работу, он мог впустую потратить день, пытаясь решить, с чего начать, или уделяя самое пристальное внимание какой-нибудь мелочи и пренебрегая по-настоящему срочными делами. Лишившись работы, он стал пускаться то в одно, то в другое сомнительное предприятие и в итоге обанкротился.

Серия тестов на выявление поведенческих и нейропсихологических особенностей, в том числе опыт с демонстрацией устрашающих фотографий, в конце концов позволили найти источник неприятностей Эллиота: он потерял способность сознательно испытывать эмоции, а вместе с ней возможность оценивать и сопоставлять. Сталкиваясь с ситуацией, требующей решительных действий, он мог назвать весь спектр уместных реакций, но ни одна из них не казалась ему правильнее любой другой. Он не мог выбирать между ними. Он не “чуял нутром” и поэтому не воздерживался от ненадежных предприятий и не чувствовал инстинктивно, кому стоит доверять, а кому нет. Одна из причин, приведших его к банкротству, состояла в том, что он вошел в дело с человеком, явно не годившимся на роль делового партнера. При этом он знал, что такое нормальные эмоциональные реакции, и признавал, что его собственным реакциям чего-то не хватает. После просмотра фотографий страшных сцен, он сказал: “Я знаю, что это ужасно, но просто не чувствую ужаса”.

Эмоциональные стимулы регистрирует миндалина. Осознанные эмоции создаются как импульсами, напрямую поступающими от миндалины в кору лобных долей, так и непрямым путем, проходящим через гипоталамус, который посылает гормональные сигналы по всему телу, вызывая в нем физические изменения, такие как сокращение мышц, повышение давления крови и учащение сердцебиения. Затем сведения об этих изменениях поступают по системе обратной связи обратно в мозг, в соматосенсорную кору, которая передает их в лобную долю, где они интерпретируются как эмоции.

Это странное разделение знаний и чувств было вызвано тем, что в ходе операции у Эллиота были перерезаны некоторые нейронные связи, соединяющие вентромедиальную часть префронтальной коры, где происходит сознательное восприятие эмоций, и лимбическую систему — совокупность расположенных в глубине мозга бессознательных структур, где вырабатываются эмоции. Случай Эллиота и подобные ему показывают, в какой степени наше восприятие окружающего и поведение определяются происходящими в мозге процессами, которые мы даже не сознаем. Эти процессы, в свою очередь, во многом определяются чисто физиологическими реакциями.

Слова, которые мы используем для описания эмоций, например “сердце кровью обливается”, “комок в горле” или “это такая головная боль”, отражают прямую связь между физиологическими состояниями нашего тела и ощущаемыми эмоциями.

Влияние бессознательных эмоций на наши решения продемонстрировал Антониу Дамазью в эксперименте с “нечестной” карточной игрой. Имелись две колоды карт, одна из которых (втайне от испытуемых) была подтасована так, чтобы увеличивать шлнсы на выигрыш тех, кому сдавали карты из этой колоды. Преимущества, которые давала эта колода в каждой конкретной игре, были слишком малы, чтобы испытуемые могли заметить их. Но когда через некоторое время им предложили выбирать, из какой колоды им будут раздавать карты, здоровые люди чаще выбирали подтасованную колоду, руководствуясь слабыми физиологическими сигналами. Однако такие, как Эллиот, выбирали любую из двух колод с одинаковой вероятностью: на их решение интуиция повлиять не могла.

Эмоции играют ключевую роль в формировании наших нравственных оценок. Мы склонны считать нравственность одним из величайших достижений человечества, чем-то неизмеримо далеким от законов инстинктивного поведения низших животных. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что значительная часть того, что мы считаем решениями, продиктованными соображениями нравственности, на самом деле не что иное, как простые эмоциональные рефлексы.

Есть один мысленный эксперимент, который очень любят философы, занимающиеся вопросами этики, и который можно использовать, чтобы разобраться в глубоко сидящих в нас предубеждениях, проявляющихся, когда мы судим о человеческих поступках. Вот один из вариантов. Представьте себе, что вы у железной дороги. Вы смотрите в одну сторон) и видите, что в отдалении по шпалам идут пятеро пешеходов. По какой-то причине (они или слишком увлечены беседой, или абсолютно глухи, или просто непроходимо глупы) они ничего вокруг не замечают и не могут заметить. Рядом с вами находится развилка, где поезд может свернуть на боковой путь. И на этом боковом пути вы видите одинокого шестого пешехода, также идущего по шпалам и также по какой-то причине ничего не замечающего. Сейчас стрелки на развилке установлены так, чтобы поезд пошел по основному пути, и, посмотрев в противоположную сторону, вы с ужасом видите, что к развилке приближается поезд. Более того, вы видите, что машинист уснул и нет никакой надежды, что он заметит людей на рельсах и успеет остановить состав. Так что если ничего не предпринять, пятеро пешеходов погибнут. А кое-что сделать вы, оказывается, можете: прямо перед вами рычаг для перевода стрелок. Вы можете перевести стрелки, чтобы поезд поехал по боковому пути, и спасете пять жизней. Однако тем самым вы обречете на неминуемую гибель пешехода на боковом пути. Что делать?

Большинство людей решает, что с нравственной точки зрения следует перевести стрелки и спасти пятерых, несмотря на то, что придется убить ни в чем не повинного шестого. Но одно остроумное изменение условия позволяет убедиться, что эмоции могут легко взять верх над этим рациональным суждением. Представьте, что вы стоите не возле железной дороги, а на перекинутом через нее мосту и в компании еще одного, довольно толстого наблюдателя смотрите на пятерых пешеходов, идущих по шпалам. Вы видите, как к пешеходам приближается поезд, и точно знаете, что если вы ничего не сделаете, они погибнут. Но на сей раз у вас нет под рукой рычага, и вы понимаете, что единственный способ спасти несчастных состоит в том, чтобы сбросить толстяка рядом с вами на рельсы. Он достаточно тяжел, чтобы поезд, врезавшись в него, остановился, не доезжая до пешеходов, но сам толстяк при этом неминуемо погибнет.

Принципиально эта ситуация не отличается от предыдущей: вы можете спасти пятерых, убив одного. Казалось бы, правильным поступком было бы сбросить толстяка на рельсы. Но при подобном условии находится гораздо меньше людей, согласных, что так и следует поступить. Перевод стрелок, позволяющий спасти больше людей, чем погубить, мы считаем оправданным, потому что наш поступок отделен от его последствий. Однако возможность добиться в точности того же, своими руками убив человека, производит на нас отталкивающее впечатление. Такой поступок представляется нам неправильным не из-за действия, которое он окажет на других людей (с толстяком и с шестым пешеходом случится примерно одно и то же), и не из-за того, что он приведет к другим результатам, а из-за того, что мы “нутром чуем”, что это неправильно.

Людям с повреждениями вентромедиальной коры, таким как Эллиот, подобные затруднения не свойственны. Им представляется одинаково правильным перевести стрелки в первом случае и столкнуть толстяка на рельсы во втором. Эти действия кажутся им равнозначными, каковыми они и являются в смысле последствий. Более того, у нас есть основания считать, что хотя суждения таких людей и могут показаться нам бессердечными, они все-таки ближе к тем абсолютно рациональным решениям, которые в идеале должен принимать судья, выносящий приговор.

Психопатия

Люди, подобные Эллиоту, лишены инстинктивного “чувства” правильного и неправильного (каким бы несовершенным это чувство ни было), при этом обычно им не свойственны поступки, которые расцениваются как антиобщественные. Они не испытывают не только негативных эмоций, когда сталкиваются со страданиями других людей, но и позитивных эмоций, когда причиняют вред другим людям для собственной выгоды. Психопатам же, напротив, как будто только и надо, чтобы причинять другим страдания.

Психопаты, как и люди с повреждениями вентромедиальной области префронтальной коры, отличаются от здоровых людей нехваткой эмоций, имеющих социальное и моральное значение: сопереживания, чувств вины, раскаяния, стыда. Но в отличие от таких, как Эллиот, у них есть сильные побуждения к действиям. (Побуждения к действиям связаны с химическими и электрическими сигналами, которые дают нам чувства теплоты и вдохновения, когда мы протягиваем руку помощи, и отвращают нас от нечестных поступков и нарушения общепринятых норм.) В отличие от нормальных людей, у психопатов главным побуждением служит стремление к собственной выгоде. Им не хватает общественно полезных эмоций, которые могли бы ослаблять это стремление, и они ведут себя аморально: лгут, мошенничают, запугивают, угрожают, чтобы добиться своих целей. Они знают, что поступают неправильно, но их это не тревожит.

К счастью, по данным стандартных диагностических тестов, психопаты встречаются довольно редко: в эту категорию попадает один человек из примерно двухсот. Однако среди преступников, сидящих в тюрьмах, доля психопатов гораздо больше2. Кроме того, они нередко занимают руководящие должности в иерархически устроенных организациях, где агрессивность и готовность перешагнуть через другого помогают им пробиваться наверх. Хотя психопатия связана с преступлениями, достаточно интеллектуальным психопатам, занимающим высокое положение в обществе, редко приходится прибегать к противоправным действиям. Человек, лишенный совести, может и вполне законным путем добиваться богатства, власти, успеха.

Томограммы головного мозга психопатов заставляют предположить, что их поведение может быть отчасти связано с нарушениями работы миндалины. Когда ряд страшных фотографий, изображающих сцены насилия, показывают здоровому человеку, его миндалина бурно реагирует на это (слева), в то время как у психопата демонстрация тех же фотографий не вызывает почти никакого отклика (справа).

Что есть эмоция?

Что представляют собой эмоции, в столь высокой степени определяющие наши поступки? Мы думаем об эмоциях как о чувствах, но называть их чувствами не совсем правильно, потому что слово “чувство” описывает лишь часть этого загадочного явления — ту часть, которую мы и вправду чувствуем. Но эмоции, по сути, представляют собой не столько чувства, сколько набор присущих организму механизмов выживания, выработанных эволюцией, чтобы отвращать нас от того, что может быть для нас опасно, и подталкивать к тому, что может быть нам полезно. Психическая составляющая эмоции (чувство) — это дополнительное усложнение лежащего в основе базового механизма. Джозеф Леду из Нью-Йоркского университета пишет, что чувство для эмоции — это лишь “дополнительное украшение, как глазурь для торта”.

Эмоции вырабатываются в лимбической системе, в частности, в миндалине — небольшом участке мозга в глубине височных долей. Информация, поступающая от органов чувств, передается на обработку в разные отделы мозга параллельными путями. Кратчайший ведет в миндалину, где оценивается значение этой информации. Если она требует нашего внимания (угроза или что-либо, суляшее выгоду), миндалина реагирует, вызывая физиологические изменения, побуждающие нас к действию. Затем полученная информация, “окрашенная” данной оценкой, передается в кору лобных долей для дальнейшей обработки.

Одновременно эта информация поступает и непосредственно в кору лобных долей, так что мыслящая часть мозга получает как бы двойное послание. Сведения, поступающие непосредственно от органов чувств, могут сообщать: “Приближается нечто крупное, покрытое шерстью, с длинными зубами”, в то время как сведения из миндалины гласят: “Берегись! Приближается нечто крупное, покрытое шерстью — ПЛОХО”. Организм тем временем уже начинает спасаться бегством.

Миндалина способна вызывать лишь ограниченный набор реакций: по сути, оно может подготовить тело к тому, чтобы приближаться, убегать, драться или подчиняться. Сами по себе физиологические изменения, происходящие при этом в организме, для конкретных стимулов не специфичны. Например, существует множество стимулов, вызывающих выброс адреналина, который, в свою очередь, вызывает нервную дрожь, мурашки по коже, задержку дыхания и мышечное напряжение. Когда эти реакции обращают на себя внимание нашего сознания, оно трактует их в свете того, что ему уже известно о текущем положении дел. Порядок реакций может быть таким: “Похоже, мне стоит разгневаться. — Точно! Кажется, я что-то чувствую. — Наверное, это гнев”. Хотя фоновая окраска эмоционального состояния определяется узким кругом физиологических реакций (по сути, означающих “хорошо” либо “плохо”), в коре лобных долей эти реакции могут смешиваться, образуя почти неограниченный набор настроений.

Миндалина располагается в глубине височной доли каждого полушария. Она постоянно “пробует на вкус” поступающие сведения, оценивая их значение, и реагирует на них выработкой соответствующих эмоций.

Человеческие эмоции чем-то похожи на цвета: первичных эмоций, судя по всему, немного, и широкий круг их более сложных производных создает смешение первичных ингредиентов в разных пропорциях. Возьмем, например, “удовольствие с оттенком чувства вины, окрашенное привязанностью и раздражением”, которое можно почувствовать, получив открытку с поздравлениями по случаю дня рождения от друга, которого вы сами недавно не стали поздравлять. В самом виде открытки нет ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Она возникает лишь тогда, когда, узнав почерк, вы запускаете сложный поток связанных с вашим другом мыслей и воспоминаний, поставляющих ингредиенты для эмоциональной реакции. В частности, вы вспоминаете день рождения вашего друга и свое решение не посылать ему открытку, что вызывает у вас чувство вины, которое, в свою очередь, представляет собой смесь страха (боязни наказания) и отвращения (к самому себе). Все это происходит на фоне воспоминаний о вашей дружбе с этим человеком, благодаря которой сюда добавляется привязанность — умеренная форма любви. Вы можете также вспомнить, почему не отправили открытку: вы были слишком заняты. Отсюда раздражение — мягкая форма гнева. Сложите все вместе, хорошенько перемешайте, и вы получите сложный набор эмоций. Есть основания полагать, что подобное доступно только человеку, но не другим животным. Но даже это еще не готовое блюдо. Чтобы эмоции работали как механизм выживания, они должны находить выражение, а для этого требуется еще один раунд когнитивной обработки информации. Внешние проявления эмоций требуют определенных действий от тела. Это могут быть рыдания, хмыканье, бегство или просто прибавление слегка язвительного оттенка к нейтральному по содержанию устному сообщению.

Внешние проявления эмоций

Нередко встречаются люди, способные испытывать эмоции, но не способные их выражать. Этот недуг называют алекситимией. Проблемы этих людей существенно отличаются от проблем таких, как Эллиот. При алекситимии человек испытывает эмоции, но не может выразить их — по-видимому, в связи нарушением нейронных связей между сознательными областями коры, которые обрабатывают сведения, имеющие отношение к эмоциям, и отделами мозга, которые управляют выражением лица, речью и другими физическими средствами проявления эмоций. Например, разрыв связи между эмоциональными отделами коры и речевыми зонами левого полушария способен вызывать удивительную монотонность голоса. Человек может, например, сказать совершенно бесстрастно: “Я очень зол на вас”, а затем, понимая, что в этом утверждении чего-то не хватает, тем же голосом прибавить: “Я действительно очень зол”.

Такие нарушения можно вызвать и искусственно. Наблюдаемый эффект будет напоминать эффекты, характерные для пациентов, страдающих алекситимией. В рамках одного эксперимента исследователи подавляли активность в участке мозга испытуемых, посылающем сигналы к задействованным в выражении эмоций мимическим мышцам, а затем показывали испытуемым изображения людей, демонстрирующих различные эмоциональные реакции. В этом случае, в отличие от случая, когда мозг работал нормально, испытуемые на удивление плохо понимали, что именно чувствовали люди на картинках. Этот результат лишний раз подтверждает, какую важную роль в сопереживании играет подражание мимике другого человека3.

Французский анатом и невролог Гийом Дюшен заставлял своего пациента улыбаться, пропуская электрический ток через его лицевые нервы. Этот эксперимент был частью исследования, посвященного анатомии внешних проявлений эмоций.

Алекситимия шшает тех, кто ею страдает, важного средства общения — способности быстро и без лишней траты сил сообщать другим, что ты чувствуешь. Человек, страдающий этим расстройством, может знать, что именно он хочет сказать, и подбирать подходящие слова, но все же не уметь донести мысль до окружающих. А ведь именно для донесения мыслей до окружающих прежде всего и нужны эмоции. В крайних своих проявлениях эмоции заставляют нас бить, бежать или кричать. Но на том уровне, на котором мы обычно испытываем эмоции, они нужны в основном для того, чтобы вызывать соответствующие эмоциональные изменения в других людях, подталкивая их к выгодному для нас поведению.

Слева направо. Нервами, растяшивающими наши губы в улыбку, можно управлять сознательно (слева), но мышцы, вызвающие появление морщинок по углам глаз (справа), контролируются преимущественно проводящими путями, связанными с лимбической системой.

Для этого, разумеется, недостаточно просто донести до другого смысл своих эмоций. Человек, воспринимающий внешние проявления эмоций другого, должен еще на них отреагировать. У большинства людей реакции на проявления эмоций других людей наступают незамедлительно и осуществляются бессознательно. Это происходит потому, что в мозге человека (как и некоторых других приматов) есть зеркальные нейроны, которые реагируют на демонстрируемые кем-либо проявления эмоций, вызывая соответствующие эмоции и у наблюдателя.

У некоторых людей действие зеркальных нейронов оказывается очень сильным. Если такой человек, например, видит по выражению лица другого человека (особенно близкого), что тому очень больно, в мозге первого наблюдается активность, похожая на наблюдаемую в мозге второго. Хотя эта активность не вызывает у первого настоящей боли, она, по-видимому, позволяет ему осознать степень той боли, которую испытывает второй4.

Зеркальные нейроны вызывают у нас не только те же эмоции, проявления которых мы наблюдаем, но и сами соответствующие проявления этих эмоций. Это машинальное подражание работает так быстро, что начинается еще раньше, чем мы можем осознать, что именно увидели. Для этого не обязательно вообще что-либо видеть. Эксперименты, проведенные с двумя людьми, страдавшими неполной слепотой, затрагивавшей только часть поля зрения, показали, что эти люди реагировали соответствующим образом (по крайней мере, подергиванием соответствующих мышц) на демонстрировавшиеся в невидящей области поля зрения изображения хмурящихся и улыбающихся лиц. Это пример так называемого слепозрения — синдрома, при котором информация, поступающая от глаз, используется мозгом для управления действиями, но не воспринимается сознанием. Слепозрение обычно проявляется только в тех случаях, когда стимулом служит что-либо по-настоящему важное, например нечто большое, несущееся в сторону наблюдателя. Поэтому тот факт, что оно позволяет отслеживать незначительные изменения выражения лица человека, которыми и определяются внешние проявления эмоций, указывает на то, что наш мозг считает сведения о таких изменениях очень важными5.

Люди проявляют свои эмоции множеством разных способов: действиями, позами, жестами и словами, но прежде всего все-таки выражениями лица. Представьте себе ситуацию. Вы работаете в ресторане быстрого питания, руководство которого настаивает на том, чтобы, принимая заказ, вы лучезарно улыбались. Работа очень важна, потому что вам нужно кормить большую семью. И в данный момент вы обслуживаете двухсотого посетителя за день. Чувствуете, как сокращаются мышцы? Прекрасно. Вы изобразили дежурную улыбку — одно из семи тысяч с лишним выражений лица, имеющихся в репертуаре нашего вида6. У других животных этой сомнительной способности нет, потому что они не могут управлять выражениями своего лица.

Дежурная улыбка принципиально отличается от настоящей. Прежде всего, улыбка, которую вы только что изобразили, почти наверняка уже улетучилась, а самопроизвольная улыбка сохраняется надолго и исчезает гораздо медленнее7. Но этим разница не ограничивается: две эти улыбки вызываются сокращением принципиально разных наборов мимических мышц, которыми, в свою очередь, управляют разные нейронные сети. Самопроизвольная улыбка (или улыбка Дюшена) вызывается бессознательными отделами мозга и возникает машинально, в то время как улыбка “Всего хорошего!” вызывается сознательными областями коры больших полушарий и может возникать по желанию.

Сознательные области мозга способны обеспечивать множество разных выражений лица, но все эти выражения немного отличаются от тех, которые возникают машинально, потому что некоторые мимические мышцы не управляются корой больших полушарий. Например, при улыбке Дюшена сокращается целый ряд крошечных мышц, расположенных по краям глаз, в то время как дежурная улыбка редко сопровождается их сокращением. Улыбка, адресованная предмету обожания или потенциальному партнеру, включает также расширение зрачков. В этом состоит одна из причин “романтичности” слабого освещения (которое, кроме прочего, вызывает расширение зрачков).

У людей из разных регионов выражения лица, служащие проявлениями эмоций, похожи, и, значит, нейронные сети, обеспечивающие их демонстрацию и восприятие, определяются скорее врожденными особенностями устройства мозга, чем влиянием культуры. К базовым выражениям лица относятся проявления грусти, радости, отвращения, гнева и страха. Тысячи других гримас представляют собой смесь этих выражений в разных пропорциях.

Дети начинают адекватно реагировать на выражения лиц почти сразу после рождения, и с возрастом эта способность улучшается8. Ее совершенствование происходит по мере развития лобных долей, кора которых отвечает за эмоции.

У людей, смотрящих на эту фотографию человека, лицо которого выражает сильное отвращение, в мозгу начинается всплеск активности в той же области, которая активизируется, когда человек сам испытывает отвращение, причем чем сильнее выражены эмоции на фотографии, тем сильнее реагирует на них мозг испытуемого.

Проявления страха9 улавливает и распознает миндалина. Одна ее часть реагирует на выражения лиц, другая чувствительна к различиям в оттенках голоса, например скрежетанию, свидетельствующему о гневе, или дрожанию, выдающему страх. По-видимому, к голосовым проявлениям эмоций чувствительнее миндалина левого полушария, а к выражениям лиц — правого. Судя по всему, человека с повышенной чувствительностью миндалины можно особенно легко расстроить, а человек с пониженной чувствительностью этой структуры может казаться довольно скучным.

Миндалина расположена в глубине каждой височной доли, перед гиппокампом. Она оценивает важность поступающих в мозг сведений и, если выявляет потенциальную угрозу или выгоду, посылает по телу сигналы, подготавливающие его к действиям, например драке или бегству. Кроме того, миндалина посылает информацию дальше, в кору лобной доли, где та вызывает осознанные эмоции, такие как гнев, страх или радость.

Информация поступает в миндалину со всего головного мозга, в том числе из структур, ответственных за удовольствие, боль, память и работу органов чувств. Все вместе они непрерывно “комментируют” происходящее.

Сигналы разного типа, поступающие в миндалину (розовые блоки), вызывают специфические физиологические реакции, побуждающие тело к определенным формам поведения (красные блоки). Психологические травмы иногда приводят к повышению чувствительности миндалины к опасности, в результате чего даже сравнительно небольшой повод может вызывать сильную реакцию. Посттравматическое стрессовое расстройство характеризуется внезапными тяжелыми приступами паники, связанными с чрезмерной реакцией миндалины на стимулы, “напоминающие” ей о первоначальной травме.

Ослабленная активность миндалины может быть отчасти полезна (это не позволяет не только сильно радоваться, но и слишком расстраиваться10), однако она затрудняет общение. Для тех, кому сложно распознавать эмоции по голосу и выражению лица, обычный разговор может стать настоящей пыткой: “Я научился следить за губами людей, с которыми разговариваю, и замечать, когда они показывают зубы. Это позволяет мне понять, что человек улыбается. Когда я вижу, что человек показывает зубы, я стараюсь улыбнуться ему в ответ. Еще я смотрю на глаза. Когда человек улыбается, кожа по углам глаз собирается в складки. Беда в том, что во всем этом нельзя моментально разобраться. Когда мне становится ясно, что человек улыбнулся, он уже может говорить о чем-нибудь другом, и я улыбаюсь в ответ не совсем вовремя. Людей это раздражает. Наверное, им кажется, что я не очень внимательно их слушаю. Должно быть, люди передают массу информации через выражения лиц. Я... вижу, как много я теряю, когда прислушиваюсь к разговорам других: многое передается без слов. Но самое скверное — это что люди часто не принимают меня всерьез. Когда не понимаешь выражений лиц других, сложно и собственному лицу придавать подобающее выражение, поэтому (если только я не прилагаю очень большие усилия) я вообще не пытаюсь что-либо выразить на лице. Из-за этого люди думают, что я говорю неискренне. Иногда они даже подозревают меня во лжи. Раньше меня это сильно расстраивало. Теперь я слежу за тем, чтобы подкреплять все, что я говорю. Если мне дают еду и я хочу сказать, что мне она нравится, я слежу за тем, чтобы сказать о ней что-нибудь особенное, например ‘Здесь очень интересные приправы’, а не просто ‘Очень вкусно’. Если я хочу показать, что сержусь на кого-то, я могу ругаться. Мне не нравится это, но иногда ничего другого не остается, если я хочу, чтобы меня поняли, и это уже вошло в привычку. Общение дается мне очень нелегко. Иногда я слишком устаю и стараюсь какое-то время вообще ни с кем не общаться. Иногда я чувствую себя одиноким”.

Некоторые жесты (пожимание плечами, агрессивная поза с наклоном вперед или склонение головы в знак смирения), судя по всему, мозг обрабатывает примерно так же, как выражения лица или голоса. Клоуны, мимы и карикатуристы преувеличивают эти жесты, и когда у них это хорошо получается, изображенная ими поза или жест могут сказать нам необычайно много. Однако в повседневной жизни, используя язык тела, мы стараемся, напротив, сдерживаться. И все же некоторые люди понимают его исключительно хорошо: “Я иногда замечаю, что перемена положения ноги или покачивание бедра действуют на меня не меньше, чем смех или нахмуренный лоб. В таких случаях я очень быстро реагирую на подсознательном уровне. Внезапно оказывается, что мне передались эмоции, которых собеседник явно не хотел выражать. Особенно часто мне так передаются улыбки, но иногда еще что-нибудь. Иногда я чувствую, что человек про себя смеется, и это действует как коленный рефлекс: я также начинаю смеяться. Если же меня спрашивают (что бывает редко), в чем дело, я просто отвечаю: ‘Прошу прощения. Просто припомнил кое-что смешное’”11.

Улыбка Моны Лизы так загадочна, потому что как будто меняется у нас на глазах: то она кажется нам нежной и приятной, то печальной или сардонической. Одна из причин этого может состоять в том, что мозг получает об этом изображении противоречивые сведения. В ходе одного эксперимента Луис Мартинес Отеро, сотрудник Института нейробиологии в испанской провинции Аликанте, на разном расстоянии показывал испытуемым репродукции этой картины разного размера. Результаты исследования показали, что улыбка оказывается заметнее, если ее изображение воспринимается преимущественно через те клетки сетчатки, которые отвечают за центральную часть поля зрения, а не те, которые используются боковым зрением. Это предположительно связано с тем, что именно центральные клетки сетчатки обычно служат нам для рассматривания привлекательных объектов, и поэтому поступающие от них сигналы получают больше эмоциональной окраски. Возможно, что эти сигналы оказывают на миндалину более сильное воздействие, чем сигналы, поступающие с периферии, в связи с чем мы острее осознаем любые смыслы, которые могут быть с ними связаны.

Некоторые люди настолько чувствительны к проявлениям эмоций, что у них в голове, по сути, имеется встроенный детектор лжи. Лучшие компьютерные системы распознавания выражений лиц, основанные на объективных измерениях мышечного тонуса, правильно определяют, лжет человек или говорит правду, лишь в 85 % случаев12, но есть люди, которым это удается в юо % случаев. По-видимому, это выходит за счет улавливания микровыражений (термин Пола Экмана) — малозаметных непроизвольных проявлений эмоций, которые проскальзывают на лице человека, когда сознательно он пытается выразить одно, а чувствует что-либо другое. Эти незначительные движения (легкое растягивание губ, выражающее страх, или расширение ноздрей, выражающее отвращение) обычно длятся около одной пятнадцатой доли секунды и пропадают раньше, чем большинству людей удается их заметить. Этому мастерству можно в определенной степени научиться.

Однако у большинства на удивление плохо получается определить по выражению лица, говорит ли собеседник правду. В одном эксперименте первой группе медсестер показывали фильм, в котором люди получали жуткие травмы, а второй показывали приятный фильм. Затем другие испытуемые спрашивали медсестер из обеих групп, что они видели и какие эмоции по этому поводу испытывают, но второй группе велели отвечать на вопросы правдиво, а первой улыбаться и делать вид, что видели приятное. (Им объяснили, что это проверка на способность делать вид, что все в порядке, которая может пригодиться, если произойдет какое-нибудь настоящее бедствие.)

Среди тех, кто опрашивал медсестер после просмотра фильма, были психологи, судьи, сыщики, таможенники, агенты спецслужб, представители других специальностей, а также студенты. Единственной группой, продемонстрировавшей статистически значимую способность отличать правду от вымысла, оказались агенты спецслужб, причем они в основном применяли специальные методики (в частности, задавали правильно выстроенные вопросы), а не изучали выражения лиц13.

Учитывая, насколько сложной системой выражения эмоций мы обладаем, может показаться странным, что мы плохо в ней разбираемся. Одно из возможных объяснений таково: наша способность не замечать или неправильно трактовать эмоции других — это как раз самая совершенная часть этой системы, позволяющая нам ладить друг с другом, смеяться над анекдотами, которые мы уже слышали, делать вид, что верим невинной лжи, и видеть в “мыльных операх” правдоподобие.

Другое возможное объяснение — мы используем внешние проявления эмоций не только для демонстрации своих чувств, но и для манипуляции ими, что требует некоторого самообмана14. Например, если вы нахмурите лоб, то по нервам, связанным с соответствующими мышцами, в мозг отправится примерно такое сообщение: “Что-то тут не так; мы обеспокоены”.

Это заронит искру настоящего беспокойства — чувства, которое, в свою очередь, может передаться обратно мышцам, и вы нахмуритесь еще сильнее. Тогда система обратной связи пошлет в мозг сигнал еще серьезнее: “Стало хуже!” В итоге из искры может разгореться пламя серьезной тревоги. Стоит чувству возникнуть, как мозг начинает активно подыскивать для него основания. Если поискать, повод для беспокойства всегда найдется и может вызвать у нас еще большую озабоченность. Поведенческая терапия (одна из довольно эффективных форм психотерапии) основана на обучении пациентов умению использовать эту систему обратной связи, заменяя негативные чувства (например, беспокойство) позитивными, просто меняя свое поведение (например, перестав хмуриться и начав улыбаться).

В наши дни подобных результатов можно добиваться с помощью инъекций. Препараты ботулотоксина (вещества, парализующего мышцы) чаще всего используются в косметических целях — для разглаживания морщин на лбу. Если ввести немного ботокса в соответствующие мышцы, на какое-то время человек может полностью потерять способность хмуриться. Этот опыт проводили на группе добровольцев, и когда через несколько недель их попросили описать свои ощущения, они говорили, что после введения препарата они меньше тревожились, меньше огорчались и в целом больше радовались жизни. Судя по всему, эффект был связан вовсе не с тем, что у испытуемых становилось меньше морщин, а с тем, что неспособность хмуриться сбивала их мозг с толку, и они смотрели на жизнь как бы через розовые очки.

Кроме того, проявления эмоций позволяют передавать свои эмоции другим: вспомним, как вид человека, лицо которого выражает отвращение, вызывает в мозге испытуемого возбуждение областей, связанных с этим чувством. Когда мы делимся улыбкой, она к нам возвращается (в определенной степени). Эксперименты с использованием датчиков, присоединенных к “мышцам улыбки” испытуемых, которым демонстрировали лица других людей, показывают, что вид улыбающегося лица вызывает машинальную реакцию подражания, хотя и не всегда заметную. Этого подергивания мышц может быть достаточно, чтобы запустить механизм обратной связи, благодаря которому мозг заключает, что происходит что-то хорошее, и создает у испытуемого приятное ощущение.

По-видимому, поэтому работникам ресторанов быстрого питания велят улыбаться. Впрочем, еще предстоит выяснить, помогает ли им постоянное сокращение больших скуловых мышц оставаться целый день жизнерадостными, как можно было бы ожидать, исходя из результатов описанных экспериментов.

Гнев

Внешние проявления эмоций не всегда так невинны, как дежурная улыбка работника ресторана быстрого питания. Ярость и страх вызывают широкий круг реакций (таких как нервные срывы водителей, драки или фобии), обычно не нужных для выживания в современном мире и делающих его только хуже.

Как и улыбки, эти реакции могут быть либо связаны с каким-то сознательно воспринимаемым внешним стимулом, либо вызваны вспышками активности в бессознательных отделах мозга, трудноуправляемых или неуправляемых для сознания. По-видимому, подобные реакции могут приводить даже к убийствам.

Каждый третий убийца утверждает, что не помнит момента преступления. Типичный случай, описанный американским неврологом Ричардом Рестаком, произошел с 42-летним человеком по имени Патрик, застрелившим жену после шестнадцати лет сравнительно счастливой совместной жизни — всем казалось, что в приступе ревности. Однако Патрик утверждал, что помнит только, как вышел из себя, а дальше не помнит ничего до момента, когда он стоял над трупом жены.

Избирательную забывчивость убийц можно трактовать по-разному. Психоаналитики склонны видеть в ней следствие того, что “я” убийцы слишком тяжело жить с сознанием своего преступления, в связи с чем воспоминания о нем подавляются. Циники видят здесь попытку добиться смягчения приговора. Однако согласно новейшей (и, казалось бы, наиболее сомнительной) теории убийца действительно может не помнить убийство, потому что его как бы не было на месте преступления.

Информация, связанная с эмоциями, поступает в сознательные части коры больших полушарий (вверху) и миндалины (внизу слева и справа) двумя разными путями. Путь, ведущий к миндалинам, короче, поэтому наши бессознательные эмоциональные реакции быстрее сознательных.

Возможно ли, чтобы человек, находящийся в бессознательном состоянии, мог достать пистолет, снять его с предохранителя, прицелиться и выстрелить, и все это, надо полагать, слыша отчаянные крики жертвы? Если верить преступникам, действительно может. Некоторые из них утверждают даже, что именно в этом состоянии они совершали продолжительные и, казалось бы, продуманные действия, в том числе изнасилования. И недавние исследования нейробиологических основ гнева, этой, возможно, сильнейшей из наших эмоций, заставляют предположить, что по крайней мере некоторые из них, по-видимому, говорят правду.

Как мы уже знаем, миндалина представляет собой что-то вроде системы сигнализации мозга, главного центра выработки настроения, развившегося в ходе эволюции, чтобы способствовать нашем): выживанию. Если стимулировать один участок миндалины, это вызывает типичную реакцию страха: человека охватывает паника и желание убежать. Если стимулировать другой, у человека возникнет “теплое, приподнятое чувство” (как его описывали некоторые испытуемые), и он начинает вести себя исключительно дружелюбно. Стимуляция третьего участка миндалины вызывает гнев.

Объединение в небольшом кусочке нервной ткани механизмов запуска всех трех фундаментальных стратегий выживания (бегство, драка, попытка умиротворить противника) выгодно тем, что позволяет быстро переключаться с одной стратегии на другую. Если задиру не утихомирила улыбка (у некоторых обезьян — демонстрация зада), достаточно лишь немного усилить активность миндалины, чтобы запустить реакцию бегства. А если бегство невозможно, дополнительный всплеск активности может в сочетании с субъективным ощущением гнева подвигнуть на драку.

Существенный недостаток этой системы заключается в том, что в современном мире физическое бегство или вступление в настоящую драку зачастую приводят к худшим последствиям, чем те, которые сулила угроза. Например, если вас на заседании отчитывает агрессивно настроенный начальник, единственной стратегией, которая не приведет к катастрофическим последствиям, будет попытка умиротворения, но даже она далеко не всегда уместна. Поэтому принципиально, чтобы эмоциональные реакции, вызываемые миндалиной, осуществлялись лишь при посредничестве мыслящей части мозга — коры больших полушарий.

Управление эмоциями, в сущности, противоположно процессу, позволяющему их испытывать. Вначале миндалина получает определяющие наши эмоции сигналы по “быстрому и грязному пути” (выражение Джозефа Леду), почти незамедлительно запуская машинальную реакцию: мы улыбаемся, отшатываемся или бросаемся в драку. Но уже четверть секунды спустя информация о стимуле достигает коры лобных долей, где она вписывается в контекст и где разрабатывается рациональный план действий. Если здравый смысл говорит нам, что в данном случае действительно уместна одна из трех фундаментальных стратегий выживания, уже начатые телом действия получают продолжение. Но если разум настаивает, что лучше реагировать словами, а не действиями, кора посылает сигнал в гипоталамус, который заставляет тело приостановить начатые изменения или вернуться в исходное положение. Это снижение физического возбуждения регистрируется гипоталамусом по системе обратной связи, и он посылает тормозные сигналы в миндалину, успокаивая и ее.

Этот механизм позволяет “высшим” функциям мозга сдерживать наши эмоции, и у большинства людей он работает сравнительно неплохо. Но откуда берутся те немногие, у кого приступы гнева могут становиться неуправляемыми? Два пути, которые могут приводить к выходу системы управления эмоциями из строя, очевидны. Во-первых, сигналы, посылаемые корой больших полушарий в лимбическую систему, могут оказаться слишком слабыми или ненаправленными, чтобы подавить активность, исходящую из миндалины. Во-вторых, последняя может активироваться и в отсутствие внешних стимулов, которые одновременно производили бы активацию коры.

Первое встречается нередко. Именно недостаточная сила и слишком сильное рассеивание сигналов, посылаемых корой, приводят к тому, что у детей эмоциональные вспышки случаются гораздо чаще, чем у взрослых. Младенцы не в состоянии управлять эмоциями оттого, что их аксонам, передающим сигналы из коры в лимбическую систему, еще предстоит вырасти. Кроме того, клетки префронтальной коры, где осуществляется рациональная обработка эмоций, достигают окончательной зрелости только у взрослых. Миндалина, напротив, почти созревает уже во время внутриутробного развития, и у новорожденных она полноценно работает. Таким образом, мозг ребенка, в сущности, не уравновешен: незрелая кора часто не может совладать с напором развитой миндалины.

Созревание коры больших полушарий можно ускорить, если чаще ею пользоваться: дети, которых учат владеть собой, становятся эмоционально уравновешенными раньше, чем дети, с истериками которых никто не пытается бороться. Так происходит потому, что постоянная стимуляция той или иной группы клеток мозга (например, нужных для подавления активности миндалины) обычно делает их чувствительнее, а значит, облегчает активацию этих клеток в дальнейшем. Разница между менее и более чувствительными клетками напоминает разницу между выключенным прибором и прибором, поставленным на паузу. По этим же причинам дети, которые редко активируют свой центр управления эмоциями, могут стать менее уравновешенными взрослыми, потому что соответствующие структуры их мозга не получили требуемой подпитки в критический период развития. Один из самых печальных примеров касается детей из румынских детских домов, усыновленных и удочеренных западными семьями в конце 80-х годов. Пока эти ребята были в детском доме, никто из взрослых не занимался с ними и по-настоящему их не любил. Хотя в новых семьях о детях заботились, у многих из них, когда они выросли, возникали серьезные социальные и эмоциональные проблемы. Вот что рассказывала одна женщина о своей десятилетней приемной дочери: “Никола просто не понимает, что такое любовь. Мы обращаемся с ней так же, как с нашими собственными детьми, но она так этого и не поняла. Похоже, у нее не больше привязанности к нам, чем к кому-либо другому: когда ей хочется внимания, она так же охотно сядет на колени к незнакомому человеку, как к кому-нибудь из нас. Она довольно сообразительна, но не может научиться заботиться о других. Например, она никогда не смывает за собой в туалете. Мы говорили ей неоднократно, но ей и дела нет. Она поступает так не нам назло. Похоже, ей просто не приходит в голову, что мы живем рядом с ней”15.

Гарри Чагани из мичиганской Детской больницы провел томографические исследования мозга некоторых из этих детей и обнаружил, что почти у всех наблюдаются явные функциональные отклонения в различных областях мозга, связанных с эмоциями: “В нашем развитии есть очень непродолжительный период, в течение которого человек должен получить необходимую эмоциональную стимуляцию, чтобы испытывать соответствующие эмоции в дальнейшем. У этих детей такой период был пропущен, и работа их мозга красноречиво об этом говорит”16.