Помоги проекту - поделись книгой:
По мере взросления продолжается миелинизация аксонов в мозге младенца, и все больше участков мозга оказываются “в сети”23. Теменные доли коры начинают работать довольно рано, обеспечивая ребенка интуитивным осознанием фундаментальных пространственных свойств окружающего мира. Игра, в которой взрослый закрывает и открывает лицо, увлекает младенцев, чья теменная зона уже работает, потому что, как им известно, закрытое руками лицо не может исчезнуть, но те модули мозга, что однажды позволят им понять, почему, еще незрелы.
Лобные доли по-настоящему “запускаются” примерно в шестимесячном возрасте, благодаря чему у младенцев наблюдаются первые проблески когнитивных способностей. К году лобные доли получают управление над устремлениями лимбической системы. Если предложить годовалому ребенку две игрушки, он выберет одну из них, а не будет пытаться схватить обе. Примерно до года младенцы представляют собой, по выражению одного специалиста по возрастной психологии, “устройства, подобные роботам”: их внимание можно привлечь едва ли не любым зрительным стимулом. После этого возраста у них формируются собственные жизненные планы (отнюдь не всегда согласующиеся с планами окружающих).
Речевые зоны становятся активными на втором году жизни. Зона, ответственная за восприятие речи (зона Вернике), “выходит в сеть” примерно после двенадцати месяцев жизни, а еще примерно через восемнадцать месяцев к ней присоединяется зона, ответственная за способность говорить (зона Брока)24. Так что в жизни маленьких детей есть непродолжительный период, в течение которого они понимают больше, чем могут сказать. Связанные с этим затруднения, возможно, играют немалую роль в приступах “вредности”, характерных для двухлетних детей.
Примерно в то же время, когда активизируются речевые зоны, начинается интенсивная миелинизация префронтальной коры лобных долей. В этот период у детей развивается самосознание: ребенок больше не тычет пальцем в свое отражение в зеркале. А если мазнуть ребенка цветной пудрой, когда он смотрит на себя в зеркало, он просто сотрет этот мазок с лица, а не станет пытаться стереть его с зеркала, как бывает в более раннем возрасте. Самосознание предполагает возникновение внутреннего исполнителя — то самое “я”, которое, по словам многих, ощущается как нечто существующее в голове.
Созревание некоторых участков мозга занимает многие годы. Например, ретикулярная формация, играющая важную роль в поддержании внимания, полностью миелинизируется обычно только к периоду полового созревания или позднее. Именно поэтому дети препубертатного возраста отличаются невысокой продолжительностью концентрации внимания. Лобные доли оказываются полностью миелинизированы только у вполне взрослых людей. Эти части мозга отвечают за мышление, рассудок и подавление эмоций, и до их созревания люди в целом больше руководствуются чувствами и меньше — разумом. В связи с этим молодые взрослые эмоциональнее и импульсивнее людей старшего возраста, они сильнее склонны к неоправданному риску и совершению преступлений в состоянии аффекта25.
Человеческий мозг пластичнее всего в младенчестве. Из мозга младенца можно удалить целое полушарие, и система связей оставшегося полушария перестроится так, чтобы взять на себя функции их обоих. Обычно ей удается научиться делать даже то, на что в норме способно только другое полушарие. Однако по мере взросления работа мозга распределяется все жестче и дифференцируется все сильнее. К тому времени, когда мы становимся взрослыми, ландшафты головного мозга каждого из нас оказываются настолько своеобразными, что невозможно найти двоих, кто совершенно одинаково смотрел бы на одно и то же. Например, совместный просмотр фильма может вызывать у человеческой пары совершенно разные конфигурации нейронной активности, потому что эти двое будут обращать внимание на разные стороны того, что они видят, и ассоциировать наблюдаемое с какими-то своими мыслями и воспоминаниями. Например, она будет гадать, когда же мытарства влюбленных подойдут к счастливому концу и можно будет поужинать, а он будет тем временем вспоминать бывшую подругу, похожую формой верхней губы на симпатичную героиню фильма.
Именно поэтому эксперименты, которые проводят для выяснения того, какие участки мозга за что отвечают, приходится основывать на выполнении узкоспециальных задач, отличающихся искусственной жесткостью условий. В связи с этим испытуемые, которым приходилось, например, два с лишним часа лежать в позитронно-эмиссионном томографе, не делая ничего, кроме поднимания пальца в ответ на определенный сигнал, вероятно, не раз задумывались, какие открытия можно сделать благодаря этому скучнейшему занятию.
Подобные незатейливые упражнения позволили ученым сделать поистине удивительные открытия. Например, опыты с подниманием пальца, проведенные Крисом Фритом и его коллегами из Университетского колледжа Лондона, позволили выяснить кое-что, до недавнего времени казавшееся одной из вечных тайн жизни: установить источник самостоятельного принятия решений. Исследователям удалось это сделать, разработав методику, позволившую регистрировать в мозге испытуемого несколько процессов, которые, как было известно из предшествующих исследований, проявляются в виде определенных конфигураций активности в известных областях мозга. В данном случае испытуемых просили двигать конкретным пальцем в ответ на поступающий определенный стимул. Выполнение этого задания, как и ожидалось, сопровождалось активностью в соматосенсорной коре (когда стимул был тактильный) и в моторной коре (области, управляющей движениями). Затем задание дополнили элементом, работу которого ученые и пытались локализовать в мозге: произвольной деятельностью. Теперь вместо того, чтобы говорить испытуемому, какой палец поднять, исследователи оставляли этот вопрос на его усмотрение, регистрировали активность мозга, сопровождающую выполнение задания, и выявляли ее отличия от активности, сопровождавшей поднимание заранее определенного пальца.
Разница была налицо: как только участники эксперимента начинали сами принимать решения, “мертвая” область мозга оживала. Элегантная и осторожная постановка эксперимента почти не оставляла сомнений в том, что обнаруженная область мозга и есть та его часть, которая позволяет людям совершать действия по собственной воле26.
Но может ли установленная конфигурация активности мозга, задействованной в принятии решения, какой из пальцев поднимать, пролить свет на принятие решений в запутанном и бесконечно более сложном мире, лежащем за стенами нейробиологической лаборатории?
Косвенно — может. Область мозга, в которой была обнаружена зона собственной воли, — это префронтальная кора, часть лобных долей коры больших полушарий, расположенная преимущественно под лобными костями черепа. Повреждения этой области нередко приводят к характерным нарушениям поведения, в том числе к масштабной потере способности к самостоятельному принятию решений. Классический пример — случай Финеаса Гейджа, железнодорожного рабочего, жившего в XIX веке и потерявшего немалую часть переднего мозга, когда в результате взрыва его голову насквозь пробил стальной стержень. Гейдж выжил, но превратился из целеустремленного, трудолюбивого человека в пьяницу и бродягу. Джон Харлоу, его лечащий врач, писал, что после перенесенной травмы Гейдж без конца изобретал планы различных предприятий, но каждый бросал, едва приступив к нему, и казался “по своим интеллектуальным способностям и поведению ребенком, вместе с тем отличающимся брутальной пылкостью сильного мужчины”. Дамам советовали избегать его общества. Характерной особенностью нового состояния Гейджа была его полная неспособность контролировать свои поступки27.
Но если способность к самостоятельному принятию решений заключена в особом фрагменте ткани мозга, значит, тем, кому ее не хватает, вероятно, просто не повезло, и их можно считать не более чем жертвами нарушения работы одного из модулей мозга. И разумно ли тогда осуждать тех из наших современников, кто ведет себя подобно Финеасу Гейджу? Стоит ли нам быть строгими к тем, кто не может преодолеть свою наркозависимость? Следует ли наказывать преступников-рецидивистов?
Новейшие открытия, касающиеся работы мозга, возобновляют давний спор об этих проблемах. Некоторые формы антиобщественного поведения определенно связаны с повреждениями мозга или нарушениями его работы. Вероятно, следует признать, что будущее скорее за манипуляциями с мозгом таких личностей, чем за практикуемыми сейчас наказаниями или попытками изменить их поведение путем убеждения или принуждения. Если вас передергивает от самой мысли об этом, задумайтесь, что мы делаем с такими людьми сейчас. Что хуже: искусственное изменение психики или длительный тюремный срок?
В прилагаемом к одной из марок магнитно-резонансных томографов видеоролике, демонстрирующем правила техники безопасности, показан человек, который подходит к аппарату с металлическим гаечным ключом в руке. Когда он оказывается в паре шагов от томографа, рука, держащая ключ, внезапно вытягивается вперед: зажатый в ней ключ указывает прямо на притягивающий его прибор. Следующие несколько секунд напоминают эпизод из мультфильма: человек борется за ключ, как будто в другую сторону его тянет незримый противник. Человек приближается к аппарату, и ключ в его руке трепещет, как флаг в аэродинамической трубе, пока не начинает выскальзывать из стиснутых пальцев, устремляясь к входному отверстию томографа. Человек хватает ключ обеими руками и отклоняется назад, но явно не может его удерживать. Инструмент вылетает из рук, попадая в трубу аппарата, где врезается в специально поставленный кирпич. Сила удара столь велика, что кирпич рассыпается на кусочки.
Эти кадры должны показать, как опасно подносить металлические предметы к магнитно-резонансному томографу. По сути, этот аппарат представляет собой огромный кольцевой магнит. Создаваемая им сила притяжения примерно в 140 тысяч раз больше силы земного тяготения. Нетрудно представить, к каким последствиям приведет, например, попытка сканирования с помощью такого прибора организма пациента с кардиостимулятором. Однако если на теле человека и внутри него нет ничего металлического, магнитно-резонансная томография (МРТ), судя по всему, совершенно безопасна: вредных для организма последствий применения этого метода не отмечено.
Первая известная карта головного мозга начерчена на древнеегипетском папирусе, датируемом 3000-2500 годами до н. э.29 Средневековая “клеточная” теория предполагала, что атрибуты человека (дух, мышление и другие) располагаются в соответствующих желудочках мозга. В начале XVII века Рене Декарт заложил основы представления, согласно которому психика существует в сфере, отдельной от материального мира. В соответствии с этим представлением головной мозг — это своего рода радиоприемник, связанный со сферой психики через эпифиз — единственный обнаруженный Декартом компонент мозга, имеющийся только в одном экземпляре, а не в двух, по одному в каждом полушарии. Картезианский дуализм оставался преобладающей концепцией не одно столетие. Но всегда на ходились ученые, утверждавшие, что психика и работа мозга — это одно и то же, и в течение XIX и первой половины XX века многие из них прилагали массу усилий, пытаясь начертить карты мозга. На помощь им приходила история: во время Французской революции появилось много голов для препарирования, а в Первую мировую войну — много раненых для обследования. Однако картирование вышло из моды, когда американскому нейробиологу Карлу Лешли удалось убедить большинство коллег в том, что высшие когнитивные функции представляют собой результат “массового действия” нейронов, а значит, не поддаются локализации. Психохирургия предполагала, что это не обязательно так, и современные технологии показывают, что местоположение активности, лежащей в основе механизмов мозга, можно установить точно.
Магнитно-резонансная томография (МРТ, иногда называется ядерным магнитным резонансным сканированием — ЯМР) — основана на регулировании атомов в тканях тела электромагнитными волнами и дополнительным воздействием на них радиочастотных волн. Это вызывает выделение атомами энергии, специфически различающейся в зависимости от типа ткани. Сложная система программного обеспечения компьютерной томографии преобразует эту информацию в трехмерную картину любой части тела. Результат такого сканирования выглядит как рентгенограмма.
Диффузионная тензорная визуализация — разновидность МРТ, основанная на измерениях интенсивности диффузии воды в волокнистых тканях. Она особенно подходит для выявления связей между различными участками мозга и, скорее всего, принесет много пользы при выявлении взаимодействия модулей мозга.
Функциональная магнитно-резонансная томография (ФМРТ) позволяет дополнять схему принципиального строения мозга картиной участков наибольшей активности мозга. Для возбуждения нейронов нужны глюкоза и кислород, поступающие с кровью. Активация того или иного участка мозга сопровождается усилением притока этих веществ, и ФМРТ позволяет наблюдать те участки, куда кислорода поступает особенно много. Новейшие аппараты для ФМРТ позволяют сканировать мозг с частотой четыре раза в секунду. Чтобы отреагировать на внешний стимул, мозгу требуется примерно полсекунды, поэтому данный метод позволяет наблюдать вспышки и затухания активности, возникающие в определенных частях мозга в ответ на стимулы или в процессе выполнения заданий. Метод ФМРТ оказался самым информативным из всех современных, но он необычайно дорогой, и исследователям, занимающимся картированием мозга, нередко приходится ждать очереди, деля аппарат с врачами.
Позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) позволяет делать примерно то же, что и ФМРТ, то есть отслеживать по потреблению “топлива” особенно интенсивно работающие участки мозга. Картины, получаемые с помощью ПЭТ, весьма отчетливы, но не достигают столь же высокого разрешения, как с помощью ФМРТ. Еще один существенный недостаток метода состоит в том, что он требует введения испытуемому в кровь радиоактивного маркера. Доза радиоактивности, требуемая для одноразового сканирования, ничтожна, но чтобы не подвергать здоровье добровольцев риску, им обычно запрещается проходить больше одного сеанса сканирования в год.
Ближняя инфракрасная спектроскопия (БИКС) также дает возможность получать изображения, основанные на измерениях количества топлива, сжигаемого в определенные моменты времени разными частями мозга. Этот метод работает за счет облучения мозга слабыми инфракрасными лучами и отслеживания изменений количества света, отражаемого теми или иными участками. БИКС дешевле ФМРТ и, в отличие от ПЭТ, не предполагает использования радиоактивных веществ. Пока он не позволяет получать отчетливые картины происходящего в самой глубине мозга.
Электроэнцефалография (ЭЭГ) основана на отслеживании волн электрической активности мозга, создаваемых ритмичным возбуждением нейронов. Эти волны претерпевают закономерные изменения, отражающие текущий характер активности мозга. Регистрация таких волн осуществляется с помощью электродов, закрепляемых на поверхности головы. Новейшие разновидности ЭЭГ позволяют считывать показания десятков расположенных в разных точках датчиков и сравнивать их, складывая единую картину изменений возникающей в мозге активности. При картировании работы мозга с помощью ЭЭГ часто используются так называемые
Магнитоэнцефалография (МЭГ) похожа на ЭЭГ тем, что также основана на регистрации сигналов, поступающих от ритмично возбуждающихся нейронов, но отличается тем, что здесь регистрируются не электрические колебания, а связанные с ними слабые магнитные импульсы. Развитие МЭГ по-прежнему затруднено рядом еще не решенных проблем, таких как слабые и легко перекрываемые сигналы, но потенциал этого метода огромен, потому что он работает быстрее других методов сканирования мозга и позволяет картировать изменения активности мозга гораздо точнее, чем ФМРТ или ПЭТ.
Высокоэффективные методы сканирования головного мозга, такие как ФМРТ, делают возможным его исследование способами, о которых несколько десятилетий назад никто и не мечтал. Однако картирование мозга началось задолго до изобретения высокотехнологичных приборов для сканирования.
Две основные речевые зоны, по-прежнему входящие в число важнейших ориентиров на карте коры больших полушарий, были обнаружены Брока и Вернике более ста лет назад. Ученым удалось сделать это, исследуя мозг пациентов, страдающих расстройствами речи. Они заметили, что речевые нарушения определенного рода сопряжены с повреждениями одних и тех же участков мозга. Зону, дающую нам способность к членораздельной речи, Брока открыл, препарируя трупы людей, при жизни (обычно после перенесенного инсульта) не способных внятно произносить слова. Классический случай, исследованный Брока, касался человека по имени Тан.
Называли его так потому, что он произносил это слово, когда его спрашивали, как его зовут. То же самое он говорил, когда у него спрашивали, когда он родился, где живет или что ему приготовить на ужин. Он вообще ничего не говорил, кроме “Тан”, и при этом прекрасно понимал речь других.
Брока пришлось дождаться смерти Тана, чтобы заглянуть в его мозг и узнать, какой участок был травмирован. Современная аппаратура позволяет нейробиологам находить поврежденные участки нервной ткани еще при жизни пациентов, что значительно ускоряет исследование функций, выполняемых соответствующими структурами в здоровом мозге.
Еще один проверенный временем метод основан на непосредственной стимуляции различных участков мозга и отслеживании эффектов такой стимуляции. Именно этот метод использовали нейрохирурги из Калифорнии, отметившие, что оперируемые ими пациенты-эпилептики начинают веселиться при стимуляции определенных участков мозга, и обнаружившие часть модуля, отвечающего за чувство юмора.
Одним из первых непосредственную стимуляцию мозга стал применять в 50-х годах XX века канадский нейрохирург Уайлдер Пенфилд, картировавший обширные участки коры больших полушарий, прикладывая электроды к разным точкам мозга сотен больных эпилепсией. В ходе этих опытов Пенфилд показал, что вся поверхность нашего тела представлена (как будто нарисована) на поверхности мозга: участок, связанный с локтем, располагается рядом с участком, связанным с предплечьем, тот, в свою очередь, располагается рядом с участком, связанным с плечом, и так далее. Но еще больше Пенфилд прославился открытием того, что стимуляция определенных участков височных долей может вызывать в сознании нечто похожее на яркие воспоминания из детства или обрывки давно забытых мелодий.
Нервные клетки разных типов выделяют разные нейромедиаторы. Информация распространяется в мозге по проводящим путям — цепочкам нейронов, выделяющими вещества и с их помощью возбуждающими или подавляющими активность друг друга. Любой из нейромедиаторов довольно широко распространен в мозге, но работает лишь в определенных его участках и может оказывать разное действие в зависимости от того, где он выделяется. Нейромедиаторы бывают возбуждающими (способствуют возбуждению нейронов, на которые они действуют) и тормозными (подавляют активность нейронов). Науке известны сотни нейромедиаторов, но самые важные из них следующие.
Серотонин — нейромедиатор, действие которого усиливает препарат “Прозак”. Серотонин иногда называют “веществом хорошего настроения”. Он и в самом деле оказывает существенное влияние на настроение: повышенная концентрация серотонина (или чувствительность к нему) сопряжена с оптимизмом и спокойствием. Кроме того, серотонин влияет на сон, чувствительность к боли, аппетит и давление крови.
Ацетилхолин управляет активностью в участках мозга, связанных с концентрацией внимания, обучением и памятью. У людей, страдающих болезнью Альцгеймера, его уровень в коре больших полушарий обычно понижен.
Норадреналин — преимущественно возбуждающий нейромедиатор, способствующий повышению уровня физической и умственной активности и оказывающий бодрящее действие. Основной центр выработки норадреналина находится в голубом пятне — одном из нескольких участков мозга, претендующих на то, чтобы в просторечии именоваться “центром удовольствия”.
Глутамат — основной возбуждающий нейромедиатор головного мозга, обеспечивающий формирование связей между нейронами, работа которых лежит в основе обучения и долговременной памяти.
Энкефалины и эндорфины — эндогенные опиоиды, которые, подобно наркотикам, облегчают восприятие боли, снижают стресс и способствуют возникновению ощущения легкости и безмятежности. Кроме того, они подавляют некоторые физиологические процессы, такие как дыхание, и могут вызывать физиологическую зависимость.
Окситоцин помогает “размывать” границы “я”, создавая ощущение единства с другими и тем самым формируя теплые и доверительные отношения между людьми, особенно между влюбленными и между матерью и младенцем. Он в огромных количествах выделяется у женщин при родах и у людей обоих полов во время оргазма.
Дофамин помогает нам находить возможность получить вознаграждение и посылает нас в погоню за ним. По ходу дела он вызывает у нас желание, предвкушение и возбуждение.
Дофаминовые проводящие пути проходят, извиваясь, по всему головному мозгу, в разных местах выполняя разные функции. В глубине ствола мозга, в структуре, называемой черной субстанцией, располагаются производящие дофамин нейроны, стимулирующие и поддерживающие нашу активность, физическую и умственную. Когда эти клетки дегенерируют, как при болезни Паркинсона, человек теряет способность уверенно шагать вперед — как в прямом, так и в переносном смысле.
Другой комплекс дофаминовых путей называют “системой вознаграждения” нашего мозга. Они ведут от вентральной области покрышки к миндалине, прилежащему ядру, септуму и префронтальной коре (все эти структуры вместе называют медиальным пучком переднего мозга). Стимуляция прилежащего ядра дофамином запускает приготовление нашего тела к тому, чтобы схватить желанный объект или пуститься за ним в погоню, в то время как миндалина определяет ценность этого объекта и способствует возникновению осознанного ощущения возбуждения, а префронтальная кора и септум концентрируют наше внимание на намеченной цели. Все вместе эти реакции создают у нас приподнятое настроение. Однако они не рождают чувство длительного удовлетворения, и если дофаминовая система работает без посредничества других нейромедиаторов, вслед за выбросом дофамина обычно возникает потребность в еще одном таком выбросе, а вслед за ним — в еще одном. Этот механизм лежит в основе психологического привыкания.
Дофамин также задействован в формировании ощущения осмысленности, “логичности” окружающего нас мира. Поэтому нарушения дофаминовых путей могут приводить к ощущению бессмысленности, абсурдности бытия или, напротив, удивительного единства мира и его глубокого смысла.
Хотя такие состояния и представляют собой отклонения от нормы, у нас нет оснований полагать, что связанные с ними представления о мире сколько-нибудь менее реалистичны, чем те, которые сопряжены с нормальной работой дофаминовой системы.
Последние соответствуют установленному эволюцией оптимальному уровню — “приподнятому” достаточно для того, чтобы мы не переставали стремиться к необходимому, например заботясь о пропитании или реализуя возможность оставить потомство, но не слишком “приподнятому”, чтобы мы не начали считать своих врагов частью любящего вселенского разума. Однако это отнюдь не означает, что эволюционно оптимальные для нас представления лучше всего соответствуют действительности.
Большинство пациентов говорило, что эти воспоминания были похожи на сон, но при этом совершенно отчетливы. “Мне казалось... что я стою в дверях своей школы”, — рассказывал молодой человек (21 год). “Я слышал, как мать говорит по телефону и приглашает мою тетю навестить нас вечером, — рассказывал другой. — У нас в гостях были мои племянник и племянница... Они собирались домой, надевали пальто и шапки... это было в столовой... моя мать говорила с ними. Она торопилась — очень спешила”30.
В то время наблюдения Пенфилда были истолкованы в пользу того предположения, что воспоминания хранятся в мозге в виде отдельных связок
В свою очередь, область, которую стимулировали у смеявшейся пациентки, как выяснилось, представляет собой лишь один из узлов гораздо более обширного модуля, укорененного в самых простых отделах мозга. Эти маленькие участки, отвечающие, казалось бы, за строго определенные функции, оказываются лишь верхушками глубоко сидящих нейронных конгломератов — вершинами айсберга психики.
Возможно также, что участки, мозга, активирующиеся при выполнении мысленного задания, не сами ответственны за его решение, а просто передают стимулы к действительно связанным с данной задачей участкам. Подобную возможность иллюстрирует анекдот об ученом, который утверждал, что лягушки “слышат ногами”. Когда от него потребовали доказательств, он продемонстрировал лягушку, которую приучил прыгать по команде. Показав, как она прыгает, он отрезал ей ноги, после чего вновь стал произносить команду. Лягушка не двинулась с места. “Вот видите! — заключил ученый. — Она меня больше не слышит!”
Еще одна проблема состоит в том, что часть наблюдаемой активности мозга может быть просто отражением интерференции систем, случайными выбросами. Один исследователь обнаружил это, проводя эксперименты с использованием ФМРТ для изучения нейронной активности, задействованной в социальных взаимодействиях. В одном из таких экспериментов исследователь поместил в сканер не живого человека, а пассивный “объект тестирования” — мертвую рыбу. Эта рыба — большая красивая семга — была куплена в местном магазине бесспорно мертвой и никак не реагировала (что неудивительно) на демонстрацию ей “серии фотографий, изображающих людей в различных ситуациях”. Однако при изучении томограмм выяснилось, что участок, соответствующий крошечному мозгу рыбы, при этом как будто возбуждался, и это якобы свидетельствовало о том, что рыба все-таки задумывалась над предъявленными ей фотографиями.
Исследователи, занимающиеся визуализацией мозга, прилагают массу усилий, чтобы избегать подобных ловушек, но иногда им это не удается. Есть мнение, что в этой науке пока очень много от золотой лихорадки: исследователи слишком часто стремятся “застолбить” новые выводы и слишком редко пытаются воспроизводить чужие результаты. И все же почва под ногами ученых постепенно твердеет. Разработка стандартных протоколов сканирования, резко сокращающих возможность получения ложных результатов, и общая методология постановки экспериментов, — все это находится под строгим контролем. “Новые френологи” убеждены, что их открытия, в отличие от открытий Франца Галля, выдержат проверку временем.
Благодаря нейровизуализации ученым удалось выяснить, что наш мозг претерпевает изменения не только в раннем детстве. Некоторые его области, особенно префронтальная кора (ПФК), развиваются и позднее. ПФК задействована в обеспечении широкого спектра когнитивных способностей, в том числе планирования и принятия решений. Кроме того, она входит в состав системы участков мозга, позволяющих нам понимать других людей.
В сенсорных отделах мозга число синапсов достигает зрелого уровня уже в середине детства, в то время как в префронтальной коре число синапсов продолжает расти, а затем, в подростковом возрасте, начинает снижаться.
Для подросткового периода характерны перемены, обеспечивающие физический, психологический и социальный переход от детства к зрелости. В начале подросткового периода, одновременно с половым созреванием, у человека происходят существенные изменения в концентрациях гормонов, а также, как следствие, и во внешнем облике. Этот период характеризуется также психологическими изменениями, связанными с настроением, самосознанием, самоидентификацией и отношениями с людьми. Результаты недавних нейробиологических исследований указывают на то, что за эти психологические изменения отвечают отнюдь не только гормоны.
Для понимания других необходимо трактовать поведение других людей в свете их предполагаемых намерений и желаний, то есть осуществлять ментализацию. Недавно мы получили убедительные свидетельства того, что во время полового созревания снижается активность в средней части ПФК, наблюдаемая во время выполнения заданий на ментализациюi. Это относится, например, к исследованиям методом ФМРТ, посвященным развитию целенаправленной коммуникации, которые недавно проводили Одри Тин Ван и ее коллеги, используя задание на понимание иронии. Для понимания иронии требуется отделять буквальный смысл слов от подразумеваемого. У детей, выполнявших это задание, средняя часть ПФК активировалась сильнее, чем у взрослых. Исследователи объяснили повышенную активность этой зоны коры у детей необходимостью осмыслить несколько сигналов одновременно, чтобы разобраться в несоответствии между буквальным и подразумеваемым значениями иронического замечанияii.
Другое недавнее исследование показало, что похожая часть средней ПФК сильнее активируется у детей, чем у взрослых при обдумывании собственных намерений. Для обдумывания собственных намерений совершить какое-либо действие (как и для обдумывания намерений других) требуется ментализация. Группе подростков и группе взрослых женщин задавали вопросы, связанные с их поведением в определенных ситуациях, например такие: “Вы хотите узнать репертуар театра. Станете ли вы искать его в газете?” Средняя часть ПФК у подростков, обдумывавших свои намерения, активировалась сильнее, чем у взрослыхiii.
Снижение активности средней части ПФК может быть связано с тем, что в подростковый период осуществляется тонкая настройка префронтальной коры путем синаптического прунинга, для которого необходима пониженная активность. Альтернативное (или же дополнительное) объяснение гласит, что в этот период меняется когнитивная стратегия ментализации, приводящая к вовлечению в этот процесс других областей нашего мозга.
i Blakemore, S. J.
ii Wang, A. Т., et al. Developmental changes in the neural basis of interpreting communicative intent II Social Cognitive and Affective Neuroscience 1: 2 (2006), pp. 107-121.
iii Blakemore, S. J., et al. Adolescent development of the neural circuitry for thinking about intentions II Social Cognitive and Affective Neuroscience 2: 2 (2007), pp. 130-139.
В анатомии человеческого мозга записана история его эволюции. Эта эволюция началась в воде, когда рыбы обзавелись нервной трубкой, по которой нервные волокна передавали сигналы от разных частей тела к общему центру управления. Сначала на спинной стороне переднего конца трубки возник нарост, а затем вошедшие в его состав нейроны стали разделяться на специализированные модули. Некоторые из них выработали чувствительность к различным веществам и легли в основу обонятельных долей мозга.
Другие стали чувствительными к свету и образовали глаза. Эти структуры были связаны с мозжечком — сгустком нервной ткани, управлявшим движениями.
Из данного набора впоследствии сформировался мозг рептилий, работавший бессознательно, автоматически.
Его основные части сохранились и у нас и составляют нижний ярус трехъярусной конструкции мозга. Позже к этой основе пристроились новые модули: таламус, помогающий одновременно пользоваться зрением, слухом и обонянием, миндалина и гиппокамп, образовавшие первичную систему памяти, а также гипоталамус, позволившие организму реагировать на большее число стимулов.
Так появился мозг млекопитающих, называемый также лимбической системой. В нем возникают эмоции, но их сознательное восприятие (которые мы и представляем себе, например, как “гнев” или “страх”) происходит лишь тогда, когда лимбическая система передает информацию в кору больших полушарий, развившуюся у наших предков еще позже.
Кора больших полушарий возникла в ходе эволюции млекопитающих благодаря функционированию чувствительных модулей, запустивших развитие тонкого слоя клеток. Сложная форма позволила сформировать множество связей между ними, лишь незначительно увеличив его объем. Этот слой стал корой больших полушарий, работа которой лежит в основе сознания.
У тех млекопитающих, от которых произошли люди, в ходе эволюции кора постепенно увеличивалась, сместив мозжечок вниз, где он и сейчас. У австралопитека африканского, жившего три миллиона лет назад, мозг имел почти такую же форму, как наш, но был втрое меньше. Около полутора миллионов лет назад мозг гоминид начал стремительно увеличиваться. Кости черепа разрослись вверх, сделав голову куполообразной с высоким уплощенным лбом, отличающим нас от других приматов. Сильнее всего при этом увеличились области, отвечающие за мышление, планирование, упорядочивание и общение. Для объяснения этого “большого скачка” выдвигался ряд теорий. Судя по всему, его причиной было сочетание нескольких факторов.
Гоминиды встали на две ноги около четырех миллионов лет назад. Это могло произойти оттого, что они жили в болотах и по берегам водоемов, где им нужно было ходить по дну без помощи рук. Другое объяснение состоит в том, что они жили в саванне, где передвижение на двух ногах позволяло видеть дальше.
Двуногость освободила руки, что, по-видимому, способствовало совершенствованию навыков изготовления орудий, способствовавших, в свою очередь, развитию сноровки. Полагают, что двуногость также могла привести к смещению вниз гортани, что позволило эффективнее управлять дыханием и издавать членораздельные звуки, без которых не могла бы развиться речь.
В результате возникли проблемы с деторождением
Возможно, что на каком-то этапе предки человека вели водный (полуводный) образ жизни, благодаря чему они лишились шерсти и приобрели нос с направленными вниз ноздрями, многочисленные сальные железы и ряд других черт, характерных для современных людей. В соответствии с этой теорией развитию мозга способствовало питание водными организмами, содержащими много жирных кислот.
Более 2,5 миллиона лет назад наши предки уже активно пользовались орудиями труда. Процесс изготовления орудий, по-видимому, способствовал координированию работы зрения и рук. Владение руками позволило мозгу использовать их для жестикуляции, помогавшей общаться на расстоянии и способствовавшей охоте и коммуникации, что увеличивало сплоченность групп. Жестикуляция считается предшественницей речи, и область в левом полушарии, первоначально ответственная за жестикуляцию, впоследствии развилась в речевой центр, свойственный лишь людям.
Умение изготавливать и использовать орудия труда и коммуникация помогали в охоте, которая сделала рацион наших предков богатым белками. Это позволило удовлетворять энергетические потребности увеличивающегося мозга. Возникла система с положительной обратной связью: чем успешнее древние люди изготавливали орудия и общались, тем крупнее становился их мозг. Это вело к дальнейшему совершенствованию орудийной деятельности и коммуникации.
Разросшийся мозг и двуногость означали, что младенцы должны были появляться на свет на более ранних этапах развития, чем у большинства приматов. Если бы беременность длилась дольше, голова младенца становилась бы слишком большой, и матери для прохождения ребенка через родовые пути требовался бы столь широкий таз, что она не смогла бы бегать.
Беспомощность новорожденных означала, что их матери сильнее зависели от поддержки других членов группы. В результате эволюционное преимущество получали те, чей мозг лучше всего выполнял социальные функции. Кроме того, продленное детство означало, что у детей стало больше времени на освоение и отработку взрослых форм поведения. Теперь мозг мог дольше оставаться пластичным, а значит открытым для развития.
Полагают, что именно язык стал тем ключевым фактором, благодаря которому около 80 тысяч лет назад довольно неожиданно у нас появилась культура. Язык послужил основой для абстрактного мышления, которое, в свою очередь, способствовало рефлексии и умению представлять себе будущее и далекие миры, а значит и умению планировать и изобретать.
Люди жили довольно большими группами, и связанная с этим потребность понимать друг друга, общаться и манипулировать друг другом создавала давление отбора, которое поощряло развитие у человека навыков общения, языка и абстрактного мышления.
Благодаря левому полушарию головного мозга человек достиг поразительных успехов. Наше левое полушарие расчетливо, общительно и способно изобретать и осуществлять сложные планы. Однако оно почему-то давно приобрело дурную славу. Его часто считают воплощением главных западных “пороков”: меркантильности, властолюбия и бесчувственности, в то время как правое полушарие рисуют сдержанным, эмоциональным и близким к природе, то есть обладающим качествами, обычно ассоциирующимися с Востоком.
Эти представления породили целую отрасль популярных пособий и курсов обучения, пропагандирующих методы развития правополушарного сознания. Существуют пособия по совершенствованию навыков правополушарного рисования, правополушарной верховой езды, даже правополушарного секса. Предлагается множество всевозможных курсов, призванных помочь обучающимся “восстановить связь” со своим правым полушарием, а руководители больших корпораций нанимают консультантов для тестирования сотрудников на лево- или правополушарность, чтобы распределить между ними должности.
Есть ли во всем этом хоть какой-нибудь смысл? Специалисты по головному мозгу убеждены, что идея жесткого разделения функций между полушариями — не более чем миф. Они даже придумали специальный термин для массового увлечения этим предметом — “дихотомания”. Это слово, как и выражение “новая френология”, используют иронически, предполагая, что реальное положение дел слишком сложно, чтобы можно было делать настолько простые выводы.
Наш головной мозг и в самом деле изумительно сложен, и в связи с постоянным взаимодействием его полушарий крайне трудно разбираться в том, что и где в нем происходит. Даже те наши способности, которые наиболее явно сосредоточены в одной половине мозга, а именно речевые, локализованы нетипично примерно у 5 % людей и в течение жизни нередко “сдвигаются вправо”1. Кроме того, мозг весьма пластичен, и на характер связей в нем может влиять множество факторов среды. Под действием исключительных обстоятельств даже устройство вполне нормального генетически мозга может сделаться на удивление странным. Тем не менее работы по нейровизуализации подтверждают, что два полушария нашего мозга действительно функционируют по-разному, и характер различий между ними столь жестко “запрограммирован”, что в обычных условиях структуры, отвечающие за определенные навыки, всегда развиваются в одной и той же половине мозга.
Информация, получаемая нашим мозгом от органов чувств, вначале по большей части поступает для обработки в полушарие, противоположное той стороне тела, где она возникает.
Более того, общая схема работы мозга более или менее соответствует распространенным представлениям. Левое полушарие занимается анализом и логикой, отличается точностью и следит за временем. Правое характеризуется мечтательностью, оно обрабатывает информацию обобщенно, не разбивая на составляющие, и больше задействовано в чувственном восприятии, чем в абстрактных когнитивных функциях2.
В частности, когда левое полушарие разбирается в смысле услышанных нами слов, оно обычно роется в памяти, выясняя, что эти слова могут означать, а затем выдает ответ, отражающий наши ожидания. Правое же полушарие склонно трактовать смысл услышанного в контексте информации, поступающей в данный момент, а не пытаться догадаться, что именно мы должны были услышать3. Поэтому левое полушарие
Не так уж неверно и представление о том, что правое полушарие эмоциональнее левого. Оно отвечает, в частности, за страх и уныние, и в целом за пессимистичные настроения. Именно поэтому люди, перенесшие сильный левополушарный инсульт, очень часто ведут себя так, будто с ними случилась настоящая катастрофа, даже если вызванные инсультом нарушения незначительны. Похоже, что в подобных случаях поврежденное левое полушарие теряет способность подчинять себе правое, которое в результате загружает сознание больного своими высокоэмоциональными реакциями.
Пациенты с серьезными повреждениями правого полушария, напротив, иногда как будто совершенно по этому поводу не тревожатся, сохраняя оптимизм и сангвиническую бесшабашность перед лицом травмы, которая, казалось бы, должна приносить им ужасные страдания. В крайних случаях они вообще отказываются признавать, что с ними не все в порядке. Именно это, как утверждают, произошло с одним весьма высокопоставленным американским судьей, который, ко всеобщему замешательству, категорически не хотел уходить на пенсию, несмотря на полную утрату способности сколько-нибудь разумно оценивать доказательства. Он вел заседания в самом приподнятом настроении, бодро оправдывая подсудимых, совершивших тяжкие преступления, но иногда приговаривая к пожизненному заключению за мелкие правонарушения. Он ни в какую не поддавался на уговоры коллег подать в отставку и в конце концов был уволен. Но, похоже, и этот поворот событий его нисколько не расстроил, хотя, может, и озадачил, и он еще немало лет радовался жизни на пенсии.
Иногда подобное самоуверенное пренебрежение собственным недугом доходит до таких крайностей, что люди с поврежденным правым полушарием отказываются замечать у себя откровенно тяжелые нарушения, такие как паралич или даже слепота. Этот синдром называют анозогнозией.
Хотя несдерживаемая работа левого полушария и может делать человека беспечным, для полноценного чувства юмора обе половины нашего мозга должны работать вместе. Вот обычный анекдот. Кенгуру заходит в бар, садится за стойку и заказывает кружку пива. Шокированный бармен наливает пиво. “Сколько с меня?” — спрашивает кенгуру. Бармен приходит в себя и решает проверить, действительно ли этот кенгуру такой умный, как кажется. Подмигнув другим посетителям, он называет заоблачную цену. Кенгуру расплачивается, и бармен, убедившись, что кенгуру все-таки глупее человека, несколько успокаивается и пытается завязать разговор: “Да, нечасто к нам кенгуру заходят”.
Предположим, что у анекдота может быть три концовки: а) и тут кенгуру достает пистолет и убивает бармена; б) а сидящий рядом посетитель говорит: “На самом деле я чревовещатель. А этого кенгуру я выдрессировал и научил пить пиво”; в) “Еще бы, — отвечает кенгуру. — С такими-то ценами!”
Кажется очевидным, что уместен именно третий вариант концовки. Но человек с поврежденным правым полушарием вполне может выбрать рациональный (и для большинства людей не смешной) второй вариант. Человек с поврежденным левым полушарием, напротив, может выбрать первый вариант (неожиданный конец, выглядящий неуместным).
Эти различия, по-видимому, связаны с тем, что именно левое полушарие создает у нас ощущение смешного, и по соответствующему сигналу оно готово смеяться едва ли не над чем угодно — подобно той девушке, страдавшей эпилепсией, которая во время операции смеялась над хирургами. Поэтому людям с поврежденным правым полушарием даже не особенно смешная история может показаться анекдотом, если рассказывать ее как анекдот. Соль анекдота “пробует” именно правое полушарие. Это оно регистрирует логические неувязки, лежащие в основе большей части того, что мы признаем смешным. При этом мы получаем сигнал «что-то тут не так!» и настораживаемся. Но сам по себе данный эффект не означает ничего смешного. На самом деле это не что иное, как разновидность слабого страха. Поэтому человеку, у которого нормально работает только правое полушарие, любая неожиданная концовка вполне может показаться смешной.
Но даже сочетания настороженности (правополушарной) и веселья (левополушарного) недостаточно, чтобы нам стало смешно: для работы чувства юмора требуется еще и смысл. Именно поэтому нам не смешно, если мы видим, как на банановой кожуре поскальзывается какой-нибудь симпатичный нам человек, но смешно, если это происходит с самодовольным забиякой. Смысл возникает из совместной работы всех составляющих анекдота или шутки, в том числе контекста, невысказанных допущений и знаний о наших собственных предубеждениях.
Юмор — явление расплывчатое, часто зависящее от наших вкусов, и мы не станем ожидать проявлений чувства юмора даже от самого совершенного из компьютеров, если только подобное чувство не было заложено в него людьми. Это характерно не только для чувства юмора, но и для других функций, в основе которых лежит работа обоих полушарий. Узкоспециальные функции, напротив, обычно сосредоточены лишь в одном из них. Например, ориентация в пространстве — в основном функция правого полушария, и если отвечающие за нее части мозга (правые гиппокамп и теменная доля) оказываются повреждены, человек может заблудиться в месте, которое он раньше знал как свои пять пальцев. Один пациент, страдавший таким расстройством, не мог даже найти выход из собственного дома. Всякий раз, когда ему нужно было выйти на улицу, он минут пять блуждал по дому (довольно маленькому) в поисках двери, ведущей наружу4.
Состояние большинства людей, страдающих от односторонних повреждений мозга, со временем несколько улучшается. Иногда это происходит оттого, что неповрежденному полушарию удается научиться выполнять функции, в норме характерные для другого, поврежденного полушария. Однако обычно у здорового полушария не получается выполнять их столь же успешно. Например, у пациента, потерявшего способность находить дорогу от одного знакомого места до другого, соответствующую работу может взять на себя левое полушарие, воспользовавшись для этого собственными особыми способностями, позволяющими нам запоминать последовательности и делать умозаключения. Левое полушарие такого человека может не “знать” (как знало правое), что дверь наружу — третья по коридору от двери на кухню, однако помнить этот факт и находить нужную дверь, считая двери, начиная от кухонной. Еще одна правополушарная функция, которая также может утрачиваться в результате черепно-мозговых травм, связана со способностью к узнаванию знакомых лиц.
Узнавание лиц не требует мышления: как и все прочие правополушарные функции, оно просто осуществляется, и все. Пациенты, лишившиеся участка правого полушария, ответственного за эту способность, могут узнавать своих знакомых, лишь сознательно запоминая их отличительные черты, а затем выискивая эти черты в лицах людей. Этот метод довольно ненадежен, так что нахождение в обществе может быть для пациентов настоящим кошмаром. После особенно неловкого недоразумения один мужчина, страдавший таким недугом, потребовал от жены, чтобы она, отправляясь с ним в гости, всегда вплетала в волосы красную ленточку, чтобы он не мог по ошибке пытаться уйти домой с другой женщиной.
Кроме того, правое полушарие хорошо схватывает вещи целиком, в то время как левое предпочитает детали. К числу сильных сторон нашего правого полушария относится способность распознавать замаскированные образы на сложном фоне и с ходу улавливать узоры и закономерности. Эта способность вполне могла играть важную роль в выживании наших предков, позволяя им вовремя замечать опасных хищников. Левое же полушарие, напротив, хорошо умеет разбивать сложные узоры на составляющие. Это умение, в свою очередь, может способствовать выживанию в большой корпорации, позволяя человеку последовательно, шаг за шагом, реализовывать свои планы, пробиваясь сквозь бюрократические препоны, но в джунглях одно лишь левое полушарие не видело бы за деревьями леса — и тем более не видело бы за ними голодного медведя.
Какую функцию нашего мозга ни возьми, почти все они связаны с одним полушарием в какой-то степени сильнее, чем с другим. Что именно лежит в основе такой специализации, не вполне понятно, но, судя по всему, поступающая в мозг информация расходится по нескольким параллельным путям, на каждом из которых она обрабатывается несколько по-разному. Сведения, особенно “интересные” какому-то одному полушарию, активируют соответствующую половину мозга сильнее, чем другую. Это явление можно наблюдать при сканировании мозга: во время выполнения того или иного задания сторона мозга, “ответственная” за требуемые для его выполнения навыки, загорается гораздо ярче, чем расположенный симметрично участок противоположной стороны.
Выбор полушария, которое берется за конкретную задачу, обычно определяется тем, какой стиль работы требуется для ее решения: обобщающий или разбирающий. Один из ключей к разнице между левополушарным и правополушарным стилем может крыться в примечательном различии их строения. На срезах головного мозга видно, что полушария включают в себя как серое, так и белое вещество. Серое вещество образовано телами нейронов и сосредоточено преимущественно в коре, толщина которой составляет всего пару миллиметров. Под этим слоем располагается белое вещество. Оно образовано плотными пучками аксонов — нитевидных отростков, по которым между нейронами передаются сигналы.
Белое и серое вещества распределены в мозге неравномерно: в правом полушарии несколько больше белого вещества, чем в левом, а в левом — несколько больше серого, чем в правом5. Смысл в том, что аксоны правого полушария длиннее аксонов левого, а значит, связанные ими нейроны в среднем расположены дальше друг от друга. Нейроны, выполняющие сходные функции или обрабатывающие информацию одного типа, часто группируются. Отсюда следует, что правое полушарие приспособлено для одновременного использования нескольких модулей мозга лучше, чем левое. Этими удаленными связями между нейронами, возможно, и объясняется склонность праве)] о полушария давать нам широкое, многогранное, но довольно расплывчатое представление о предмете. Кроме того, эти связи, вероятно, помогают правому полушарию осуществлять интеграцию сенсорных и эмоциональных стимулов (необходимую для понимания произведений искусства) и проводить неожиданные параллели, лежащие в основе чувства юмора и творческих способностей. Эта особенность правого полушария, вероятно, способствует также широте нашего кругозора, обеспечиваемой широко (в буквальном смысле) простирающимися аксонами. В левом же полушарии система связей гуще, чем в правом. Плотно упакованные, тесно связанные друг с другом нейроны лучше подходят для выполнения напряженной, кропотливой работы, для которой требуется слаженное и быстрое сотрудничество нейронов, имеющих сходные функции.
Результаты некоторых исследований говорят о том, что левое полушарие к тому же выделяет больше дофамина (или сильнее на него реагирует), чем правое, а правое, в свою очередь, чувствительнее к норадреналину, чем левое. Дофамин — “побудительный” нейромедиатор, подгоняющий человека к достижению своих целей несмотря ни на что. Норадреналин приводит человека в возбужденное состояния и делает его чувствительнее к угрозе извне. Поэтому активность левого полушария может лежать в основе стремления к власти и повышению социального статуса, а люди, у которых правое полушарие работает активнее левого, как правило, отличаются осторожностью и даже пугливостью. В одном эксперименте испытуемых разделили на две группы и представителей первой специально настроили на ощущение превосходства и уверенности в себе, а представителей второй — на ощущение собственной неполноценности и отсталости. Исследователи регистр ировали активность мозга испытуемых с помощью ЭЭГ. У тех испытуемых, кого экспериментаторы заставили чувствовать себя хозяевами положения, сильнее активировалось левое полушарие, чем у испытуемых, чувствовавших себя забитыми и униженными6. Все это говорит о том, что роли правого и левого полушария в работе нашего мозга несколько различаются.
Проведем фантастическую (и очень
Одно из возможных решений — полностью покрыть одну половину экрана очень тонким слоем краски, а на другую нанести несколько густых белых пятен в тех местах, где, как нам представляется, должно быть сосредоточено основное действие фильма, оставив не столь важные участки черными. Теперь мы увидим на правой половине экрана смутные, но полные очертания каждого кадра, а на левой — отдельные участки во всех подробностях (но только участки, а не картину целиком).
Если постоянно следить за тем, что видно на обеих половинах покрашенного таким способом экрана, улавливая подробности на левой и общую картину на правой, можно получить неплохое представление о фильме.
Судя по всему, именно так и работают правое и левое полушария. Каждое обрабатывает лишь половину картины, после чего информация, полученная обоими полушариями, сводится воедино путем перекрестного обмена сигналами через мозолистое тело. Полушарие, посылающее более “громкие” сигналы, берет верх над вторым, поставляя осознанную составляющую наших мыслей, хотя и не всегда преуспевая при этом в стремлении определять наше поведение.
Воспользуемся еще одной аналогией: большие полушария нашего мозга напоминают мужа и жену, проживших много лет вместе и давно привыкших делить все свои дела на “неженские” и “немужские”. Главой семьи стал муж, взявший на себя заботы о коммуникации. Он обычно говорит и действует за двоих, обдумывая, ведя расчеты и взаимодействуя с окружающим миром. Жена чаще всего остается на заднем плане, привычно работая по хозяйству, но постоянно использует свои особые способности, внимательно прислушиваясь к тому, что говорят другие люди и следя за потенциальной угрозой или выгодой. Муж и жена делятся друг с другом наблюдениями. Этот образ жизни настолько для них привычен, что они умеют выполнять сложнейшие задания, действуя слаженно, как единое целое.
Большую часть времени “брак” больших полушарий вполне удачен и решения, принимаемые нами сознательно, хотя и могут показаться делом лишь одного из них, на самом деле обычно основаны на наблюдениях их обоих. И все же иногда случается сбой. Доминирующее полушарие может пренебрегать информацией, поступающей от подчиненного, и принимать решения, основываясь исключительно на собственных представлениях. Это может вызывать у нас труднообъяснимые эмоциональные расстройства. Подчиненное полушарие, в свою очередь, иногда вырывается из-под контроля доминирующего и допускает действия, неожиданные для нас самих. О подобных поступках мы впоследствии говорим, обычно извиняясь: “Это нечаянно. У меня и в мыслях не было это делать”.
Иногда случается, что одно полушарие действует независимо от другого потому, что не получает всей поступающей в мозг информации. По мозолистому телу из одной половины мозга в другую могут за миллисекунды передаваться огромные объемы информации, но иногда входящие данные перед отправкой во второе полушарие задерживаются на доли секунды в первом. А некоторые разновидности информации, к которым одно из двух полушарий питает особенно сильную склонность, могут регистрироваться другим лишь смутно.
У всех нас время от времени случаются эпизоды полузнания. Невольные странные замечания и ощущения, которых мы не в состоянии объяснить, или глупые ошибки, например, когда мы принимаем один предмет за другой: все это традиционно считают проявлениями глубоких внутренних конфликтов. На самом же деле они могут быть обусловлены нарушенными или неполными взаимодействиями между полушариями. Характерным признаком подобных случаев могут служить замечания вроде: “Что-то мне в нем (в ней, в этом интерьере) не нравится, но мне трудно сказать, что” или “Мне ясно, что случилось что-то ужасное, но я еще не понял, что”. В первом случае можно предположить, что правое полушарие уловило нечто, лишь смутно осознаваемое левым, а во втором левое полушарие уже отметило что-то, еще не воспринятое правым.
Когда мы не понимаем собственных ощущений, это не мешает нам действовать под их влиянием. Значительная часть нашего поведения основана на правополушарной интуиции. Перед нашими глазами поминутно происходят миллионы событий, и наше сознание регистрирует лишь ничтожную их долю. Сведения о подавляющем большинстве таких событий попадают в мозг лишь ненадолго, не производя на нас никакого впечатления. Некоторые из них могут быть заметны лишь настолько, чтобы вызывать кратковременный эмоциональный отклик в правом полушарии, но не настолько, чтобы их осознавало левое полушарие. Подобными полузаметными стимулами могут объясняться странные, неожиданные приступы раздражения или непродолжительные наплывы непонятного уныния, время от времени испытываемые большинством людей.
Эти трудноуловимые перемены ощущений чаще происходят в тех случаях, когда левое полушарие сравнительно малоактивно и поэтому посылает в правое, склонное к резким переменам настроения, меньше тормозных сигналов. Возможно, отчасти именно поэтому погружение в какую-либо левополушарную деятельность, например чтение, разговор или заполнение налоговой декларации, нередко приносит облегчение при легкой тревоге или депрессии. Чувство горя также можно ослабить, предавшись какому-либо левополушарному занятию, подавляющему эмоциональные реакции правого полушария. Долго считалось, что метод “лечения работой” подобен закрыванию котла, в котором идет брожение, плотной крышкой, и поэтому вреден для душевного здоровья. До самого недавнего времени людям нередко рекомендовали говорить о своих негативных эмоциях, чтобы “не держать их в себе”.
В некоторых случаях метод “терапевтической беседы” действительно полезен, но, по-видимому, не потому, что дает людям возможность высвободить эмоции, а скорее потому, что помогает вывести эмоции на такой уровень коры головного мозга, где они могут быть подвергнуты сознательной обработке. Одна из самых успешных разновидностей психологической терапии — так называемая когнитивно-поведенческая терапия, в которой по определению задействована левополушарная активность. Говоря и думая о своих эмоциях, мы можем научиться управлять ими, сделать так, чтобы они перестали переполнять нас. С другой стороны, если просто позволять эмоциям изливаться, пока ониине охватят нас целиком, нам может стать еще больнее, если, конечно, эти эмоции причиняют нам боль. Например, когда психотерапевт, пытающийся помочь человеку, страдающему посттравматическим расстройством, просто заставляет пациента рассказывать о вызвавшем расстройство опыте, это может только усугубить проблему, усиливая ужасные воспоминания и связанные с ними страхи7,8. Однако если человеку помогают заменить негативные воспоминания позитивными мыслями, это вполне может облегчить его страдания.
Деление на лево- и правополушарные способности нередко проявляется в нашем восприятии искусства: “Мне это произведение нравится, но я не могу сказать, почему” — такая реакция вовсе не обязательно выдает обывательское отношение к искусству: она лишь свидетельствует о том, что человек оценил произведение искусства правым полушарием, не проанализировав его левым. Всевозможные знатоки искусства, оценивая произведения из своей области, обычно используют оба полушария более равномерно, чем другие люди. Например, большинство слушателей воспринимает музыку преимущественно правым полушарием, но профессиональные музыканты обрабатывают звуки и левым полушарием, не только реагируя на нее эмоционально, но и подвергая ее критическому анализу9. Значительная часть рекламы устроена так, чтобы использовать разницу между впечатлительным правым полушарием и критически настроенным левым. Для образцов рекламы, сообщающих что-либо не с помощью слов, а посредством зримых образов, особенно характерно воздействие на правое полушарие в обход левого. Цель такого воздействия состоит, разумеется, в том, чтобы заставить нас покупать. Как бы нам при этом ни хотелось считать свой выбор рациональным решением, во многих случаях такое решение принимается иррационально.
Поделиться книгой: