— Послушай, я уверена, что только ты можешь помочь нам. О, милый Феникс, помоги нам, пожалуйста!

— Я сделаю для вас все, что только в моих силах, — немедленно отозвался Феникс. — Чего вы желаете в настоящий момент?

— Как чего? Мы хотим домой! — закричали все разом.

— О! — сказал Феникс. — Ага! Вот как! Домой, говорите? А что значит «домой»?

— Это значит: туда, где мы живем. Где мы все спали этой ночью. И где находится тот самый алтарь, свет которого забрезжил перед твоими очами после двух тысяч лет спячки.

— А, так это, значит, и есть домой? — сказал Феникс. — Что ж, постараюсь помочь, чем могу.

Он перепорхнул на ковер и несколько минут расхаживал по нему в глубокой задумчивости. Затем он гордо расправил грудь и улыбнулся.

— Я, кажется, и в самом деле могу вам помочь, — сказал он. — Нет, я почти уверен в этом. Да что там уверен — у меня нет никаких сомнений! Не возражаете, если я оставлю вас на пару часиков?

И, не дожидаясь ответа, он взмыл сквозь серый сумрак башни к светлому кусочку неба у них над головами.

— Так, — сказал Сирил самым мужественным тоном, на который только был способен. — Он сказал, пару часиков. А вот я читал в книжках о пленниках и всяких там жаждущих избавления заключенных, для них каждая секунда казалась вечностью. И чтобы хоть как-то скрасить исполненные отчаяния часы ожидания, они находили себе какое-нибудь увлекательное занятие. Полагаю, что для дрессировки пауков у нас слишком мало времени…

— Почти совсем никакого времени, — быстро вставила Джейн.

— …так что мы можем пока выцарапать наши имена на камнях или заняться чем-нибудь другим.

— Кстати, насчет камней, — сказал Роберт. — Видите вон ту кучу булыжников в дальнем углу? Я уверен, что там раньше был проход через стену. Наверняка и дверь там имеется. Ага! Смотрите — камни навалены полукругом, как будто за ними арка. Э, да тут дыра! Какой-то проход! Правда, внутри ничего не видно — слишком темно.

Во время этого монолога он совершил три последовательных действия: а) влез на кучу, б) сбросил с нее лежавший на самом верху камень и в) заглянул в открывшуюся впадину.

В следующее мгновение остальные присоединились к нему и принялись помогать раскидывать кучу. Очень скоро детям пришлось сбросить свои куртки, ибо работа оказалась не из самых прохладных.

— Кажется, и впрямь дверь, — сказал Сирил, утирая лицо. — Что ж, совсем неплохо — на тот случай, если…

Он хотел сказать «если что-нибудь случится с Фениксом», но передумал, не желая пугать Джейн. Вообще-то, когда у него хватало на то времени, он умел вести себя на редкость тактично.

Постепенно арочный проход в стене становился все больше и больше. Внутри у него было так темно, что даже вечный полусумрак башни казался в сравнении ярким полднем. Дети продолжали выбирать из кучи камни и сваливать их неподалеку в другую кучу. Очевидно, эти камни пролежали здесь не одну сотню лет, потому что все они были густо покрыты мхом, а некоторые даже срослись между собой. Так что — как верно, но немного парадоксально подметил Роберт — на такой работе трудно было порости мхом.

Когда арка была наполовину освобождена от камней, Роберт с Сирилом осторожно проскользнули внутрь и принялись одну за другой зажигать спички. В этот момент они возблагодарили судьбу за то, что она наделила их папой, у которого, в отличие от других пап, хватало соображения не запрещать своим детям носить при себе спички. Единственное, на чем настаивал папа Роберта и Сирила, это чтобы они пользовались спичками, которые зажигаются только от коробка.

— Тут нет никакой двери, зато есть туннель! — крикнул Роберт девочкам, после того как прогорела первая спичка. — А ну-ка, посторонитесь! Мы повыталкиваем изнутри еше несколько камней.

Что они и сделали посреди всеобщего возбуждения. Теперь от каменной кучи осталась пара-другая булыжников, и глазам девочек открылся темный проход, ведущий в неведомые дали. Все сомнения и тревоги по поводу возвращения домой были немедленно забыты. Это был поистине волнующий момент. Это было даже лучше, чем «Монте-Кристо», лучше, чем…

— Вот что! — вдруг сказала Антея. — Ну-ка, вылезайте оттуда немедленно! В закрытых туннелях всегда бывает дурной воздух. Сначала у вас гаснут фонари, а потом вы и сами умираете. Кажется, это называется «гремучий газ». Вылезайте, я вам говорю!

Настойчивость, с какой она обращалась к мальчикам, в конце концов принудила их выбраться наружу. Затем каждый взял свою куртку и принялся махать ею перед горловиной туннеля, чтобы тот «немного проветрился». Когда Антея наконец решила, что они напустили туда достаточно свежего воздуха, Сирил решительно устремился вперед. За ним последовали девочки, а Роберту пришлось замыкать шествие, так как Джейн наотрез отказалась идти последней, ибо всерьез полагала, что там, в темноте, притаилась какая-та неведомая «страшилка», которая только и ждет удобного случая, чтобы наброситься на нее сзади. Внутри туннеля Сирил продвигался более осторожно, беспрестанно чиркая спичками и пристально всматриваясь вперед.

— Глядите, какие у него покатые своды, — сказал он. — И ведь все сделано из камня… Слушай, Пантера, хватит дергать меня за куртку! С воздухом все в порядке — спички-то горят себе как ни в чем не бывало. А теперь осторожней — тут какие-то ступеньки! Ведут вниз…

— Ой, давайте дальше не пойдем! — сказала Джейн, на которую накатил новый приступ паники (очень, скажу вам, неприятная вещь). — Там наверняка окажутся змеи, ямы со львами и прочие гадости. Давайте пойдем назад и вернемся как-нибудь в другой раз, когда у нас будут свечи и меха для выветривания гремучего газа.

— Знаешь что, пропусти-ка меня вперед, — раздался у нее из-за спины строгий голос Роберта. — В таком месте должно быть полным-полно кладов, и уж я-то не собираюсь упускать свой шанс. А ты, если хочешь, можешь возвращаться.

Естественно, что после этого Джейн с радостью согласилась идти дальше.

Очень медленно и осторожно дети спустились по ступенькам, которых оказалось ровным счетом семнадцать штук, и очутились на развилке, откуда в разных направлениях уходили четыре туннеля. Справа от себя Сирил заметил еще одну арку — слишком маленькую для того, чтобы быть началом прохода.

Последнее обстоятельство весьма заинтересовало его, и, опустившись на колени, он чиркнул спичкой и принялся всматриваться в странное углубление в стене.

— Тут что-то есть, — сказал он и протянул руку к полусгнившему, пропитанному влагой мешку, который на ощупь оказался более всего похож на полусгнивший, пропитанный влагой мешок со стеклянными шариками — излюбленной игрой всей четверых, когда они, конечно, сидели дома, а не лазили по темным туннелям.

— Готов поклясться, что это клад! — закричал он.

Да, это был клад. И тут даже всегда осторожная Антея не выдержала и закричала:

— Давай же, Синичка, тащи его скорее!

Сирил принялся вытаскивать на свет ветхий полотняный мешок размером с бумажный кулек, в которых зеленщики имеют обыкновение продавать барселонские орешки.

— Смотри-ка, какой тяжелый! — удивился Сирил.

Он дернул посильнее, прогнившая ткань не выдержала, и по полу темного прохода покатились, весело звеня и подпрыгивая, искрящиеся золотые монеты.

Интересно, что бы вы сказали, если бы вам довелось найти клад? Не знаю, как вы, а Сирил сказал:

— Ну вот, теперь еще и обжегся!

С этими словами он бросил на пол догоревшую спичку и принялся дуть на свои обожженные пальцы. Потом он добавил:

— IИ это была последняя спичка!

Минуту-другую дети подавленно молчали. Потом Джейн начала плакать.

— Не надо, — сказала ей Антея. — Успокойся, маленькая! Когда люди плачут, они потребляют много кислорода, а у нас его неизвестно сколько осталось. Успокойся, мы запросто отсюда выберемся.

— Да-а, — продолжала рыдать Джейн, — выбраться-то выберемся, а вдруг Феникс уже вернулся и снова улетел? Подумал, что мы нашли выход и улетел — навсегда-а-а! Я же говорила, что нам нужно было оставаться дома!

Каждый, замерев, стоял на своем месте — только Антея подвинулась поближе к Джейн, чтобы было удобнее утешать ее и вытирать ей слезы.

— П-пусти, п-пожалуйста, — сказала Джейн. — Это мое ухо, и вообще, слезы у меня льются не из ушей, а из глаз.

— Ну ладно, давайте выбираться отсюда, — сказал Роберт. Однако последовать его совету оказалось не так-то легко, поскольку никто не мог толком вспомнить, каким путем они добирались сюда. Вообще, вспоминать что-нибудь в темноте бесполезно. Другое дело, когда у вас есть спички. Тогда их даже и зажигать не надо — все вспоминается само собой.

Но, как вы уже знаете, у детей не было спичек, а потому всем им волей-неволей пришлось согласиться с Джейн в том, что лучше бы им сегодня вообще не высовывать носа из дому. Они уже были готовы предаться самому настоящему черному отчаянию — как вдруг пол у них под ногами подпрыгнул, и чья-то невидимая рука закружила их в смерчевом вихре, увлекая неведомо куда. Все четверо зажмурились (хотя какая от этого польза в темноте, правда?) и крепко вцепились руками друг в друга. Когда смерч наконец ослабил свою хватку, Сирил сказал: «Землетрясение!» — и дети открыли глаза.

Они стояли посреди своей полутемной детской — но как светло и красиво, как тепло и уютно, как, наконец, потрясающе здорово было очутиться здесь после кромешной тьмы подземного туннеля! На полу лежал ковер, и выглядел он так безобидно, словно ему ни разу в жизни не доводилось никого возить за границу. На каминной полке сидел Феникс и с чрезвычайно скромным видом ожидал изъявлений благодарности.

— Но как тебе удалось сделать это? — спросили его дети, исчерпав все известные им формулы вежливости.

— А, пустяки! Я просто слетал к вашему другу Псаммиаду и одолжил у него одно желание.

— Но откуда ты узнал, где его найти?

— Мне сказал ковер. Эти исполнители желаний всегда все знают друг о друге. У них, знаете ли, клановые интересы — совсем как у шотландцев.

— Но ведь ковер не умеет разговаривать?

— Не умеет.

— Тогда каким же образом…

— …я раздобыл Псаммиадов адрес? Говорю же вам, мне подсказал ковер.

— Значит, он все-таки умеет разговаривать?

— Да нет же, — задумчиво произнес Феникс. — Разговаривать он не умеет, но я, знаете ли, понаблюдал за ним минутку-другую, и мне все стало ясно. Мне всегда говорили, что я очень наблюдательная птица.

* * *

Только как следует подкрепившись холодной бараниной и оставшимися от мыши корками сладкого пирога (за которыми последовали горячий чай и бутерброды), дети нашли в себе силы пожалеть о рассыпанном на полу подземного туннеля сокровище, о котором, правда, никто и не вспоминал с тех самых пор, как Сирил обжег пальцы в пламени последней спички.

— Ну и ослы же мы с вами! — сказал Роберт. — Всю жизнь гонялись за сокровищами, и вот…

— Да не переживай ты так! — сказала Антея, которая, как обычно, старалась примирить всех и вся. — Завтра мы вернемся туда и заберем твое сокровище. Вот уж тогда накупим всем подарков!

Последующие четверть часа дети не без приятности провели в обсуждении того, кому какие следует купить подарки, а когда их филантропический пыл иссяк, потратили еще пятьдесят минут на то, чтобы придумать, что они купят себе.

Роберт уже заканчивал свое перегруженное техническими подробностями описание автомобиля, на котором он намеревался ездить в школу и обратно, как вдруг Сирил прервал его.

— Да ладно вам! — сказал он. — Хватит болтать! Все равно ничего у нас не выйдет. Мы никогда не сможем туда вернуться. Ведь мы даже не знаем, где находится эта треклятая башня.

— Может быть, ты знаешь? — с надеждой спросила Феникса Джейн.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Феникс тоном, в котором слышалось искреннее сожаление.

— Тогда не будет нам никакого сокровища, — сказал Сирил.

И это была сущая правда.

— Но, все равно, у нас есть ковер и Феникс! — сказала Антея.

— Прошу прощения! — сказал Феникс с видом оскорбленного достоинства. — Я ужасно не люблю вмешиваться в чужие разговоры, но ведь ты наверняка хотела сказать «Феникс и ковер»?

Глава III. АВГУСТЕЙШАЯ КУХАРКА

Итак, в субботу дети совершили первое из ряда своих славных путешествий на волшебном ковре. Для тех, кто еще ничего не понимает в днях недели, я хочу напомнить, что на следующий день было воскресенье.

Нужно сказать, что в доме номер 18 по Кентиш-Таун-Роуд Камдентаунского района воскресенье всегда было самым настоящим праздником. Накануне папа всегда приносил домой цветы, так что воскресный стол выглядел на редкость замечательно. В ноябре он, конечно, чаще всего приносил медновато-желтые хризантемы, ибо других цветов в ноябре, как вы знаете, не бывает. Кроме того, в воскресенье на завтрак всегда подавали запеченные сосиски с гренками, а, согласитесь, после шести дней сплошных яиц, закупаемых на Кентиш-Таун-Роуд по шиллингу за дюжину, это было немалое удовольствие.

В воскресенье, о котором пойдет речь, на обед были запеченные в тесте цыплята, угощение, которое обычно припасали на случай дня рождения или какого-нибудь другого грандиозного события, а на десерт — воздушный пудинг с рисом, взбитыми сливками, апельсинами и глазурью, отведав которого, так, кажется, и воспаряешь к небесам.

После обеда папа почувствовал, как на него накатывает дремота, да и немудрено — ведь он целую неделю трудился в поте лица своего. Но он не поддался увещеваниям своего внутреннего голоса, который нашептывал ему: «Ложись и отдохни часок-другой!», и принялся возиться с Ягненком, у которого с утра открылся сильный кашель (кухарка говорила, что это «коклюшный кашель, чтоб мне сдохнуть!»), а потом сказал:

— Дети, за мной! У меня в библиотеке есть потрясающая книжка. Она называется «Золотой век», и я, пожалуй, сейчас ее вам почитаю.

Через минуту все собрались в гостиной. Мама прилегла на кушетку, заявив, что ей гораздо удобнее слушать с закрытыми глазами. Ягненок пристроился на сгибе папиного локтя, который он называл «своим креслицем», а остальные дети устроили кучу-малу на каминном коврике. Сначала им пришлось изрядно потолкаться, пристраивая поудобнее свои ноги, руки, локти, коленки, плечи и головы, но мало-помалу суматоха улеглась, и дети, задвинув на время Феникса с ковром в самый дальний уголок своей памяти (откуда их, правда, можно было извлечь при первом же удобном случае), приготовились слушать, как вдруг в дверь гостиной громко — и довольно неприязненно — постучали. Затем дверь с сердитым скрипом приоткрылась, и из темноты коридора прозвучал голос кухарки:

— Извиняюсь, мэм, можно вас на пару слов?

Мама жалобно посмотрела на папу, вынула из-под кушетки свои шикарные выходные туфли, надела их и, горестно вздохнув, встала.

— Вот тебе и синица в руках! — сказал, улыбаясь, папа. Только уже став совсем взрослыми, дети сумели понять, что он имел в виду.

Мама вышла в коридор, который среди домашних гордо именовался «холлом» и в котором, помимо вешалки для зонтов и слегка заплесневелой от сырости картины «Повелитель Глена», из соображений контрастности упакованной в позолоченную раму, ее глазам предстала краснолицая и явно разгневанная кухарка, наспех перевязанная чистым передником поверх грязного — того, в котором она готовила доставивших всем столько удовольствия цыплят. Она столбом стояла посреди коридора, и с каждой минутой ее лицо все больше наливалось краской, а огромные заскорузлые пальцы все яростнее теребили край передника. В конце концов она отрывисто произнесла:

— Извиняюсь, мэм, но я хочу получить расчет.

Мама обессиленно прислонилась спиной к вешалке. Детям было видно в приоткрытую дверь, что она заметно побледнела — да и было отчего! Мама всегда была очень добра с кухаркой и не далее, как позавчера, позволила ей взять выходной. Понятно, что со стороны кухарки было большим свинством ни с того ни с сего взять и попросить расчет, да еще в воскресенье.

— Но в чем же, собственно, дело? — спросила мама.

— Это все ваши пострелята, — сказала кухарка, и дети, которые почему-то с самого начала знали, что речь пойдет именно о них, покорно приняли виноватый вид. На самом деле, они как будто не делали ничего из ряда вон выходящего — так, обычные мелкие шалости, — но вы же знаете, что кухарки сердятся по самому ничтожному поводу, а иногда и вовсе без него.

— Я говорю, ваши пострелята, — продолжала кухарка, — опять принялись за свое. Уляпали грязью весь ковер! Новый ковер в детской, говорю вам. Уляпали с обеих сторон, да грязь-то такая желтая, жирная — бр-р! Где они только такую откопали, ума не приложу. Как хотите, а я не буду мараться в этой гадости, да еще в воскресенье. Ох, не по мне это место, ох, не по душе мне все это! Честно говорю вам, мэм, если бы не эти неслухи, то ваш дом всем бы был хорош. И уж как уходить-то мне неохота, да знать не судьба…

— Поверьте, мне очень жаль, — успокаивающим тоном сказала мама. — Я обязательно поговорю с детьми. А вы пока обдумайте все хорошенько, и уж если действительно захотите уйти, то скажите мне завтра.

На следующий день кухарка немного успокоилась и сказала, что, пожалуй, задержится еще на пару недель, а там видно будет.

Но перед тем мама и папа произели тщательное расследование всей этой истории с ковром. Джейн по-честному пыталась объяснить, что грязь пристала к ковру, когда он лежал на дне заграничной башни, но ее слова были встречены так холодно, что остальные дети ограничились лишь многочисленными извинениями и заверениями, что больше никогда не будут так делать. Это им мало помогло: папа сказал (и мама поддержала его — не потому, что ей этого хотелось, а просто мамы всегда и во всем поддерживают пап), что детям, которые пачкают грязью ковры, а вместо объяснения рассказывают всякие байки — это он имел в виду чистосердечное признание Джейн, — вообще не полагается иметь таких дорогих вещей, и потому он забирает у них ковер на целую неделю.

После этого ковер был начисто выметен (в том числе и чайными листьями, что немного утешило Антею), свернут и заперт в шкафу на чердаке. Ключ от шкафа папа положил себе в карман.

— До субботы! — напомнил он.

— Ну, ничего! — сказала Антея, когда дети остались одни. — У нас еще остался Феникс.

Но, как выяснилось, она ошибалась. Феникс куда-то запропастился, и в один миг сверкающий мир волшебных приключений померк и уступил место удручающей ноябрьской сырости и обыденности камдентаунской жизни. Посреди детской теперь неприглядно красовались обрамленные лохмотьями старого линолеума голые доски, и на их желтой поверхности по вечерам отчетливо выделялись тараканы, которые, как обычно, были исполнены намерения завязать знакомство с детьми. Но дети, как обычно, оставались при своем мнении.

Так что остаток воскресенья дети провели в унынии, которое не смог рассеять даже сладкий творог со взбитыми сливками, поданный на ужин в чаше из дрезденского фарфора. На следующий день Ягненку стало хуже, и родители, опасаясь, как бы его кашель и впрямь не оказался коклюшным, послали за доктором. В полдень его коляска остановилась у дверей дома.

Каждый из детей старался мужественно переносить жизненные невзгоды, обостренные сознанием того, что волшебный ковер заперт на чердаке, а Феникс вообще обретается неизвестно где. Правда, последнего не переставали искать по всему дому.

— Феникс — это птица слова, — повторяла Антея. — Он ни за что не бросит нас. Вы же знаете, что ему пришлось совершить ужасно изнурительный перелет от того места, где мы были за границей, до окрестностей Рочестера — и обратно. Наверняка, бедняжка вымотался до последней степени и теперь отдыхает где-нибудь в укромном месте. Я уверена, что он нас не подведет.

Остальные пытались уверить себя в том же самом, но у них почему-то это плохо получалось.

Естественно, что никто из них теперь не испытывал добрых чувств по отношению к кухарке, поднявшей скандал из-за нескольких малюсеньких пятнышек заграничной грязи — скандал, закончившийся тем, что у них отобрали ковер.