Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот именно. На первый взгляд — никакой. Пуля — единственная улика, которая может навести хоть на какой-то след. В чем тоже нет особой уверенности. Адвокаты Ван Дамма засуетились. Дело оборачивается не слишком хорошо.
— Когда вы рассчитываете получить какие-либо известия?
— Со дня на день, если хозяин лодки захочет сотрудничать.
Моруччи проводил меня, пожав на прощанье руку.
— Думаю, потеря инженера создала для вас массу сложностей.
— Еще каких, — согласилась я. — Поэтому мне и нужно возвращаться в Париж.
— В случае необходимости где я смогу вас найти?
— Дома. Я не собираюсь исчезать.
Я была тронута встречей Бернара, который ждал меня в Руасси с видимым удовлетворением. Нет, пожалуй, это неподходящее слово. Если бы у меня был талант, я смогла бы описать всю глубину его чувств. То, что он был привязан ко мне, бросалось в глаза. Но он еще и дорожил мною, как токсикоман дорожит своим ядом. Когда мы разговаривали, он постоянно лучился радостью, старался не смотреть на меня с той грустной жадностью, которая порой искажала его лицо. Про себя я называла эту маску «лицом одиночества». Но была у него и некая манера «пожирать» меня глазами, что я неоднократно замечала в зеркальце, когда поправляла макияж. Было заметно, что он живет в постоянном опасении, что я уйду, и очевидно, свекровь поддерживала в нем эти страхи. Он никогда не мог смириться с той полунезависимостью, которую в итоге я приобрела. У меня не было никаких сомнений, что он узнал о моей короткой связи с Домиником и, должно быть, изводил себя мыслью, что я чуть было не убила себя из-за любви к какому-то сомнительному плейбою. Так почему бы мне не начать все это с кем-нибудь снова? Бедный Бернар! Иногда мне было страшно жаль его. Но я ненавидела ту роль неверной жены, которую он заставлял меня играть, провоцируя такую реакцию церемонным, ледяным тоном, которым он в совершенстве владел и использовал всякий раз, когда я возвращалась домой, не предупредив перед уходом, куда я направляюсь.
— Я ни о чем не спрашиваю, — говорил он; и это так красноречиво означало: «Ты все равно соврешь!», что мне хотелось кусаться.
В то время как самолет пролетал над пригородами, я продолжала думать о своем несостоявшемся замужестве. А теперь, когда фирма Роблен дышала на ладан, разве не пришло время подумать о разводе? Но Бернар проявил столько радости при виде меня. Правда, свойственной ему радости, без объятий и поцелуев. Он только спросил:
— Поездка не слишком утомила тебя?
Все было в выражении его глаз, различные оттенки которого я так хорошо знала. А также в его голосе, обычно предназначенном Принцу, когда он говорил с ним поутру, ласково вопрошая: «Ну, как спалось?» Да, он был счастлив вновь поймать меня в свои сети. Он донес мой чемодан до такси. Я рассказывала о следствии, о смелых домыслах Моруччи. «Не глупо, не глупо, — бормотал он. — Эта история о потерянной пуле заставляет задуматься». Но очень скоро он перешел к проблеме, интересовавшей его больше всего.
— Ты будешь вынуждена заменить Стефана. Кем? Мама думает, что пришло время начать переговоры с конкурентами. Например с Жоанно или с Неделеком? Если ты упустишь момент, то они начнут диктовать тебе свои условия.
Последовал спор, не замедливший привести нас к ссоре.
— Сегодня же приму меры, — отрезала я.
— Какие? Тебе следовало бы переговорить с мамой. Ей есть что сказать.
А вот этого говорить уже не следовало.
— Подам в отставку, — бросила я ему. — И пусть твоя мать сама разбирается, раз ей есть что сказать. Кстати…
Я нагнулась к водителю.
— Остановитесь на бульваре Сен-Жермен, 113-бис.
— Крис! Ладно! Хорошо! Я напрасно встреваю в твои дела. Но прошу тебя…
Он снова обратился к шоферу, который нетерпеливо пожал плечами и воскликнул:
— Следовало бы знать, куда вам надо!
Принц был в коридоре, издалека почуяв своего хозяина, и смотрел на него влюбленным взглядом. Меня он даже не заметил. Зато свекровь увидела. Ее взгляд был подобен удару скальпеля. Прямо в сердце. Потайные мысли на столе для вскрытия. Однако, пересилив себя, она изобразила приветливую улыбку, и приличия были соблюдены. Но мне не терпится подойти к главному.
Кофе мы пили молча, так как по телевизору шли последние известия. Вдруг заговорили о «Пиус Пуффине». Да, Моруччи не ошибся. С правого борта, немного выше ватерлинии, в корме накрепко засела пуля. Пистолетная пуля, уточнил комментатор. Но полиция напрасно обыскала лодку и пассажиров. Оружия не было. Вероятнее всего, пуля была выпущена кем-то извне.
«Пуля, — продолжал журналист, — отправлена в лабораторию на баллистическую экспертизу. Не следует забывать, что каждый снаряд имеет свои собственные черты и в некотором смысле свою родословную. В настоящее время ныряльщики исследуют морское дно вокруг „Поларлиса“, так как возможно, преступник выбросил оружие в воду, прежде чем скрыться».
— Это было бы слишком просто, — заметил Бернар. — Еще чашечку кофе, Кристина? Эта поездка тебя прямо-таки доконала. Не думай больше об этой глупой драме.
Потерянная пуля принесла мне немало бессонных ночей. На первый взгляд она не могла привести ко мне. Если полиция не доберется до пистолета, то мне нечего и опасаться. А там, где он спрятан, найти его непросто. Однако глухое волнение подтачивало меня. Напрасно я твердила себе: «Допустим, что пистолет обнаружат и меня арестуют, так как Бернар в это время находился в Париже, а его мать под присмотром сиделки. Значит, есть только один возможный виновный. Ладно. Меня будут судить. Приговорят. А что дальше?»
Именно это «дальше» и принадлежит мне. Я ускользну от своих судей через ту дверь в «иную жизнь», которая была мне указана, приоткрыта, наполовину подарена. «Позже, когда ты будешь свободна». Так вот — я была свободна! И что бы ни случилось, я уже была беглянкой. И тогда, прервав свои занятия, я открывала наобум одну из книг, моих верных спутников, которые всегда были при мне. Цитаты, свидетельства — их там было хоть отбавляй.
«При пробуждении я пыталась все рассказать медсестрам, но они посоветовали мне замолчать». (Естественно, это Великая Тайна.)… «Я и мои родители спросили у доктора, что он думает по этому поводу. Он ответил, что такое случается довольно часто: при сильных болях душа отделяется от тела». …Или еще: «Перед срывом я сама омрачала себе все прелести жизни. Теперь же полностью изменила свое поведение».
Я даже могла наизусть пересказывать некоторые отрывки, заменившие мне молитву. «Сейчас в центре моего внимания находится собственный рассудок, а тело заняло второстепенное место». И в особенности вот эту фразу, так поддерживающую меня: «С момента несчастного случая у меня часто возникает ощущение, что я могу расшифровывать флюиды, исходящие от людей». (И не только от людей, но и от животных, так как я легко читаю мысли Принца!)
Да, я — это дух. Я повторяю себе это и твержу, что ничто не может затронуть меня, однако волнение разъедает душу, как кислота. До такой степени, что я пишу эти строки в настоящем времени, будто потеряв нить времени. Но нет. Я помню каждую секунду этого ужасного дня, когда мое сердце перестало биться, будто сломавшиеся часы. Потом оно снова забилось, вот только, возможно, ненадолго…
Я находилась на бульваре Сен-Жермен, только что написала письмо с просьбой об отставке, чем была весьма удовлетворена. Зазвонил телефон. Это был инспектор Моруччи. Он казался взволнованным.
— Я уже звонил вам домой, — сказал он. — Прошу прощения за такое преследование, но выявлены новые факты, как я уже объяснил вашему мужу.
— Слушаю.
— Пуля была тщательно исследована моими коллегами в лаборатории. Она принадлежит калибру 7,65. Пока ничего особенного. Но широкой публике обычно неизвестно, что все снаряды, которые мы исследуем, тщательно сохраняются, нумеруются, классифицируются, поскольку иногда могут рассказать нам, что были выпущены из оружия, уже находящегося у нас. Или же пистолет, из которого был произведен выстрел, однажды всплывает, и тогда уже идентифицируют убийцу.
Я прервала его:
— Вы нашли пистолет?
Должно быть, мой голос дрожал. Чувства были сильнее меня. Как могла полиция обнаружить оружие, которое я собственноручно запрятала на самое дно сундука? Какая же я идиотка! Наоборот, все, что рассказывал Моруччи, было скорее обнадеживающим.
— Нет, — продолжал он. — Но в данном случае важно совсем не это. По крайней мере, на данном этапе.
— То есть как?
— Сейчас поймете. Эта пуля идентична той, которой была убита ваша мать, госпожа Роблен. И у нас есть тому доказательства.
— И что?..
— Ну и делайте выводы. Незнакомец, убивший господина Легри в Антибе воспользовался пистолетом, которым убил вашу мать в Париже.
Мысли мои были в полном беспорядке. Все это походило на какую-то мгновенную смену картин, мыслей, обрывок фраз. Мою голову буквально распирало, ибо никто не мог воспользоваться пистолетом капитана. Я была в этом абсолютно уверена.
— Алло?.. Мадам Вошель?.. Теперь понимаете, почему я позвонил вам? Следствие переносится в Париж.
— Почему?
— Да потому, что убийца почти наверняка принадлежит к окружению госпожи Роблен. Возможно, клиент, недовольный ею и ее инженером. Вы нам можете очень помочь.
Сдавленный смех или рыдание рвались из моего горла, и было такое ощущение, что там застрял посторонний предмет. Я откашлялась, чтобы прочистить горло.
— Что? — воскликнул Моруччи. — Говорите громче.
— Я говорю, что не вижу, как смогу вам помочь.
Дальше я уже не слушала и повесила трубку. Очевидность сжигала меня, как огненный столп. Если Стефан был невиновен, то оставался Бернар. Обе пули были идентичны. Я выпустила вторую из пистолета, о существовании которого знал только Бернар. Один пистолет и две пули. Двое виновных, не три и не четыре. Только двое. Он и я. Маму убил Бернар. А не могли ли специалисты лаборатории ошибиться? Но я могла отрицать сколько угодно, правда прочно обосновалась во мне, подобно смертельному недугу. Бернар всегда знал, что там, наверху, в сундуке вместе с формой капитана лежал пистолет. Я была вынуждена признать, что он убил маму, даже если это и казалось мне невероятным. Затем он аккуратно вернул оружие на свое место, так же аккуратно, как привык делать все.
Я сходила за бутылкой вина и опорожнила ее, как какой-то пьяница. Глаза застилали слезы. Ладно! Моруччи был прав, но мне нужно объяснение, почему ласковый и добрый Бернар превратился в кровавого зверя. Вернувшись домой после того, как я обнаружила труп своей матери, я нашла его немного взволнованным, но, как обычно, заботливым, предупредительным, тем Бернаром, каким он был каждый вечер, когда спокойно дожидался меня, поглаживая кота. Но ведь не приснилось же мне все это! И утром это был все тот же спокойный, опрятный человек, без тени какого-либо волнения. Это был все тот же Бернар, тактичный, сдержанный, с той долей сострадания, присущей удрученному зятю, получившему печальное известие. Бернар Безукоризненный.
Правда, я, со своей стороны, врала тоже мастерски. Но ведь я-то должна была защищаться, противостоять нападкам толпы, если не хотела попасть в тюрьму. А вот он…
Каковы же были его мотивы? Сказать по правде, моя мать для него ничего не значила. Она была лишь генеральным директором фирмы, в которой его семья имела вложения. И убрав ее, он бы не поспособствовал процветанию дела. Существует одно предание, в котором говорится, что, если посадить скорпиона в круг, начерченный на земле, он убьет самого себя. Он будет ползти вдоль линии и, когда убедится, что выхода нет, ужалит самого себя и умрет. Вот так же и я медленно шла по кругу и…
Я вдруг подпрыгнула. Я еще не обнаружила всей правды, и это было ужаснее, чем все остальное. Должно быть, Моруччи известил обо всем Бернара и, значит, тот теперь знал, что Стефана убила я. Скорее всего это показалось ему чудовищным и необъяснимым, но факт оставался фактом для него, как и для меня, пригвоздив нас к одной стене с одинаковой очевидностью. И равно как я вынуждена была поверить в виновность Бернара, так же и он не мог не поверить в мою. Я не понимала его. Должно быть, и он не понимал меня, но очевидно одно — один пистолет на двоих.
И что еще важно! Если бы мне пришла мысль отомстить ему, то ведь и в его голову могло прийти нечто подобное. Мы представляли друг для друга одну реальную угрозу. Я все еще держала бутылку за горлышко. Она выскользнула из моих рук и разлетелась вдребезги на полу. Хотела ли я отомстить Бернару? Да, тысячу раз да! И на сей раз я не ошибусь в убийце. Но Бернар со своей стороны также хотел отомстить мне, будучи уверен, что Стефан был моим любовником.
Я окончательно запуталась. У меня уже не было сил анализировать свои мысли одну за другой, связывать их в прочную цепочку. Но пока с меня было достаточно и нужно было подготовиться ко всему. Я запечатала прошение об отставке. Бернар увидит в этом признание в моем преступлении, когда его мать заговорит с ним об этом. Пусть. Затем я занялась приведением в порядок своих заметок, пытаясь сделать из них связное целое, с которого нужно было еще снять три копии: одну для нотариуса, одну для вас, господа, и одну для меня. Последняя, если останется время, утратит свой первоначальный характер и превратится в самый обычный дневник, необходимость которого становилась для меня очевидной. И наконец, я составила краткую записку, адресованную господину Бертаньону.
Я, нижеподписавшаяся Кристина Вошель, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим требую произвести вскрытие сразу после моей смерти, подозревая покушение на мою жизнь. Виновным может быть только мой муж, Бернар Вошель. Прилагаемый отчет, дубликат которого находится в ассоциации «Уметь умирать», прольет свет на скрытые причины моего исчезновения.
Перед тем как запечатать свой отчет, я добавила еще несколько строк:
Учитывая, что с сегодняшнего дня обстоятельства могут играть против меня, прошу не удивляться отсутствию связи в моем повествовании. Это вовсе не означает, что я теряю голову, а лишь то, что я борюсь во что бы то ни стало за свою жизнь. Если смогу, я направлю дополнительные записки, подобно исследователям, которые считают своим долгом держать в курсе весь мир о своей скорой кончине.
(отныне я отказываюсь называться Вошель).
Итак, продолжим. Я бы могла замолчать, ждать и следить за приближением конца. Я ожидала взрыва насилия и должна была буквально заставить себя вернуться к Бернару, предварительно отправив свои письма. Бернар работал в кабинете под пристальным взглядом Принца.
— Ну, наконец-то, — сказал он.
Вот так просто. Не повышая голоса. Так, что я даже не нашлась что ответить. Я уселась в кресло. Он выводил какие-то цифры, что-то подсчитывал на калькуляторе и находился очень далеко от меня. Одним словом, был таким, каким я знала его всегда, — серьезным, прилежным и ненавидящим, когда его отвлекают. Какое-то время я молча смотрела на него. Это было невероятно! Этот спокойный человек был преступником, и по его вине я убила невинного! Как только я пыталась сконцентрироваться на этой ужасной мысли, она ускользала от меня, как фокус в оптическом приборе, который никак не удается поймать. Я заставляла себя связать между собой две правды, сражающиеся в моей голове. «Так как вторая пуля моя, то первая — его». Он продолжал считать, не поднимая головы. Взбешенная внезапным приступом гнева, я произнесла:
— Как хочешь!
И уже собиралась выйти, когда он наконец-то соизволил заговорить.
— Папин пистолет больше не наверху, я сделал это после того, как мне позвонил этот полицейский из Антиба.
Я вернулась на место. Бернар потер глаза, будто на него накатил приступ мигрени. Наконец он слегка стукнул кулаком по столу.
— Он здесь, — продолжил он. — У меня не было времени подумать, но…
— Значит, — сказала я, — ждешь, чтобы убить меня, как тогда мою мать.
И тут я взорвалась.
— Ты ничего не сможешь со мной сделать. Представь себе, я приняла кое-какие меры. В настоящее время в руках моего нотариуса находится письмо, которое он вскроет после моей смерти. В нем есть и настойчивое требование о вскрытии. Кроме того, я подготовила подробный документ для ассоциации «Уметь умирать». В нем я рассказала все.
— Все? Ты уверена? — перебил меня Бернар.
— В чем?
— Я о твоих любовниках. Не только о Доминике, но о всех остальных.
— Каких остальных?
— Послушай, Кристина, если ты хочешь правду, так давай выкладывать все до конца. После Доминика были другие!
— Ложь!
— Зачем же ты проводила у своей матери все субботние вечера? Не ври. Она ведь была твоей сообщницей.
— Я запрещаю тебе…
— Ах, пожалуйста, без громких фраз. Здесь ты говорила: «Я иду к маме», а там ты говорила: «Бернар думает, что я у тебя. Если он позвонит, скажи, что я только что вышла».
Что я могла ответить, ведь это была правда. Но не та правда, которую представлял себе он. Я заставила себя говорить спокойно.
— Насчет Доминика, признаюсь…
— Ты настолько любила его, что решилась на самоубийство после его отъезда?
Он говорил почти шепотом, и чувства наши казались схожими.
— Тебе этого не понять, — с презрением заметила я.
— Ты так думаешь? Я нанял частного детектива, и он следил за тобой. Я страдал как… как… Не нахожу слов просто потому, что их не существует вообще. Я ничего не мог с этим поделать, если тебе нужна была такая любовь, которую я не мог… Но ты не имела права, Кристина… Еще с Домиником я, может быть, мог бы и смириться. Когда я увидел тебя в клинике, жалкую, с забинтованными запястьями, мне стало так больно. Но потом! Все началось сначала. И с кем? Этого я не хотел знать. Я отблагодарил детектива, но с ужасом ждал приближения выходных. Наступала суббота, ты одевалась, прихорашивалась. «Я иду к маме, Бернар». Она была просто сводницей.
— Забери свои слова обратно! Немедленно! — вскочила я.
Мы оба вдруг стали задыхаться. Я чувствовала, что он готов выдернуть ящик стола, схватить пистолет и выстрелить в меня. Что касается меня, то если бы у меня был пистолет, я бы не раздумывала. Он понемногу успокоился, и нервная дрожь в руках исчезла.
— Я мог бы назвать ее иначе, — пробормотал он. — Но это уже не имеет значения. Хочешь ты этого или нет, но она была еще больше виновата, чем ты. И я не выдержал. Сквозь нее я целился в тебя. У меня больше не было сил.
— А теперь?
— Теперь? Ты хуже, чем все, что я думал о тебе.
Он снова говорил хорошо поставленным голосом торговца марками, общающегося с клиентом.
— Я не сумасшедший, Кристина. Ты из тех женщин, которые без зазрения совести бросают надоевшего ей мужчину, но не терпят, чтобы бросали их. Стефан изменил тебе. Ты его убила.
Нас разделяла уже не просто пропасть. То была бездна. Как объяснить это ему?
— Я думала, что Стефан убил мою мать за то, что она уволила его. Бедный мой Бернар! Мои любовники! Любовь! Да ты просто ненормальный!
— А ты?.. Но не будем браниться, как… как…
Поделиться книгой: