Как Китай стал капиталистическим

О середины 1990-х годов между местными органами власти и фирмами в Китае сформировался новый тип отношений. В 1980-х местные власти часто бывали активными или пассивными владельцами государственных и коллективных предприятий, что привело к возникновению явления, известного как «местный корпоратизм» (ОІ1992; Lin Nan 1995). К середине 1990-х годов, по мере того как число нерентабельных госпредприятий росло, местные органы власти начали отзывать заявления права на долю в капитале местных фирм. Это в корне изменило характер отношений между местными органами власти и фирмами, находящимися в их юрисдикции. В случае, когда некоторые частные фирмы принадлежали местному правительству, ему было трудно или даже невозможно справедливо вести себя по отношению к ним, особенно к тем, что конкурировали с его собственными предприятиями. К середине 1990-х годов менее одной трети государственных предприятий получали хоть какую-то прибыль. Финансовое положение госпредприятий в собственности у местных органов власти (провинциального уровня и ниже) было гораздо хуже, чем у находившихся в собственности центрального правительства. На уровне уездов рентабельным оставался лишь небольшой процент государственных предприятий. Когда государственные предприятия стали финансово обременительными, местные власти решили развивать промышленные парки в качестве нового источника дохода. Неудивительно, что, когда в 2001 году Государственный совет КНР призвал к «трансформации правительственных функций», местные органы власти от всей души поддержали инициативу. Они сразу же начали рекламировать себя в качестве поставщиков услуг для бизнеса, а не в качестве органов надзора или регуляторов, покончили с волокитой и уменьшили вмешательство государства в экономику.

В условиях обострения конкуренции за инвестиции местные чиновники быстро поняли, что самая выигрышная стратегия продвижения промышленного парка – не привлекать в парк множество разнородных фирм, а подчеркнуть его отличие от других таких же парков, сосредоточив внимание на нескольких отраслях, обещающих рост производства в долгосрочной перспективе. Смена стратегии придала новое измерение региональному развитию в Китае: им стала экономика локализации. Хотя локализация производства представляет собой обычное явление в процессе индустриализации, конкуренция между китайскими регионами добавила неожиданные повороты в знакомый сюжет. Например, Кремниевая долина в Соединенных Штатах Америки стала любимым местом для новых стартапов в компьютерной отрасли. Основатели Facebook, выпускники Гарварда, предпочли Бостону Кремниевую долину. В условиях рыночной экономики предприниматель – особенно новичок в отрасли – по вполне понятным причинам постарается основать свою фирму в промышленном центре, чтобы воспользоваться различными преимуществами от соседства крупных компаний и в свою очередь внести вклад в дальнейшее развитие центра. Эффект обратной связи усиливает экономику локализации.

Однако в Китае экономика локализации отличается некоторыми особенностями. Экономика локализации не обязательно означает, что промышленность будет сосредоточена только в одном месте. Огромные размеры Китая способствуют тому, чтобы вновь возникающие, преисполненные амбиций промышленные парки бросали вызов общепризнанным промышленным центрам. Казалось бы, на протяжении всей экономической реформы по всему Китаю систематически происходило дублирование инвестиций. Многие эксперты критиковали это явление, видя в нем серьезное свидетельство низкой эффективности китайской экономики. Но в действительности все обстоит гораздо сложнее. Следует понимать, что явление это отнюдь не новое. О тех пор как Мао Цзэдун в середине 1950-х провел децентрализацию управления, китайская экономика отличалась высокой степенью фрагментации. Возможно, фрагментация достигла апогея в 1960-х годах, когда каждая административная единица – от провинции до уезда – была вынуждена создавать всеобъемлющую и самодостаточную структуру производства. Однако повторные инвестиции, являвшиеся результатом инициированной Мао политики самодостаточности, отличались от повторных инвестиций, обусловленных региональной конкуренцией. В настоящее время в Китае действует общенациональный рынок для большинства потребительских товаров, поэтому все фирмы независимо от их месторасположения должны подчиняться общей рыночной дисциплине. Это резко отличается от политики Мао, направленной на повышение экономической самодостаточности каждого региона, благодаря чему фирмы были надежно защищены от конкуренции друг с другом.

Тем не менее продублированные по всему Китаю инвестиции кажутся странными. Суть экономической логики разделения труда и торговли, прекрасно описанная Адамом Смитом, состоит в том, что мы все специализируемся на поставках одного продукта (или, как максимум, ограниченного набора продуктов) и покупаем большинство потребляемых нами товаров у других. Благодаря Рикардо логика специализации приобрела географический уклон, превратившись в теорию сравнительных преимуществ. Согласно этой теории, каждый регион специализируется на производстве товаров, имеющих сравнительное преимущество, и при этом импортирует продукцию, которую сам не производит. Благодаря специализации и торговле любая конкретная отрасль промышленности будет сконцентрирована в нескольких районах, а различные районы будут специализироваться на поставках различной продукции в соответствии со своими особыми преимуществами. Поэтому тот факт, что многие китайские регионы совершают повторные инвестиционные вложения в одну и ту же отрасль, воспринимается как однозначное свидетельство перекосов в экономической политике, противоречащих логике специализации и торговли.

Возьмем в качестве примера автомобильную промышленность. До экономической реформы в китайской автомобильной промышленности доминировали два государственных предприятия, находившиеся в собственности центрального правительства, – Первый автомобильный завод, основанный в 1953 году в городе Чанчунь, и Второй автомобильный завод, основанный в 1966 году в городе Шиянь; оба производили в основном грузовики. В 1980-х годах многие иностранные автопроизводители вышли на китайский рынок. В 1984-м Chrysler основал первое совместное предприятие с Пекинской автомобильной компанией. Гуанчжоу, Нанкин и Шанхай также стали важными игроками в быстро развивающейся автомобильной промышленности Китая. В середине 1990-х годов, когда коэффициент загрузки производственных мощностей в производстве грузовиков составил 36 %, в производстве автобусов – 30 %, а в производстве легковых автомобилей – 65 %, правительство Шанхая решило войти в и без того перенаселенный китайский автопром, создав совершенно новую цепь поставок для Shanghai Automotive Industry Corporation, государственного предприятия, контролировавшегося Шанхайскими муниципальными властями[200]. В 2000 году город Чанша, столица провинции Хунань, также стал участником китайского автопрома. Город ставил перед собой цель привлечь новые фирмы в Чаншайскую зону экономического и технологического развития, которая была основана в 1992 году, а в 2000-м была признана Национальной зоной экономического и технологического развития. Ни Шанхай, ни Чанша не имели никакого опыта в области производства автомобильных комплектующих; даже в конце 1990-х годов город Чанша едва рассматривался как игрок в отрасли.

Негативное влияние дублирующих инвестиций отмечали многие. Как выразился один критик, «по причине [дублирующих инвестиций] регионы не выбирают специализацию в соответствии со своими сравнительными преимуществами. Вместо этого все они устремляются в одни и те же отрасли и производят одни и те же группы товаров, и в результате различные регионы выпускают схожую промышленную продукцию» (Huang Tasheng 2003: 261). Накопление избыточных мощностей и, как следствие, низкий коэффициент их загрузки со всей очевидностью свидетельствуют о некоторой неэффективности распределения ресурсов в китайской экономике. Однако следует признать, что региональная конкуренция подразумевает дублирование инвестиций в той или иной форме. У большинства зарубежных автомобильных компаний по всему Китаю разбросаны совместные предприятия с китайскими партнерами. Так, например, компания ОМ в сентябре 2011 года договорилась открыть в Шанхае 11-е по счету совместное предприятие в стране (Tang 2009). Вез некоторой степени дублирования инвестиций в регионах прямая конкуренция между ними была бы невозможна. Если рассматривать развитие рыночной экономики как открытый процесс обучения, в котором действующим субъектам экономики приходится выяснять, что им производить и как организовывать производство, то напрашивается вывод о неизбежности «расточительства» со стороны фирм с их дублирующими инвестициями.

Более того, хотя дублирующие инвестиции привели к недостаточно эффективному использованию основного капитала, они способствовали распространению производственных технологий по всему Китаю и повышению квалификации рабочих. Прирост человеческого капитала перевешивает потери от недоиспользования основного. Если взглянуть с иной точки зрения, повторные и дублирующие инвестиции по всему Китаю можно рассматривать как эффективный механизм социального обучения – как быстрое распространение индустриализации в преимущественно аграрной экономике. Когда Китай в конце 1970-х годов впервые открылся внешнему миру, китайские фабрики не умели производить самые простые товары – шариковые ручки, кварцевые часы или портативные кассетные плееры. Поэтому Китай добился громадных успехов, когда к концу 1990-х годов освоил выпуск очень широкого ассортимента промышленных товаров по конкурентоспособным на внешних рынках ценам. Подобные перемены наблюдались и в сфере экспорта. В 1980 году сырье, в первую очередь нефтепродукты, составляло самую значительную часть китайского экспорта. На промышленные товары приходилось менее половины экспорта, причем на долю текстиля – более 50 %. Эта картина сохранялась до середины 1980-х, когда промышленные товары превратились в ведущую статью экспорта. К 2000 году 90 % китайского экспорта составляли промышленные товары, а доля текстиля снизилась до 25 %. Необычайно быстрый и масштабный рост производственной мощности китайской экономики, воплощенный в инвестициях в физические активы, в человеческих навыках и управленческих ноу-хау, следует признать движущей силой превращения Китая в мировой промышленный центр.

Если исходить из традиционных доводов в пользу экономии за счет масштаба, недоиспользование основного капитала следует считать признаком неэффективности. В этом случае продублированные инвестиции рассматриваются в качестве главной причины того, что Китай не смог в полной мере воспользоваться эффектом масштаба. Тем не менее в ходе исследования китайских промышленных парков и региональной конкуренции у нас сложилась более полная, учитывающая все нюансы картина. Промышленное производство требует как квалифицированной рабочей силы, так и капиталовложений. Традиционный анализ экономии за счет масштаба уделяет особое внимание вопросам основного и финансового капитала, а также «внутренней экономии» фирмы, по выражению Альфреда Маршалла. Однако он игнорирует такие факторы, как труд и человеческий капитал, а также «внешнюю экономию», в терминологии Маршалла (Marshall 1920: 221). Дублирование инвестиций в Китае и вытекающий из него низкий коэффициент использования капиталовложений привели к повсеместному распространению индустриализации и взрывному росту человеческого капитала в современной обрабатывающей промышленности. Например, многие предприятия малого бизнеса в Китае были созданы бывшими рабочими-мигрантами, приобретшими технические навыки и управленческие знания на заводах. Таким образом, что касается эффекта масштаба, потери в области «внутренней экономии» (капитала) были компенсированы ростом в области «внешней экономии» (труда).

Местные органы власти играли весьма заметную роль в этом процессе. Как упоминалось выше, в условиях обычной рыночной экономики одиночная фирма вынуждена искать место в общеизвестном центре, чтобы усилить эффект локализации. Любая предпринятая отдельной фирмой попытка создать свой собственный центр оказалась бы тщетной, а в большинстве случаев – даже самоубийственной. О другой стороны, местные органы власти могут бросить вызов статус-кво и основать новый центр, если только они смогут убедить достаточное количество фирм перебраться в их промышленный парк и за счет этого быстро достичь порогового уровня масштаба. Но местные власти не могут добиться успеха без поддержки и участия частных фирм. Явное участие местных властей в эксплуатации промышленных парков по всему Китаю не отменяет того факта, что, по сути, они «монтируют сцену, чтобы фирмы командовали парадом», как принято говорить у китайцев. Кроме того, ввиду острой региональной конкуренции любые инициативы, не поддержанные бизнес-сообществом, будут незамедлительно наказаны.

Необходимо подчеркнуть, что региональная конкуренция, возникшая в ходе экономических реформ в Китае, в первую очередь является результатом местных инициатив. Реформа ценообразования 1992 года и налоговая реформа 1994-го определенно помогли устранить ценовые искажения и способствовали становлению общенационального рынка; аналогично приватизация государственных предприятий помогла высвободить из-под государственного контроля человеческие таланты наряду с основными производственными фондами. Кроме того, приватизация местных государственных предприятий превратила местные правительства в беспристрастных поставщиков услуг и поставила все фирмы в одинаковые условия. Однако местные власти являются ключевыми игроками в региональной конкуренции; вслед за ними идут частные фирмы.

Децентрализованному политическому устройству Китая и его масштабному влиянию на рыночные преобразования посвящено множество исследований, и число их продолжает расти[201]. Как мы уже говорили, последствия многократных попыток Мао Цзэдуна провести децентрализацию управления ощущаются до сих пор. Но доставшаяся в наследство от Мао структура имеет корни в древней истории Китая – в так называемой системе «цзюньсянь». Как указывает известная китайская пословица «горы высоки, а император далеко», фактическая самостоятельность уездных властей («сянь») издавна отличала политическую систему Китая.

Бюджетная и административная децентрализация необязательно приводит к региональной конкуренции. Во времена Мао Цзэдуна, например, ее не было. Вместо этого многократные попытки Мао провести децентрализацию и добиться экономической самостоятельности административных единиц проводились сверху вниз (целью было превратить китайскую экономику в ячеистую структуру, в которой каждый регион имел бы одинаковый, независимый экономический статус). Региональная конкуренция, напротив, обязательно зарождается внизу и распространяется вверх. Децентрализованное политическое устройство само по себе может служить разве что основой для региональной конкуренции. Искать катализатор, который привел систему в движение и активизировал китайскую экономику в рамках децентрализованной политической структуры, следует в другом месте.

Этот совершенно необходимый элемент по своей природе является интеллектуальным или эпистемологическим. Лучше всего это видно, если сравнивать, как центральное правительство Китая руководило развитием экономики при Мао Цзэдуне и при Дэн Сяопине. Излишняя уверенность Мао в верности проводимой экономической политики, его непоколебимая решимость невзирая ни на что следовать намеченным курсом резко отличались от готовности Дэна признать недостаток опыта в сфере реформирования социалистической экономики. Осознание собственного невежества центральным руководством Китая позволило ему избрать экспериментальный подход к реформированию и делегировать полномочия местным органам власти. Мы можем лучше оценить выбранный Китаем экспериментальный подход, если сравним его с другими переходными экономиками. Лешек Вальцерович, дважды занимавший пост вице-премьера Польши (в 1989–1991 и 1997–2000 годах) и возглавивший экономические реформы в стране после краха коммунизма, сказал, что «мы слишком бедны, чтобы экспериментировать. Если богатые страны хотят экспериментировать, пусть их. А нам лучше браться за проверенные модели» (Sachs 1994: 6). Дэн Сяопин, с другой стороны, откровенно признал, что «участвует в эксперименте. Для нас это что-то новое, и нам надо нащупать свой путь. Поскольку это что-то новое, мы обязательно наделаем ошибок. Наш метод заключается в том, чтобы время от времени анализировать опыт и исправлять ошибки всякий раз, как их обнаружим, чтобы мелкие ошибки не переросли в крупные»[202].

Кроме того, эксперимент, самостоятельно проведенный местными властями, обходится дешевле и не оказывает разрушительного воздействия на всю экономику в случае неудачи[203]. Логика конкурентного эксперимента на местном уровне верно служила китайскому правительству с самого начала экономических реформ, что с особенной наглядностью проявилось в ходе преобразований в сельском хозяйстве. Как только Пекин отказался от монополии на истину в экономической политике и позволил экспериментально определять курс экономического развития, региональная конкуренция набрала силу.

Именно этот глубокий сдвиг в менталитете китайского руководства породил «капитализм с китайской спецификой», как принято его называть. В условиях однопартийной системы экономическую свободу не просто терпят, но и всячески поддерживают как в центральном правительстве, так и чиновники местного уровня, хотя по разным причинам. В интересах Пекина – то, что экономическая свобода позволяет местным властям брать на себя инициативу и экспериментировать с различными преобразованиями на местном уровне (как показывает опыт, это практичный способ оказать содействие реформам). Для местных чиновников показатели экономического роста на вверенных им территориях являются важнейшим основанием для продвижения по службе. Все кадровые назначения на провинциальном и муниципальном уровнях производятся могущественным Организационным отделом ЦК КПК, который с начала 1990-х годов уделял все больше внимания экономическим показателям в регионах при оценке работы чиновников и повышении их в должности[204].

Региональная конкуренция имеет еще одно важное измерение, до сих пор ускользавшее от внимания исследователей – она помогает выявить один существенный аспект китайского капитализма и проливает новый свет на вопрос, поставленный в начале данного раздела: за что именно конкурируют между собой регионы? Не подлежит сомнению, что непосредственным объектом конкуренции между местными органами власти являются инвестиции. Но в процессе борьбы за инвестиции местные органы власти также начинают наперегонки выдвигать различные идеи по поводу экономического развития. Это едва уловимое, но крайне важное измерение региональной конкуренции обнаружится, если рассмотреть его в историческом контексте.

При Мао Цзэдуне децентрализованная китайская экономика открывала простор для инициативы на местах. Но ни одна из инициатив не была доведена до конца: всякий раз мешали развязанные Мао политические кампании. Многие виды экономической деятельности, которые позже сочтут причиной неудач экономической политики Мао, изначально возникли в результате местных инициатив. Например, первая общественная столовая появилась в провинции Хэнань, а первая народная коммуна – в провинции Хэбэй. Знаменитая образцовая деревня Дачжай находится в провинции Шаньси. В качестве локального решения локальных проблем каждая местная инициатива была эффективной. Но, будучи одобрены Мао, местные изобретения воспринимались в качестве универсального инструмента. Все инициативы такого рода продвигались и применялись повсюду в Китае, независимо от местных условий. Катастрофические результаты очевидны любому, кто мало-мальски знаком с тем периодом истории.

Однако при Дэн Сяопине центральное правительство исповедовало иной подход к местным инициативам. 8а исключением частного фермерства, Пекин стал крайне осторожно применять местные инициативы в масштабе всей страны. Довольно часто после того, как какая-нибудь местная инициатива получала одобрение Пекина, чиновники из других регионов посещали место, где она зародилась. Но в большинстве случаев чиновники на местах сами решали, как приспособить чужое нововведение под местные условия и стоит ли вообще это делать.

Когда местные органы власти (всех уровней – от провинциального и муниципального до уездного и волостного) попытались выяснить, как лучше развивать местную экономику, Китай превратился в лабораторию, в каждом уголке которой ставился свой эксперимент. В результате возникло множество моделей экономического развития, каждая из которых была названа в честь города или уезда, где она впервые была опробована. Одновременно ставились различные эксперименты с институциональными механизмами, тестировались различные идеи в области ускорения экономического роста и проверялись противоборствующие представления о перспективах новой отрасли или будущего уже существующей. Гигантские размеры и невероятная разнородность Китая предоставили свободу для проведения всяческих экспериментов и для конкуренции. В то же время единые ценовая и налоговая системы, а также возникший в середине 1990-х годов общенациональный рынок подчиняют всех общей рыночной дисциплине и гарантируют, что региональная конкуренция в общем будет работать на повышение эффективности. Таким образом, территориальные преимущества Китая непосредственно преобразуются в темпы экономического роста; это ключ к пониманию той, казалось бы, чудесной скорости, с которой страна перешла на рыночные рельсы. Вместо «ускоренной индустриализации» – стратегии экономического развития во времена Мао, проводившейся в жизнь под давлением со стороны центрального правительства, – в Китае начиная с 1990-х годов появились тысячи промышленных парков, каждый из которых воплощал местное видение экономического развития и местную инициативу в сфере индустриализации. Идеалистический лозунг Мао Цзэдуна середины 1950-х – «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» – был реализован в сфере экономики.

12

Региональная конкуренция в Китае имела еще одну особенность: значительное участие иностранного капитала в экономике Китая в переходный период. Привлечение иностранных инвестиций (в первую очередь произведенных компаниями, входившими в список Fortune 500) было и остается важнейшей задачей промышленных парков. О самого начала китайское правительство говорило об открытости как о критически важной составной части экономической реформы. В результате Китай неизменно оставался крайне привлекательным местом для прямых иностранных инвестиций. В 1980-х годах в Китай потоком лились прямые иностранные инвестиции из Гонконга и Тайваня. Приток капиталовложений из других мест начался только в 1990-х годах. В 1980-х годах объем таких инвестиций составлял в среднем около 2 миллиардов долларов США в год. После южного турне Дэн Сяопина он резко вырос и начиная с середины 1990-х колебался между 40 миллиардами и 60 миллиардами долларов США в год.

«Повсеместное присутствие» компаний с иностранным капиталом вызвало беспокойство некоторых экспертов, задумавшихся, не слишком ли сильно зависит Китай от инвестиций из-за рубежа (например: Huang Yasheng 2003: 20). В 1994 году инвестиции зарубежных компаний составили 17 % всех инвестиций в основные средства в Китае. К 2000-му показатель снизился приблизительно до 10 % и продолжал падать, несмотря на рост прямых иностранных инвестиций в Китай. Но преобладание иностранного капитала в китайской экономике, особенно в обрабатывающей промышленности, было постоянным спутником экономической реформы с самого ее начала. В любой момент можно было обнаружить, что во многих отраслях доминируют иностранные фирмы. Так, в 1980-х годах тайваньские фирмы держали контрольные пакеты акций в компаниях, занятых в производстве одежды и обуви (71,8 %), изделий из древесины и бамбука (75,7 %), кожи и меха (79,6 %). В отличие от Японии и Южной Кореи в быстро развивающейся автомобильной промышленности Китая доминировали и продолжают доминировать иностранные компании со всего мира, в том числе General Motors, Ford и Chrysler из США, Toyota, Honda, Mssan, Mazda и другие из Японии, Hyundai-Kia из Южной Кореи, а также Volkswagen, Fiat и Peugeot-Citroën из Европы. Многие годы у немецкой компании Volkswagen была самая большая доля на китайском рынке, но в 2007 году ее потеснили американские конкуренты из General Motors.

Прямые иностранные инвестиции выгодны стране-получателю по крайней мере в трех отношениях. Во-первых, для бедных экономик прямые иностранные инвестиции служат готовым заменителем недостаточного внутреннего капитала. Когда Китай только начинал открываться внешнему миру, иностранные инвестиции из Гонконга и Тайваня в провинцию Гуандун сыграли решающую роль в становлении особой экономической зоны в дельте реки Жемчужной. Во-вторых, прямые иностранные инвестиции, как правило, идут рука об руку с передовыми технологиями и управленческими навыками и таким образом способствуют распространению современных технологий и методов управления бизнесом в странах-получателях. В-третьих, прямые иностранные инвестиции означают также доступ к иностранным рынкам. В результате прямых иностранных инвестиций государство-реципиент выходит на внутренний рынок страны, предоставившей капитал, что, как правило, облегчает экспорт. В случае с Китаем, если иностранная компания ориентирована на экспорт, ей предоставляются особые льготы. Неудивительно, что на долю иностранных компаний приходится около трети общего объема китайского экспорта. В некоторых секторах иностранные компании являются ведущими экспортерами произведенной в Китае продукции. В результате Китай, в 1978 году занимавший 30-ю строчку в списке стран – лидеров мировой торговли, в 2009-м занял первое место; в настоящее время он является крупнейшим в мире экспортером и вторым по величине импортером.

В научной литературе, посвященной прямым иностранным инвестициям, продолжаются теоретические споры о том, приносит ли пользу экономике иностранный капитал благодаря побочному эффекту в виде распространения технологий или же не приносит, а также о том, насколько велика эта польза. Авторы многочисленных эконометрических исследований пытались понять, в какой степени прямые иностранные инвестиции в отрасль или в город помогают повысить производительность других, отечественных компаний в той же отрасли промышленности (или в тех, что связаны с ней производственными циклами). Несколько исследований не выявили никакого особого влияния; но даже авторы, обнаружившие такое влияние, указывают, что оно вовсе не столь существенно, как принято считать. Значительное количество прямых иностранных инвестиций Китай привлек благодаря низкой стоимости рабочей силы и нестрогому регулированию. Обычно это воспринимается как очередной повод усомниться в том, что прямые иностранные инвестиции внесли большой вклад в технологическое развитие Китая.

Даже при том что иностранный капитал не ассоциируется с передовыми технологиями, он – благодаря широкому присутствию в Китае – превращается в важное средство передачи и распространения технологических достижений. Например, развитие обувной отрасли в провинции Гуандун началось главным образом с инвестиций Тайваня в 1980-х годах. Несмотря на относительную нехватку высоких технологий, эти прямые иностранные инвестиции способствовали передаче знаний китайским рабочим. Государственные обувные фабрики в Шанхае, возможно, были лучше оснащены, чем фирмы с Тайваня, но это не может быть принято в качестве неопровержимого доказательства того, что прямые иностранные инвестиции в производство обуви не способствовали технологическому развитию Китая. Когда тайваньская фирма начинает работу, она нанимает рабочих – мигрантов из сельских районов Китая, и те знакомятся с технологией производства. Через несколько лет они могут основать свой собственный бизнес. Если мы признаем, что одним из важнейших факторов стремительной индустриализации Китая на протяжении последних 30 лет была скорость, с которой частные китайские предприятия усваивали современные технологии и улучшали качество продукции, мы не сможем отрицать решающий вклад прямых иностранных инвестиций.

В то же время иностранные инвесторы получили высокую прибыль с инвестиций в Китай. Для растущего числа западных компаний китайский рынок оказался гораздо важнее, чем внутренний рынок их страны. Например, автор статьи в Wall Street Journal предсказывает, что автомобильный рынок Китая по темпам роста продаж скоро превзойдет родные для западных брендов рынки – в том числе для Mercedes-Benz, Audi и нескольких моделей СМ[205]. Газвитие китайского рынка создает отличную возможность роста для лучших мировых автопроизводителей. Осваивая отрасль за отраслью, Китай стал демонстрационным выставочным залом для глобального капитализма.

13

Когда Дэн Сяопин в начале 1992 года отправился в южное турне, частный сектор, оставив позади десятилетие мощного роста (с конца 1970-х и в 1980-х годах), находился в упадке; в политических дискуссиях того времени верх одерживала социалистическая идеология. После более чем 10 лет реформ впечатляющий рост негосударственного сектора придал китайской экономике столь необходимые жизненную энергию и динамизм, но государственные предприятия оставались нерентабельными. Сохранив верность идеям социализма, который, как считалось в то время, предполагал государственную собственность, китайское правительство после студенческого движения 1989 года в KHF и падения Берлинской стены за рубежом с глубоким недоверием относилось к растущему частному сектору, опасаясь, что тот окажет пагубное влияние на коммунистический режим. В ответ на падение социалистических правительств в Восточной Европе определенные круги в КПК решили укреплять государственную собственность и сдерживать развитие частного сектора, чтобы Китай не соскользнул в капитализм. Однако Дэн Сяопин думал иначе. По мнению Дэна, главной причиной того, что Коммунистическая партия Китая пережила студенческие волнения в 1989 году, было повышение уровня жизни китайцев благодаря предыдущим раундам экономической реформы. Таким образом, Дэн выступал за продолжение реформ и политику открытости, видя в них эффективную стратегию, способную превратить Китай в сильную и процветающую социалистическую страну. Дэн спас китайскую экономическую реформу в критический для нее момент.

Призыв Дэна к дальнейшим преобразованиям китайской экономики во время южного турне запустил второй раунд экономических реформ после периода отступления, длившегося с 1988 по 1992 год. Главными действующими факторами экономической трансформации страны во втором раунде были развитие общенационального рынка, приватизация государственных предприятий и возникновение межрегиональной конкуренции. Они означали, что частные фирмы отныне могли конкурировать друг с другом. В свою очередь, соперничество между фирмами стало жестче и эффективнее, когда региональная конкуренция превратила Китай в гигантскую экономическую лабораторию. Все вместе породило капитализм с китайской спецификой.

Замечательные успехи в области экономики, продемонстрированные Китаем за 30 лет рыночных преобразований, укрепили доверие китайского руководства и широкой общественности к рыночной экономике – капиталистической или социалистической, не столь важно. Следует помнить, что главный аргумент в пользу рынка – это несовершенство человеческой природы. Если бы ответственные за централизованное планирование лица были бы столь же всеведущи и всемогущи, как предполагает классическая модель социализма, рынок, конечно, был бы излишней, расточительной игрой. Важный момент, которому исследователи китайских рыночных реформ уделяют крайне мало внимания, – это признание постмаоистским китайским руководством, и в первую очередь Дэн Сяопином, того факта, что у них нет опыта построения рыночной экономики. Не имея ни образца для подражания, ни самого общего плана реформ, китайские лидеры были вынуждены остановиться на экспериментальном методе. В условиях региональной конкуренции стратегия проб и ошибок прекрасно зарекомендовала себя как эффективный метод обучения. Однако успех может привести к неудаче, если люди вдруг начнут думать, что нашли безошибочную формулу, годную для всех случаев жизни.

Глава 6

От одного капитализма ко многим

Выступая с заключительной речью при закрытии Чикагской конференции по рыночным преобразованиям в Китае 18 июля 2008 года, Рональд Коуз сказал, что «борьба Китая – это борьба всего мира»[206]. 10 декабря 2008 года журнал Time опубликовал статью, посвященную 30-летию рыночных реформ в Китае и той героической роли, которую сыграл в событиях Дэн Сяопин. Статья заканчивалась следующими словами: «Это великая история нашего времени. Это наша история, всеобщая история – не одного только Китая» (Elliott 2008).

Наш рассказ о реформах в Китае начинается тогда, когда после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году китайское правительство, покончив с «культурной революцией», решительно сменило стратегию: вместо «классовой борьбы» в качестве доказательства «превосходства социалистической системы» оно выбрало социалистическую модернизацию. Радикальная идеология, определявшая жизнь Китая с середины 1950-х годов, была наконец признана ошибочной и вредной, и это открыло дорогу здравомыслию и прагматизму в разработке политического курса. Сдвиг в мировоззрении китайского руководства ослабил влияние социалистической идеологии и обусловил начало китайских экономических реформ. В период правления Мао Цзэдуна политические кампании, предпринимавшиеся одна за другой с целью установить диктатуру социализма, так и не превратили Китай в обетованный край всеобщего процветания. Многие китайцы испытывали глубокое смятение и неудовлетворенность – особенно ветераны партии, смещенные с постов во времена Мао, интеллектуалы, объявленные правыми уклонистами, а также большая часть 800-миллионного крестьянства, едва сводившего концы с концами после коллективизации. Все они страстно желали перемен.

Отказавшись от классовой борьбы и поставив перед собой цель провести социалистическую модернизацию, Китай перестал играть в заведомо проигрышные игры, покончив с внутриполитическими разногласиями, и занялся тем, что сулило выигрыш, – развитием экономики. Горькое разочарование в поставленном Мао грандиозном социалистическом эксперименте, который привел к катастрофе, научило китайцев скептически относиться к любому «великому» плану. В то же время ввиду длительной изоляции от внешнего мира китайцы слабо представляли себе, что может служить альтернативой социализму. Поэтому руководству страны не оставалось ничего другого, кроме как работать с тем, что было под рукой, – импровизируя и на ходу внося поправки. Продолжая идти строем под идеологическим знаменем социализма, китайцы опробовали различные способы достижения поставленных целей. Однако к концу XX столетия вместо того, чтобы стать «могущественной, современной социалистической державой», основанной на государственной собственности и централизованном планировании, как было намечено в Коммюнике 1978 года (см.: Hinton 1982: 462), Китай обнаружил, что превратился в государство с мощной экономикой, в которой в изобилии представлены рыночные силы и частное предпринимательство. Самым неожиданным моментом китайских рыночных преобразований стало то, что Китай трансформировался в капиталистическую страну, пытаясь модернизировать социализм. История Китая – это квинтэссенция того, что Адам Фергюсон называл «результатом человеческого действия, но не замысла» (Ferguson [1767] 1980: 122)[207]. Китайская пословица говорит о том же более образным языком: «Специально посаженные цветы не зацвели, а дико растущие ивы разрослись в большие тенистые деревья».

1

Китайские экономические реформы в том виде, как они были задуманы в самом начале и рассматривались на протяжении всего процесса преобразований, никогда не были направлены на разрушение социализма и строительство капитализма. Скорее, их целью была «социалистическая модернизация» – вторая революция, еще один «великий поход», который должен был поднять экономику (что не удалось сделать Мао Цзэдуну) и превратить Китай в «современную социалистическую страну до конца XX] столетия», как говорилось в Коммюнике 1978 года (Hinton 1982: 459). Поскольку коммунизму приписывают роль «могильщика» капитализма, считается, что Коммунистическая партия и рыночная реформа несовместимы друг с другом. Но не стоит ставить знак равенства между политической организацией (Коммунистической партией) и ее политической идеологией (коммунизмом). Каждый индивидуум отождествляется с множеством ролей (например, он одновременно может быть мужчиной, профессором, мужем, экономистом, поклонником Адама Омита). Точно так же политические организации имеют множественную, изменчивую природу. Любой марксист или марксистская организация представляют собой нечто большее, чем последователи Маркса[208]. В то время как коммунизм и капитализм противостоят ДРУГ ДРУГУ в качестве конкурирующих идеологий, Коммунистическая партия, раз речь зашла о ее выживании, вполне может принять на вооружение все что угодно, включая капитализм, и попробовать с этим поэкспериментировать.

Неспособность отделить Коммунистическую партию от коммунизма сформировала у многих ошибочное представление об экономических преобразованиях. Оно привело к убеждению, что рыночные реформы в социалистической стране невозможны до тех пор, пока не будет разрушена вся коммунистическая система, включая как идеологическую, так и политическую организацию общества. Считалось, что, не разорвав полностью с коммунистическим прошлым, невозможно проложить абсолютно новый путь к рыночной экономике. В итоге изначально исключалась возможность постепенного, базировавшегося на переделке существующей экономической системы перехода к рынку, что породило ожидания «большого взрыва» в экономике[209]. Многие экономисты-советники при правительстве КНР полагали, что построить рыночную систему можно только в том случае, если предварительно стереть все следы социализма. Однако вера в возможность рационального строительства рыночной экономики является, по Фридриху Хайеку, «пагубной самонадеянностью» конструктивистского рационализма (Hayek 1988)[210]. За несколько десятилетий до того Хайек в своей Нобелевской лекции предупредил, что «действовать на основании веры в то, что мы обладаем знанием и властью, позволяющими формировать процессы в обществе исключительно по собственному желанию, знанием, которого у нас на самом деле нет, – значит действовать себе во вред»[211].

Китаю посчастливилось избавиться от этой «пагубной самонадеянности» только благодаря случайности. Приступая к экономическим реформам, страна не думала (и не могла даже подумать) о том, чтобы искоренить коммунизм и начать с чистого листа, а потому вместо составления абсолютно нового плана она начала с настройки уже существующей системы.

Приверженность идеям социализма не мешала Китаю осознавать его недостатки. После смерти Мао среди партийцев разгорелись споры о природе и перспективах социализма в Китае, о том, что пошло не так при Мао и какое направление следует избрать. Ху Яобан, сменивший Хуа Гофэна на посту председателя КПК в 1981 году и назначенный ее генеральным секретарем в 1982-м, в интервью итальянской коммунистической газете L'TJnità задал вопрос и себе, и партии. «После Великой Октябрьской революции прошло более 60 лет. Как произошло, что многие социалистические страны не смогли обогнать в своем развитии страны капиталистические? Что не сработало [в социализме]?»[212]

Верность идеям социализма не помешала китайским лидерам оценить и даже одобрить капитализм во время заграничных командировок. Ван Чжэнь, в то время вице-премьер Госсовета по вопросам развития промышленности, находился с визитом в Великобритании с 6 по 17 ноября 1978 года. Вана потряс высокий уровень социально-экономического развития страны, ставший привычным для британского рабочего класса[213]. До визита Ван черпал знания о британском капитализме в основном из работ Маркса. Он ожидал увидеть в Лондоне трущобы и нищету, лишения и эксплуатацию. К своему великому удивлению, Ван обнаружил, что его зарплата составляла одну шестую часть зарплаты лондонского сборщика мусора. К концу визита он стал лучше понимать, что такое британский капитализм и китайская приверженность коммунизму.

Думаю, Британия проделала хорошую работу. Продуктов в избытке; с тремя видами неравенства [между городом и деревней, между промышленностью и сельским хозяйством, между умственным и физическим трудом, искоренение которых, по Марксу, было важнейшей задачей социализма] практически покончено; огромное внимание уделяется социальной справедливости и благосостоянию граждан. Великобритания просто была бы образцовым, коммунистическим, обществом, если бы ею правила Коммунистическая партия[214].

Предложенная Ваном формула коммунизма – Великобритания плюс правление коммунистов – отражает трезвый, неидеологический подход к капитализму и социализму а также неизменную преданность партии. Вез прагматического образа мыслей верность Китая социализму исключила бы возможность рыночных реформ.

Самой удивительной особенностью китайской экономической реформы, возможно, является то, что за 30 лет рыночных преобразований Китайская коммунистическая партия не только не погибла, но даже расцвела. Это свидетельствует об организационной гибкости и приспособляемости партии после провала социалистического эксперимента – но не о ее непобедимости или превосходстве социализма как такового[215]. Но еще сильнее удивляет тот факт, что Китай встал на рыночные рельсы непреднамеренно – в результате реформ, которые были задуманы совсем с другой целью: спасти социализм. В этой потрясающей истории в роли троянского коня выступает китайский принцип «искать истину в фактах», который Дэн Сяопин ошибочно называл «сутью марксизма». Когда Китай стал гигантской экономической лабораторией, конкуренция показала, на какие чудеса она способна. В ходе экспериментального поиска ресурсы были перенаправлены туда, где их использовали наиболее эффективным способом; для облегчения процесса коллективного обучения были созданы институты и организационные структуры. Работая с наследием Мао Цзэдуна на местах, Китай шаг за шагом, то уклоняясь в сторону, то возвращаясь назад, встал на рыночные рельсы в результате реформ, осуществлявшихся ради спасения социализма. После падения Берлинской стены страны, входившие в советский блок, отказались от социализма; в Китае социализм потерпел поражение на собственном поле. Голодающие деревни вернулись к частному фермерству, волостные и поселковые предприятия добились лучших показателей, чем государственные. Введение индивидуальной трудовой деятельности и частного предпринимательства оживило городскую экономику, что не удавалось сделать с помощью реформы государственных предприятий. История китайской экономической реформы – это история смелых, но разрозненных социальных реформ, непреклонного предпринимательского духа, упорства и смирения китайского народа в борьбе за лучшую жизнь.

2

Чтобы рассказ об экономических преобразованиях в Китае был максимально точным, необходимо признать сосуществование двух реформ одновременно. Прежде всего это реформа, которую замыслило и проводило китайское правительство, сформировавшееся после смерти Мао. Катастрофа, постигшая экономику в результате поставленного Мао социалистического эксперимента, заставила некогда победоносную Коммунистическую партию испытать разочарование, отчаяние и унижение. Ощущение провала только усилилось, когда китайские лидеры узнали о стремительном экономическом росте в соседних азиатских странах и в мире в целом. Но знакомство с технологическими новинками и успехами экономики во время зарубежных поездок вдохновило их и внушило надежду: мол, если бы только Китай мог открыться внешнему миру и перенять опыт развитых экономик, он обязательно догнал бы другие страны. Китайское руководство знало, что дорожной карты не существует. Возможно, они даже не представляли себе, куда идти. Но ничто не помешало им стать убежденными реформаторами, жаждущими вдохнуть новую жизнь в стагнирующую экономику.

Реформа под руководством КПК началась в конце 1976 года, когда Хуа Гофэн вернул к жизни «четыре модернизации» – экономическую программу, в 1964 году предложенную тогдашним премьером Госсовета Чжоу Эньлаем, но быстро положенную под сукно, стоило Мао развернуть движение за «социалистическое воспитание», а спустя два года перейти к «культурной революции». При Хуа Гофэне Китай быстро покончил с самоубийственной классовой борьбой и перешел к социалистической модернизации. Спустя год страна приступила к выполнению амбициозной экономической программы, включающей политику открытости – позже критики назовут ее «скачком вовне»: ее целью было привлечь иностранный капитал, чтобы профинансировать порядка 20 строительных проектов в основном в тяжелой промышленности, включая соответствующую инфраструктуру. Однако «скачок вовне» долго не продлился: программа завершилась в начале 1979 года отчасти из-за присущих ей недостатков, отчасти из-за смены власти после Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва (декабре 1978-го), произошедшей, когда на руководящие позиции вернулись Дэн Сяопин и Чэнь Юнь.

Чэнь Юнь снова возглавил экономический блок китайского правительства, и в апреле 1979 года ЦК КПК приступил к реализации политики, получившей название «основные принципы из восьми иероглифов» – «регулировка», «реформа», «исправление» и «улучшение» [в китайском языке каждое из этих слов передается двумя иероглифами]; с этого начался второй этап реформ, проводившихся под руководством государства в постмаоистский период (Chen Xuewei 2004). Новая экономическая политика отменила «скачок вовне». Хотя она и включала в себя «реформу», но по сути представляла собой программу жесткой экономии и явно фокусировалась на «регулировке». Что именно в китайской экономике настолько остро нуждалось в «регулировке»? Ответ найти несложно: пора было отрегулировать «скачок вовне», который, по мнению Чэнь Юня, только усугубил макроэкономические проблемы, особенно такой структурный недостаток, как отсутствие равновесия между тяжелой и легкой промышленностью, а также между промышленностью и сельским хозяйством.

Основной задачей новой экономической политики был подъем сельского хозяйства. Как решило правительство, главный недостаток «скачка вовне» заключался в сохранении тенденции к развитию тяжелой промышленности в ущерб сельскому хозяйству, которое, как признало Коммюнике 1978 года, находилось в бедственном положении. Дефицит продуктов питания и голод среди крестьян во времена Мао Цзэдуна были хроническими, повсеместными проблемами. Авторы Коммюнике 1978-го несколько раз упоминают о плачевном состоянии китайского агросектора, а также берут на себя обязательство повысить закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию и увеличить объем инвестиций в деревню. Особый упор на развитии агросектора в Коммюнике позже позволит китайскому правительству утверждать, что экономическая реформа началась с сельского хозяйства. Но в это же самое время продолжались реформы и в других областях, например реформа госпредприятий. Более того, принятые в то время меры по развитию агросектора (повышение закупочных цен, снижение норм сдачи сельхозпродукции, увеличение импорта зерновых для потребления крестьянами) поддержали побочное производство, в том числе развитие коммунных и бригадных предприятий, помогли добиться значительного и устойчивого повышения урожая, а также сократили разрыв между городом и деревней в течение нескольких следующих лет. Но не они запустили реформу сельского хозяйства в том виде, в каком мы ее знаем: частное фермерство с системой производственной ответственности крестьянских дворов было инициативой голодающих крестьян и местных партийных кадров. Частное фермерство тайно существовало во многих провинциях Китая, прежде чем было условно одобрено властями в 1980 году; национальной политикой оно стало только в 1982-м.

Что касается «регулировки» промышленности, то в первую очередь правительство ставило перед собой цель затормозить развитие тяжелой промышленности и ускорить развитие легкой, сократить капиталовложения в производство и увеличить расходы на жилищное хозяйство и другие непроизводственные сферы, включая компенсации трудящимся. Основной посылкой была необходимость развернуть экономику в сторону потребления и снизить ее зависимость от капиталовложений, особенно в сфере тяжелой промышленности. Курс на «регулировку» экономики быстро дал результаты: уровень жизни как в деревне, так и в китайских городах резко повысился (например: Wu Li 1999: 828–830; Xiao Donglian 2008: 541–544).

Кроме того, китайское правительство реализовало меры по «передаче прав и прибыли», предложенные в 1978 году. Их целью было децентрализовать экономику, дать больше самостоятельности («прав») экономическим субъектам на местах, включая как муниципальные органы власти и предприятия, так и производственные бригады в сельских районах, а также стимулировать рост производительности труда, позволив предприятиям удерживать часть прибыли (Chen Xuewei 2004). В сфере международной торговли новая экономическая политика покончила с монополией министерства внешней торговли, позволив местным органам власти и государственным предприятиям создавать торговые компании. В сфере государственного финансирования местное руководство получило право более или менее самостоятельно распоряжаться местным бюджетом, независимо от министерства финансов.

Наиболее важным объектом реформирования были государственные предприятия. В отличие от «скачка вовне», делавшего упор на строительстве новых заводов, новая политика была направлена на улучшение работы действующих госпредприятий. Хотя впервые реформа была проведена в провинции Сычуань под руководством секретаря парткома Чжао Цыяна еще до Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва, состоявшегося в декабре 1978 года, официально в качестве государственной политики ее признали только в 1979-м. Реформа было призвана усилить самостоятельность госпредприятий в основном за счет передачи их руководителям права принимать решения, но не предполагала приватизации. Эта мера, названная «поддержанием жизненных сил предприятий», стала вторым после «скачка вовне» согласованным шагом китайского правительства, стремившегося оживить стагнирующую промышленность. Поскольку правительство сохраняло верность идеям социализма, реформа столкнулась с жесткими ограничениями – главным образом идеологического, а не экономического свойства. В результате реформа помогла вдохнуть новую жизнь в госпредприятия, повысив заинтересованность руководителей и рабочих в результатах труда, но не смогла освободить госпредприятия от государства и окончательно запутала их сложные взаимоотношения.

В целом «основные принципы из восьми иероглифов» оказались не слишком эффективными, хотя все шаги были сделаны явно в правильном направлении. Например, меры, принятые китайским правительством в сельском хозяйстве, оказались довольно успешны (настолько, насколько их удалось воплотить); условия жизни крестьянства быстро и заметно улучшились. Но освободить крестьян из-под власти государства они не могли.

Ограниченность государственной реформы сельского хозяйства стала очевидной только в результате подъема частного фермерства, полностью исключенного из аграрной политики государства. Точно так же реформа госпредприятий быстро улучшила систему стимулирования труда. Но ее недостатки были налицо, хотя серьезные изъяны проявились только тогда, когда госпредприятия начали конкурировать с частными фирмами.

Помимо официального курса реформ, осуществлявшихся китайским правительством, существовал и другой, отдельный курс. Он представлял собой сочетание спонтанно возникших на низовом уровне движений, некоторые из которых были категорически запрещены китайским правительством (фермерство до 1982 года, индивидуальная трудовая деятельность в городах до 1980-го), некоторые подвергались дискриминации (индивидуальная трудовая деятельность в городах после 1980 года, а также волостные и поселковые предприятия), а к некоторым Пекин относился настороженно (особые экономические зоны). Эти реформы продвигались тихо и незаметно по всему Китаю – когда голодающие крестьяне втайне пробовали заниматься частным фермерством вопреки правительственным запретам, когда вынужденные простаивать крестьяне брались за работу, не связанную с обработкой земли, но сулящую больший доход, когда безработные горожане были вынуждены заниматься индивидуальной трудовой деятельностью или создавать частные компании, когда тысячи нелегальных эмигрантов рисковали жизнью, чтобы пересечь границу и добраться до Гонконга в надежде на лучшую жизнь. Вторая реформа состояла из нескольких революций, которые мы называем «периферийными».

Именно эта вторая, зародившаяся в низах реформа и запустила рыночные преобразования в Китае в начале 1980-х годов, вернув китайской экономике динамично развивающийся частный сектор и устойчивые рыночные силы, в то время как преобразования почти не затронули государственный сектор. Четыре периферийные революции объединяет то, что все они произошли за пределами сферы действия государства. Действующими лицами этих революций были экономические агенты, не игравшие заметной роли при социализме. В отличие от государственных предприятий, бывших гордостью социализма, а потому находившихся под контролем и покровительством правительства, эти маргинальные силы не привлекали особого внимания властей, если только в них не видели угрозы социализму. Несмотря на множество практических препятствий и явную дискриминацию со стороны властей, крестьяне в деревне и безработные в городах быстро воспользовались представившимися экономическими свободами, чтобы заняться частным предпринимательством. Подъем в негосударственном секторе экономики стал главным двигателем экономического роста в 1980-х годах и далее. О другой стороны, проводимые государством реформы, включая «скачок вовне» и инициативу по «поддержанию жизненных сил предприятий», не сумели превратить госпредприятия в свободные, конкурентоспособные компании.

Даже успех особых экономических зон, изначально созданных китайским правительством, чтобы экспериментировать с капитализмом, свидетельствует о периферийном и самоорганизующемся характере второй реформы. Во-первых, идея создания экспериментальных экономических зон принадлежит властям провинции Гуандун, которые столкнулись с проблемой нелегальной иммиграции вдоль границы с Гонконгом. Они нашли эффективное решение – пригласить из Гонконга предпринимателей, чтобы те построили заводы в Гуандуне и наняли местных рабочих. Во-вторых, выделение земель под промышленные парки или особые экономические зоны преследовало цель провести политически рискованный, непредсказуемый эксперимент в условиях замкнутого пространства, за пределами социалистической экономики. Таким образом, социализму ничего не угрожало, в то время как капитализму предоставлялся шанс показать себя на периферии.

На протяжении 1980-х годов эти периферийные силы демонстрировали быстрый рост, в то время как опекаемые правительством государственные предприятия с трудом сводили концы с концами. В результате китайская экономическая реформа, в отличие от реформ в Госсии или Восточной Европе, не столкнулась с жестокой рецессией в самом начале пути. Китайская экономика продолжала расти с тех пор, как начались реформы, несмотря на увеличение числа нерентабельных предприятий в государственном секторе. В то время как привилегированный, находящийся под защитой государственный сектор продолжал приходить в упадок, частный сектор переживал расцвет.

3

Сосуществование двух реформ в Китае – одной государственной, другой «народной» – не подлежит никакому сомнению. Неспособность осознать «двухрельсовую» структуру реформы является источником путаницы в изучении «великой истории нашего времени». Поскольку перемены, произошедшие благодаря периферийным силам, часто находились в тени реформы, осуществлявшейся государством, и различия между ними не проводилось, китайскому правительству, которое разработало новую экономическую политику, часто приписывали авторство и организацию «народной» реформы. Однако считать, что стихийно возникшее движение было инициировано государством, – значит предлагать неверную, государственно-центричную интерпретацию рыночных преобразований в Китае. Подобная интерпретация заставила некоторых китайских исследователей предположить, что на начальном этапе экономические реформы в Китае проводились правительством «сверху вниз», и не заметить реформу «снизу», которая имела совершенно иной характер[216]. В своем широко используемом, информативном и надежном учебнике по китайской экономической реформе профессор У Цзинлянь указал на две реформы – одну в государственном секторе экономики, другую в негосударственном; но далее он пишет, что обе они были задуманы китайским правительством. «Когда реформа, направленная на предоставление большей самостоятельности государственным предприятиям, зашла в тупик, китайское руководство во главе с Дэн Сяопином перенесло акцент с государственного сектора в городах на негосударственный сектор в деревне». Ниже он продолжает: «Китай отказался от масштабного реформирования государственного сектора и направил усилия на реформу негосударственных секторов экономики, чтобы создать рыночно ориентированные предприятия, которые смогут стать двигателем экономического роста. Новая стратегия предусматривала, что „внесистемная" реформа будет предварять „внутрисистемную"; это была стратегия поэтапной реформы» (Wii Jinglian 2005: 64).

Согласно нашему пониманию периферийных революций в Китае рыночная трансформация в 1980-х годах в первую очередь происходила в негосударственных секторах экономики, в то время как правительство тщетно пыталось оживить государственный сектор. Но такой результат «поэтапных реформ» не является следствием продуманной стратегии со стороны китайского правительства. Действительно, правительство постепенно ослабило контроль над фермерскими хозяйствами и позволило безработным горожанам заняться индивидуальной трудовой деятельностью. Однако представляется маловероятным, что власти видели в негосударственном секторе главный локомотив экономического роста, когда они продолжали считать государственную собственность основой социализма. Скорее, когда реформа госпредприятий окончательно выдохлась, китайское руководство с некоторым облегчением заметило, что негосударственный сектор экономики растет неожиданно быстрыми темпами. Только что возникшие частные фирмы поставляли товары и услуги, которые не выпускались на госпредприятиях, и создавали рабочие места для открепленных от земли крестьян и безработных горожан, не нашедших работы в госсекторе.

Китайские лидеры откровенно признавали существование «вторых рельсов» реформы за пределами их контроля. Они называли частное фермерство и волостные и поселковые предприятия двумя «великими изобретениями китайских крестьян»[217]. Однако официальная версия скрывает, что две реформы имели разные источники, и рисует китайские власти прозорливыми творцами, внимательно и терпеливо наблюдающими за процессом рыночных преобразований. Во время встречи с канцлером ФРГ Гельмутом Колем 10 октября 1984 года Дэн Сяопин впервые озвучил этот государственно-центричный взгляд на китайскую экономическую «поэтапную» реформу:

Сначала мы решили проблему с сельским хозяйством: создали систему подрядной производственной ответственности фермерских хозяйств с системой поощрения, привязанной к объему продукции, поддержали диверсифицированное производство и использование передовых методов обработки земли, позволили крестьянам самим управлять своими делами. Все эти методы были настолько эффективны, что за три года после их внедрения в сельской местности произошли заметные изменения. В 1978 году мы провели Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва, а через несколько дней проведем Третий пленум 12-го созыва, который станет по-своему примечательным. Прошлый пленум во главу угла ставил аграрную реформу, грядущий займется городскими реформами, включая промышленность, торговлю и прочие секторы экономики. Можно сказать, это будут всеобъемлющие реформы. Главным содержанием как аграрной, так и городской реформ будет оживление национальной экономики и открытие Китая внешнему миру. Хотя городская реформа сложнее аграрной, мы уверены в том, что раз нам удалась одна, то должна удаться и вторая [218].

Дэн Сяопин мастерски утаил информацию, сплетя в одном повествовании два разных сюжета – реформу, инициированную Пекином, и реформу, родившуюся в гуще народных масс, – и представив китайское правительство организатором обеих перемен. Хотя Коммюнике 1978 года указало, что «Коммунистическая партия должна направить всю свою энергию и все свои силы на скорейший подъем сельского хозяйства» (Hinton 1982: 460), оно не отменило запрет на частное фермерство. В Коммюнике не было ничего общего с тем, что Дэн назвал «введением системы подрядной производственной ответственности» или передачей «крестьянам права самим управлять своими делами». Вместо этого документ подчеркивал, что «государственные законы должны эффективно защищать право собственности народных коммун, производственных бригад и отрядов, а также их право принимать решения». Там же говорилось, что «народные коммуны должны решительно применять трехуровневую систему собственности, сохранив за производственной бригадой роль основной хозяйственной ячейки, и менять это нельзя» (Ibid.). Эти положения откровенно отрицают частное фермерство. Смешав вторую аграрную реформу, затеянную голодающими крестьянами, с первой, Дэн Сяопин ввел в заблуждение гостя, заставив его поверить, что частное фермерство и вытекающие из него изменения в деревне были специально подготовлены Пекином.

Согласно Дэн Сяопину, Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва 1978 года инициировал аграрную реформу, а Третий пленум 12-го созыва, состоявшийся в 1984-м, – индустриальную. Однако ни одно из этих утверждений не выдерживает критики. После смерти Мао власти приступили к проведению экономических реформ и решили открыть государственные предприятия для внешнего мира. Программа «скачок вовне» предназначалась для тяжелой промышленности. После ее завершения в центре внимания правительства оказалось «оживление госпредприятий». К 1984 году промышленная реформа уже находилась на стадии реализации.

В соответствии с официальной версией 1984 год стал отправной точкой «всеобъемлющих городских реформ»[219]. Таким образом, все преобразования в городах и промышленности до 1984 года понижаются в статусе: их относят к разряду «испытаний» и «подготовительных работ»[220]. Такой государственно-центричный подход игнорирует подъем волостных и поселковых предприятий, а также возрождение индивидуальной занятости и частного предпринимательства в китайских городах: поскольку оба вида деятельности оставались за пределами государственного сектора, их просто не принимали во внимание. Но волостные и поселковые предприятия и частные предприниматели в городах были пионерами промышленной и городской реформ, создавшими динамичный, неподконтрольный государству частный сектор.

4

Существование двух различных реформ в период перехода китайской экономики на рыночные рельсы наиболее отчетливо проявилось в конце 1970-х – середине 1980-х годов. После XIV Всекитайского съезда КПК в октябре 1992 года, когда социалистическая рыночная экономика была официально объявлена главной целью китайских экономических преобразований, частный сектор и рыночные силы, возникшие в экономике в основном благодаря периферийным революциям, получили политическое признание. Неприметные экономические агенты, существовавшие на периферии экономики, постепенно превращались в опору нарождавшейся социалистической рыночной экономики. Идеологическая враждебность по отношению к «народным» реформам вскоре сошла на нет. Тем не менее на протяжении 1990-х годов и далее рыночные преобразования отличались двойственностью: реформа под диктовку Пекина шла по одному пути, инициированная «снизу» – по другому. Наличие второго, проложенного инициативами на местах пути развития экономики и его уникальная первопроходческая роль в осуществлении рыночных реформ в Китае с особой силой дали о себе знать в таких процессах, как становление фондовых бирж в Шэньчжэне и Шанхае в начале 1990-х годов, приватизация государственных предприятий и разрастание промышленных парков с середины 1990-х.

Учет двух различных реформ не только помогает составить адекватное представление о китайской экономической реформе (по крайней мере избежать некоторых фактических ошибок, часто встречающихся в специальной литературе). Он позволяет лучше понять природу рыночных преобразований в Китае: в частности, предоставляет возможность исследовать два наиболее загадочных аспекта реформы – необычайную скорость трансформации и переход к капитализму при содействии Коммунистической партии Китая.

Стивен Чунг в своем оригинальном исследовании пишет, что стоимость институциональных изменений складывается из двух составляющих – из издержек сбора информации об альтернативных институциональных механизмах и издержек переговорного или принудительного процесса введения изменений, особенно в том случае, если надо добиться согласия членов общества, интересы которых могут пострадать от нововведений (Cheung 1982). Именно эта простая, но мощная аналитическая конструкция наряду с проницательными, но бессистемными наблюдениями за ходом преобразований в Китае после смерти Мао Цзэдуна позволили Стивену Чунгу сделать вывод, что Китай, безусловно, движется в сторону капитализма. Несмотря на аналитическую ясность и логическую строгость, эта конструкция имеет один недостаток. Она трактует общество как однородное образование, а институциональные изменения – как разовое событие, которое одним махом переворачивает все общество, заменяя худшие институты лучшими. 20 лет спустя значительная часть литературы по общественным наукам продолжает рассматривать институциональные изменения под тем же углом зрения[221] – как будто не существует таких понятий, как процесс и время[222].

Такой статичный анализ институциональных изменений, как и сравнительный статичный анализ в экономике, направлен в большей мере на конечный результат или конечную точку этих изменений, чем на сам процесс. Институциональные изменения в Китае, стране гигантских размеров и удивительного регжонального разнообразия, редко случаются одномоментно. Напротив, они происходят постепенно и неравномерно. Поэтому мы должны рассматривать институциональные изменения как процесс во времени и пространстве. Последуют ли за первыми переменами другие, в иных регионах, – зависит от того, как воспримут акторы в этих регионах результаты первых изменений, как оценят они новые возможности и ограничения, с которыми придется столкнуться. Таким образом, довольно сложно предсказать, смогут ли первые институциональные изменения набрать силу и окончательно закрепиться или же их встретят в штыки и отвергнут. В этом процессе развития институтов государство выступает как мощный источник неопределенности – в силу своей регулирующей роли и способности в принудительном порядке изменять расходы, стимулы и набор возможностей, с которыми имеют дело другие акторы.

Бенджамин Франклин заметил, что великую империю, как большой торт, легче всего обрезать по краям. Насколько оправдана эта логика в отношении периферийных революций в Китае, во многом определяется двойственным характером реформы. Признание одновременного существования двух реформ позволяет проследить взаимосвязь между ними на протяжении длительного периода времени и изучить взаимодействие конкурирующих идей. Благодаря этому мы сможем проследить за эволюцией во взглядах китайского руководства – прежде всего за тем, как менялось его отношение к социализму, рынку и частному сектору. Как отмечалось выше, перемена во взглядах по большей части представляла собой адаптацию к стремительно меняющейся экономической реальности: неудача с реформой госпредприятий заставила власти пересмотреть свое отношение к реформе в частном секторе. В свою очередь это позволило расширить границы при проведении экономической реформы как в частном, так и в государственном секторе.

Четыре силы, находившиеся на обочине китайской экономики, – фермерские хозяйства, волостные и поселковые предприятия, частные предприниматели и особые экономические зоны – первыми встали на путь экономических реформ в Китае в 1980-х годах. Власти терпели инициированные снизу экономические эксперименты только потому, что те происходили на периферии социалистической экономики и не бросали вызов режиму. Эти маргинальные силы реформы считались слишком ничтожными и незначительными, чтобы угрожать социализму, а потому пользовались некоторой политической свободой. Как только крестьяне и безработные горожане получили возможность заняться частным предпринимательством, они сразу же развили такую активность, что оставили государственный сектор далеко позади и убедили прагматичных китайских вождей в благотворности таких экспериментов для социализма. Когда неортодоксальные методы работы получили официальное признание, они ослабили влияние идеологии и расширили границы политической мысли.

Напротив, перестройка государственных предприятий, включая экономическую программу Хуа Гофэна и начатую в 1978 году реформу госпредприятий, по большей части закончилась провалом. Любая реформа, затрагивавшая основы социализма, проходила под руководством и под строжайшим контролем государства. В обоих случаях китайское правительство не могло себе позволить пустить на самотек развитие сектора, от которого, по их мнению, зависело благополучие всей социалистической экономики и политическая стабильность в стране. Избранный властями жесткий подход указывает на то, что они были сильно ограничены социалистической идеологией; чаще всего их усилия приводили к неутешительным результатам. Такую цену заплатил Китай за приверженность социалистическим идеям.

К счастью, правительство предпочло избрать политику невмешательства по отношению к преобразованиям в частном секторе. Власти готовы были терпеть несовместимые с социализмом явления отчасти из-за убежденности в том, что они смогут сохранить социализм до тех пор, пока будут удерживать контроль над госпредприятиями. Не связанные идеологией и бюрократическими препонами, привыкшие работать в условиях конкуренции, маргинальные экономические силы, действующие на периферии социалистического государства, смогли обогнать государственный сектор.

О течением времени периферийные революции, возникшие на обочине социалистической экономики, не только завоевали поддержку народа и пережили политическое сопротивление, но и послужили катализатором перемен в идеологии. Они помогли отказаться от традиционного понимания социализма как антитезы рыночной экономики и приучили терпимо относиться к дальнейшим экономическим реформам. В результате проводимая государством реформа стала более открытой для рыночных сил, а ее сторонники перестали испытывать враждебность к частному сектору. Поскольку китайское правительство контролировало значительную долю экономических ресурсов и определяло курс экономической политики, его инициативы и реформы сохраняли свое значение, даже если не приводили к поставленной цели.

Например, в первые годы китайской экономической реформы в качестве главного принципа, которым руководствовалось правительство, была выбрана формулировка «плановая экономика– главный, а рыночная – вспомогательный элемент»: ее предложил Чэнь Юнь, который выработал свое понимание социализма еще в 1950-х годах после радикальных кампаний Мао и полной ликвидации рынка (см., например: Zhao Ziyang 2009: 119–124). По мере того как уровень жизни китайцев повышался вместе с развитием рынка и ростом частного сектора, правительство все больше склонялось к тому, чтобы смириться с «товарной экономикой», как было принято говорить в то время. Этот марксистский термин позволял избежать такого политически чувствительного определения, как «рыночная экономика», и в то же время смягчал противоречие между социалистической доктриной и растущей ролью рынка. К октябрю 1987 года – к XIII Всекитайскому съезду КПК – китайская экономика выросла вдвое по сравнению с уровнем 1978 года. Партия с гордостью подтвердила, что считает экономическое развитие одной из главных своих задач: она в очередной раз заявила о преданности идеям социализма и о своей руководящей роли, а также о приверженности политике открытости и экономической реформе. Позиция партии была удачно сформулирована как «один центр, два главных пункта» (Peng Shen, Ohen Li 2008: 280). Правительство одобрило развитие частного сектора, полагая, что он внесет свой вклад в дальнейший экономический рост Китая, и даже разрешило открыть фондовые рынки, хотя те воспринимались как символ капитализма. Шанхайская фондовая биржа заработала в 1990 году, Шэньчжэньская – спустя еще один год.

На протяжении всего периода реформ экономическая политика государства находилась под влиянием политической идеологии. Экономические инициативы, которые рождались в ходе реформ в частном секторе, не знали строгих идеологических ограничений. Пекин часто брал на вооружение успешные инициативы частного сектора и приспосабливал их под нужды государственного. Совершенно случайно «двухрельсовый» характер реформ снабдил Пекин эффективным и гибким институциональным механизмом – навигатором, с помощью которого можно было вести Китай по пути к рынку. Вначале этот механизм служил политическим буфером для Пекина, снижая риски, связанные с политической реформой. На ранней стадии реформы, когда партия продолжала исповедовать социализм, а рыночные силы и частный бизнес по-прежнему считались опасными с политической точки зрения, Пекин мог снисходительно относиться к капиталистическим экспериментам на периферии, не видя в них угрозы своим социалистическим убеждениям. Действительно, Пекин позволил реформе пойти по «вторым рельсам», когда еще не освободился из-под власти социалистической доктрины. Более того, экономические реформы всегда сопряжены с политическими рисками. Политические лидеры могут расстаться с занимаемыми постами в случае провала начатых ими реформ. Наличие «вторых рельсов» давало Пекину пространство для маневра при определении дальнейшего курса реформ, поскольку правительство не ассоциировалось с переменами на местах. Благодаря этой структуре политическая система осталась под контролем одной партии, но приобрела эластичность, восприимчивость и способность приспосабливаться к экономическим изменениям.

Двойная структура реформы и стоящая за ней децентрализованная политическая система содействовали коллективному обучению на протяжении всего периода рыночных преобразований. Рыночные реформы в Китае столкнулись с двумя препятствиями: первое было идеологического характера, второе – практического. До 1984 года, когда Пекин впервые согласился на «товарную экономику», идеологическая враждебность по отношению к рынку и частному сектору сильно мешала реформам. Кроме того, практические проблемы, связанные с реформированием социалистической экономики, вселяли в правительство страх, как показывают две неудачные попытки реформы ценообразования в 1980-х годах. Когда идеологическое сопротивление рыночным реформам ослабло и рынок постепенно завоевал позиции, обнаружилась новая проблема – непонимание того, что рыночная экономика работает как живая, развивающаяся система с множеством взаимосвязанных подсистем и что переход экономики к рынку связан с большой долей неопределенности. «Двухрельсовая» реформа позволила Пекину использовать знания и энтузиазм властей провинциального и субпровинциального уровней. Пекин тщательно изучал местные инициативы, давшие хорошие результаты, прежде чем включить их в национальную программу развития экономики. Это наглядно демонстрируют такие примеры, как приватизация в уезде Чжучэн или реструктуризация государственных предприятий в городах Шанхай и Чанша. Иногда Пекин предпочитал более активную роль: сначала экспериментировал с инициативами на местном уровне, затем вводил их по всей стране. В качестве примера можно привести произошедшее в 1984 году расширение особых экономических зон до целых областей, включающих несколько прибрежных городов, а вслед за этим – создание промышленных парков и налоговую реформу 1994 года.

Мало кто усомнится в верности предположения Стивена Чунга о том, что в результате перехода от социализма к капитализму эффективность производства возрастает. Осознание этих возможностей породило в Китае тягу к переменам. Но жажда перемен – это одно, а процесс обновления – другое. Для китайского руководства перемены означали необходимость действовать, не имея полной информации и не подозревая о возможных последствиях. Двойная структура реформ уменьшила политические риски и снизила издержки претворения новых идей в жизнь, что значительно облегчило переход экономики к рынку. Предсказание Стивена Чунга о том, что Китай придет к капитализму, сбылось благодаря «двухрельсовой» структуре экономики.

5

Непредусмотренное существование двух параллельных путей развития экономики во многом облегчило возвращение Китая к рынку, пока Пекин продолжал хранить верность социализму. В начале 1980-х годов правительство страны приняло ряд мер, направленных на преобразование экономики: внедрило систему подрядной ответственности руководителей госпредприятий, двойную систему ценообразования и систему разделения налогов между центральными и местными властями. Все эти нововведения оказались успешными, хотя и в различной степени. Однако они привели к фрагментации национальной экономики и созданию хаотической ценовой конъюнктуры – как для государственных предприятий, так и для частных компаний, – что осложнило конкуренцию на рынке и помешало становлению рыночной экономики.

В начале 1980-х годов была введена система подрядной ответственности руководителей, призванная формально закрепить независимость государственных предприятий и определить их отношения с контролирующими государственными органами. Но использование подрядов в реформе предприятий открыло ящик Пандоры. Каждое государственное предприятие устанавливало свои собственные, специфические ограничения, заключая с приставленным к нему государственным контролирующим органом договор в индивидуальном порядке, обговаривая с ним цены на закупаемые производственные ресурсы, их количество, а также налоговые ставки. Каждое госпредприятие устанавливало свои собственные правила в сотрудничестве с государственными контролирующими органами.

В то же время китайское правительство расширило область применения системы двойных цен – вместо того чтобы провести реформу ценообразования. Система двойных цен возникла еще в конце 1970-х годов, когда китайское правительство позволило государственным нефтяным компаниям после выполнения государственных квот продавать свою продукцию на рынке по более высокой цене. В результате государственные предприятия, даже не будучи приватизированы, узнали, что значит подчиняться рыночной дисциплине и действовать в соответствии с сигналами рынка. Одновременно с этим двойная система цен позволяла негосударственным компаниям получить доступ к подконтрольным государству ресурсам и дала им возможность конкурировать с госпредприятиями. Производственные ресурсы часто обходились негосударственным предприятиям дороже, чем государственным, однако у частных компаний было больше свободы в управлении бизнесом, включая кадровую политику; кроме того, они функционировали в условиях более жесткой рыночной дисциплины. В результате к началу 1990-х годов на долю волостных и поселковых предприятий приходилось 40 % промышленного роста Китая и 40 % китайского экспорта (Lin Justin, Tao Tang 2001). Однако широкое распространение двойных цен породило хаос в китайской экономике. Разрыв между государственными и рыночными ценами (последние могли быть в несколько раз выше) создало серую зону спотовых цен. Из-за того что фирмы платили за производственные ресурсы по-разному невозможно было сравнивать их производительность и экономическую эффективность даже в том случае, если они конкурировали на рынке товаров. Кроме того, система двойных цен создала условия для высокодоходных арбитражных сделок, которые не только привели к неправильному распределению ресурсов, но и породили недовольство и неприятие экономических реформ в обществе.

Вдобавок к ценовым искажениям на уровне предприятий возникли искажения на макроэкономическом уровне; вместе эти факторы создали хаотическую ценовую конъюнктуру, подорвав рыночную дисциплину на госпредприятиях. На протяжении 1980-х китайское правительство использовало контрактную систему для сбора налогов с провинций. Эта система была введена в 1980 году, чтобы укрепить бюджетную дисциплину и стимулировать местные органы власти. В рамках этого режима каждая провинция в индивидуальном порядке договаривалась с Пекином о своей налоговой нагрузке. В результате все регионы платили разные налоги, что еще больше усложнило и без того хаотическое ценообразование, обусловленное введением системы подрядной ответственности руководителей и двойными ценами.

Главное различие между капитализмом и социализмом состоит в том, что при капитализме существует рыночный механизм ценообразования, а при социализме его заменяет централизованное планирование. В учебниках по экономике пишут, что рынок – то есть уравновешивание спроса и предложения посредством изменения цен – является действенным способом распределения ресурсов. Но рынок также является механизмом коллективного обучения. Он дает всем экономическим акторам возможность учиться методом проб и ошибок, позволяя им исследовать существующие возможности и создавать новые.

Чтобы этот процесс коллективного обучения был эффективным, необходимо выполнение одного условия. У всех экономических акторов должна быть свобода действовать и нести ответственность за свои действия. Возможно, именно по этой причине рыночную экономику часто называют «экономикой свободного предпринимательства» – в противоположность командной экономике. Это означает, что в рыночной экономике все акторы в равной степени подчиняются общему набору ограничений – покупают на конкурентном рынке факторов производства и продают на конкурентном рынке реализации продукции. Грамотные или удачливые ученики получают в награду доступ к новым ресурсам, а потому могут расширить бизнес и обслужить большее количество потребителей; нерадивые или неудачливые ученики несут наказание: они бывают вынуждены отказаться от своего бизнеса, чтобы начать новое дело.

В ходе рыночных преобразований в Китае процесс рыночного обучения полностью остановился даже после того, как частным фирмам разрешили вести бизнес, и виной тому были два фактора. Во-первых, когда народное хозяйство настолько фрагментировано, что экономика каждого региона закрыта для внешнего мира, конкуренция не может оказывать дисциплинарное воздействие на фирмы; в свою очередь фирмы утрачивают механизм обратной связи, столь необходимый для их деятельности. В такой крайней ситуации между фирмами, расположенными в разных районах, практически нет прямой конкуренции. Неэффективные фирмы не стоят перед выбором, улучшить ли им показатели или закрыться, и это ведет к статической неэффективности в распределении ресурсов. Более того, хорошие бизнес-практики, позволяющие экономическим акторам удовлетворять запросы потребителей и совершенствовать свою деятельность на рынке, остаются незамеченными и не берутся на вооружение в других регионах, что ведет к динамической неэффективности в процессе коллективного обучения. Чем крупнее национальная экономика, чем лучше она интегрирована, тем больше фирм и человеческих талантов участвуют в коллективном обучении и тем быстрее они обучаются. В результате улучшаются как статическая, так и динамическая эффективность фирмы. При наличии общего национального рынка все фирмы, независимо от их места в экономике, являются частью коллективного процесса опытного обучения.

Во-вторых, если фирмы не будут в одинаковой мере подчиняться общим рыночным ограничениям, то даже при наличии конкуренции между ними рыночная дисциплина будет подорвана, а процесс опытного обучения серьезно пострадает. В рыночной экономике фирмы приучаются к дисциплине: конкуренция отсеивает слабых игроков, оставляя сильных. Эксперименты, в которых участвуют фирмы, пытаясь угадать, какие товары и по какой цене предложить потребителям, сопряжены с высокой степенью неопределенности, проистекающей из недостатка информации о потребительских предпочтениях, планах конкурентов, ценах на производственные факторы и государственных регулирующих правилах. Рыночная дисциплина срабатывает, когда фирмы выживают только за счет предложения тех товаров, которые захотят купить потребители; на вырученные от продаж деньги они обеспечивают поступление новых факторов производства. Система рушится, если фирмы выживают за счет других факторов, например за счет благосклонности власть имущих.

Наиболее разрушительное последствие хаотического ценообразования не было связано с множественностью цен на производственные ресурсы. Несмотря на закон единой цены, разные фирмы часто закупали одинаковые ресурсы по разным спотовым ценам из-за недостатка информации и других дополнительных издержек, связанных с использованием рыночного механизма. Но не меньшую проблему представляли собой повторные и дублирующие инвестиции в регионы Китая. Отсутствие общего национального рынка серьезно ослабляло рыночную дисциплину – крайне важный механизм обратной связи, без которого не будет работать рыночная конкуренция. Это создало проблему, не связанную со слабыми бюджетными ограничениями: хронические недостатки государственных предприятий были следствием правительственного субсидирования по политическим мотивам[223]. Ограничения (и не только бюджетные) для государственных предприятий были не просто слабыми, а, что гораздо хуже, индивидуальными и устанавливались в договорном порядке для каждой фирмы отдельно. Не существовало никакого дисциплинарного механизма, чтобы отделить успешно действующие фирмы от неуспешных. В итоге сторонние лица практически не имели возможности узнать реальные результаты экономической деятельности госпредприятий. Кроме того, отсутствие рынка искажало систему стимулирования госпредприятий: руководителям было выгоднее договориться с государственным чиновником, чем повышать производительность труда на предприятии или завоевывать преданность покупателей. Неизбежным следствием была массовая неэффективность распределения ресурсов. Столь же разрушительные последствия имел эффект массового перераспределения, когда правительственные чиновники и директора госпредприятий заключали арбитражные сделки, пользуясь теми возможностями, что предоставляла хаотическая система ценообразования.

После южного турне Дэн Сяопина в 1992 году Китай принял ряд мер по консолидации рыночной экономики. Реформа ценообразования 1992-го и налоговая реформа 1994-го во многом устранили ценовые искажения и способствовали становлению общенационального рынка. Систему двойного ценообразования к середине 1990-х годов постепенно упразднили. В результате рынок превратился в значимый дисциплинарный механизм в китайской экономике. Фирмы были вынуждены совершенствовать свою продукцию для привлечения потребителей, вместо того чтобы работать над своим «гуаньси» («связи»), добиваясь благосклонности местных чиновников или органов государственного контроля. Явным признаком усилившейся рыночной конкуренции в китайской экономике стал растущий коэффициент отношения убытков к прибыли у государственных предприятий. В период 1981–1985 годов этот показатель в среднем составлял 5 %, в 1986–1990 годах – 28,2 %, в 1990-1995-м – уже 74,6 %, а в 1996-м почти достиг 200 % (Zhang Wenkui, Dongming Yuan 2008: 89).

Еще одним событием в области экономических преобразований в Китае стала приватизация государственных предприятий. Через 10 лет после начала реформы правительство страны наконец осознало, что «передача прав и прибыли» не привела к независимости и самостоятельности госпредприятий. По мере того как все большее число государственных предприятий оказывались нерентабельными и превращались в финансовую обузу для местных властей, экономическая логика начинала перевешивать идеологические соображения. Местные органы власти пересмотрели свою идеологическую приверженность государственной форме собственности; приватизации больше ничего не мешало. В то же время подъем в частном секторе экономики после 1992 года и его дальнейшая консолидация все больше привлекали специалистов из государственного сектора. Развитие рынка жилья в городах, пенсионная реформа и система страхования здоровья постепенно свели на нет зависимость госслужащих от работодателей. Все эти факторы облегчили процесс приватизации и сделали его политически приемлемым.

Как только стартовала приватизация, большинство уездных правительств распростились со всеми своими госпредприятиями. Число государственных предприятий, принадлежащих или подконтрольных центральному правительству, а также провинциальным и муниципальным властям, также значительно сократилось. Поскольку госпредприятия сохранили монополию лишь в нескольких отраслях, местные власти больше не могли рассчитывать на госсектор как на основу местной экономики или главный источник налоговых поступлений. Вместо этого они должны были предоставлять общественные блага и формировать хорошую бизнес-среду для привлечения инвестиций, что создало основу для региональной конкуренции.

6

Региональная конкуренция оживилась в 1990-х годах – после возникновения общенационального рынка и приватизации государственных предприятий. В предыдущее десятилетие протекционизм на местах и различные барьеры во внутренней торговле в значительной степени фрагментировали национальную экономику. Китайская экономика была децентрализована, но развитие региональной конкуренции сдерживалось. По мере того как все большее число госпредприятий превращались в 1990-х годах в финансовую обузу для местных властей, последние стали склоняться в пользу неидеологического подхода к частному сектору, который вскоре был признан основой региональной экономики. Что касается региональных бюджетов, после налоговой реформы 1994 года главными источниками дохода для местных властей был налог на добавочную стоимость и земельная рента. Оба источника были тесно связаны с ростом местной экономики. В то же время развитие общенационального рынка означало, что региональная конкуренция должна была подчиняться строгой рыночной дисциплине. В результате региональная конкуренция в 1990-х и в последующие годы являлась мощнейшим двигателем рыночных преобразований в Китае.

Исследователи уделяют особое внимание тесной взаимосвязи между децентрализованной политической системой Китая и острой региональной конкуренцией[224]. Поскольку местные чиновники назначаются Пекином, который в своей кадровой политике исходит из региональных экономических показателей, местные власти во многом управляют вверенной им территорией – провинцией, городом, уездом, волостью или поселком – как бизнес-корпорацией (ОІ1992; Walder 1995; см. также: Nee 1992). Существует определенное сходство между ролью, которую играло китайское правительство, и функциями руководства корпорацией. Кроме того, Пекин до сих пор контролирует многие важные экономические ресурсы, в первую очередь банковские кредиты и доступ к секторам, в которых сохранилась монополия государства. Неудивительно, что китайское правительство по праву считается критически важной силой рыночных реформ.

Сохраняющееся доминирование государства в процессе строительства рыночной экономики Китая проистекает из уникальной природы китайских реформ. В предыдущих главах мы подробно останавливались на том, что экономическая реформа в Китае не следовала какому-то плану, а осуществлялась благодаря «народным» инициативам, а также экспериментам, проводившимся под руководством государства. Подъем рыночной экономики в Китае не был заранее расписан экономистами – специалистами в области имущественных прав. Однако нельзя сказать, что китайский опыт рыночных преобразований ставит под сомнение надежные, четко сформулированные права собственности в качестве правовой базы рыночной экономики. Успех волостных и поселковых предприятий не отрицает крайнюю важность прав на частную собственность, так как многие из этих предприятий в действительности были частными. Даже те волостные и поселковые предприятия, которые принадлежали местным властям, имели более четкую структуру собственности, чем госпредприятия. Но по-настоящему значимым было то обстоятельство, что волостные и поселковые предприятия подчинялись рыночной дисциплине, а государственные – нет. Структура собственности волостных и поселковых предприятий не заслуживает того внимания, которое ей принято уделять.

Особенность китайской реформы состоит в том, что Пекин начал не со спецификации имущественных прав и не с уточнения относящихся к данному вопросу институциональных правил, чтобы затем позволить рыночным силам передать право на собственность тому, кто предложит самую высокую цену. Вместо этого права, которые разрешалось иметь экономическим акторам (например, дискреционные права крестьян на сельскохозяйственные угодья или остаточные права у руководителей государственных предприятий), а также институциональные ограничения, с которыми те сталкивались при осуществлении своих прав, оговаривались, когда государство передало право контроля частным экономическим акторам. Определение прав и их передача субъектам экономики произошли одновременно. В течение первых 20 лет реформ, пока Китай хранил верность идеям социализма и не допускал откровенной приватизации государственных активов, все права, которые частные акторы получали от государства, были предметом индивидуальных переговоров. Основным преимуществом одновременной спецификации прав и их передачи было то, что правительству удалось ускорить проникновение рыночных сил в экономику. Если бы все, кто собирался открыть свой бизнес, ждали, пока государство определит их права, для государства это стало бы проверкой на мудрость (определять права пришлось бы до того, как выявится их экономическая стоимость в процессе конкуренции между предпринимателями), а для предпринимателей – проверкой на терпение (им пришлось бы дожидаться, пока государство определит все права). Тест на мудрость потребовал бы от государства принять первоначальное решение о спецификации прав, не располагая достаточной информацией об их рыночной стоимости. Эта задача было настолько сложна сама по себе, что она могла задержать, если не пустить под откос, китайскую экономическую реформу.

Такой подход к реформе противоречит традиционному представлению о роли государства в экономике. Как принято считать, прежде всего государство должно специфицировать имущественные права, а затем самоустраниться из экономики, чтобы частные акторы получили возможность свободно договариваться между собой. Государство должно держаться на почтительном расстоянии от экономики, если только требования прав не вступят в конфликт, который надо будет разрешить[225]. Поскольку в случае Китая спецификация и передача прав произошли одновременно, решения о том, какие права важны, а потому заслуживают спецификации, принимались в процессе переговоров между экономическими акторами и государством. Многие из прав, переданных государством, изначально не подлежали передаче. Например, система подрядной ответственности крестьянских хозяйств не разрешала крестьянам передавать права на землепользование; не могли передавать свои права и руководители государственных предприятий. В результате всякий раз при переходе прав приходилось звать за стол переговоров государство. Более того, поскольку экономические условия со временем менялись, некоторые права, которые изначально не были учтены при заключении договора, становились экономически значимыми. Даже включенные в первоначальный контракт права могли настолько изменить смысл, что требовали его пересмотра. Поэтому государство часто призывали на помощь, чтобы оно пересмотрело и заново определило структуру прав. Кроме того, поскольку исходные контракты пора было обновить (срок действия некоторых контрактов доходил до 75 лет, например в области землепользования; другие были рассчитаны на 5-10 лет, например договоры между руководителями государственных предприятий и контролирующими органами, а также между фирмами и промышленными парками), государство просили начать переговоры для заключения нового договора, что требовало повторного определения прав. Неудивительно, что государство оставалось важным актором китайской экономики[226].

Но предположение о том, что китайская экономическая реформа – это триумф государственного вмешательства в экономику и победа над рыночными силами, ведет к неверному толкованию. На самом деле местные органы власти активно участвовали в развитии региональной экономики. В большинстве случаев они конкурировали между собой, мобилизуя факторы производства, чтобы создать лучшую модель экономического развития для местных условий. Этот вид деятельности Альфред Маршалл как раз и называл организацией – четвертым независимым фактором производства. Когда местные власти открывают новый промышленный парк и завлекают туда возможных инвесторов, они расчищают пространство и создают предпосылки для возникновения и развития частных фирм. Местные органы власти, возможно, участвуют в разработке сюжетов и подборе акторов, но шоу ставят сами предприниматели. А судьбу промышленного парка – смогут ли обосновавшиеся там фирмы выжить и вырасти – решают отнюдь не власти, а рыночная конкуренция.

Наиболее важный вклад в развитие региональной конкуренции местные власти внесли благодаря умению извлечь выгоду из гигантских размеров и внутреннего разнообразия Китая. Их усилиями территориальные преимущества Китая преобразовались в высочайшие темпы индустриализации. Когда каждая из множества местных администраций (включая 32 администрации провинциального уровня, 282 – муниципального, 2862 – уездного, 19 522 – волостного и 14 677 – поселкового) пробует отыскать свой путь развития местной экономики, они одновременно ставят множество различных экспериментов, соревнуясь между собой. Время, потраченное на коллективное обучение методом проб и ошибок, значительно сокращается. Распространение успешных методов происходит легко и быстро. Регионы соревнуются между собой не только на рынке факторов производства (капитал и трудовые резервы становятся все более мобильными начиная с середины 1990-х годов), но и в предоставлении общественных благ на местах, структурировании отношений между бизнесом и государственными органами и в организации местного производства. Повторные и дублирующие инвестиции неизбежны и являются важной частью процесса. Они привели к ослаблению эффекта масштаба из-за недоиспользования капитала, но значительно ускорили и распространили индустриализацию по всей стране, превратив Китай в общемировой производственный цех менее чем за 30 лет. Потери во «внутренней экономии», говоря словами Альфреда Маршалла, были с лихвой компенсированы «внешней экономией». В этом кроется секрет необычайно высоких темпов рыночных преобразований в Китае в 1990-х годах и далее.