Помоги проекту - поделись книгой:
Лучшая зарубежная научная фантастика: Сумерки богов
РОБЕРТ ЧАРЛЬЗ УИЛСОН
UTRIUSQUE COSMI[1]
Нырнув обратно во Вселенную (теперь, когда та стала законченным объектом, упакованным и перевязанным ленточкой от взрыва до смещения), Карлотта с предельной точностью вычисляет местоположение застывших ординат пространства-времени, пока не добирается до трейлерного парка на задворках городка Команчи-Дроп в штате Аризона. Бесплотная, лишь дуновение погрешности в фейнмановской географии виртуальных частиц, а потому не способная влиять на материальный мир, она без всяких затруднений проходит сквозь алюминиевую стену и зависает над матрасом, на котором мечется во сне юная девушка.
Это она сама, только древняя, изначальная Карлотта Будэн, влажная от пота из-за ночного зноя, ноги запутались в хлопковой простыне. Крохотное окошко в спальне распахнуто настежь, и в безветренной дали воет койот.
Ну только посмотри на себя, удивляется Карлотта, – тощая девчонка в трусах и майке на бретельках, тебе всего шестнадцать лет – не старше вздоха мошки, – ты еле слышно сопишь во тьме, озаренной лунным светом. Бедное дитя, даже собственного призрака не видишь. Но еще увидишь. Должна увидеть.
Карлотта рассматривает спящее тело, и в ее разуме эхом раздаются знакомые слова, похороненные в своей могиле вот уже годы, эры, кальпы: «Когда придет время, уходи. Не бойся. Не жди. Не попадись. Просто уходи. И быстро».
Ее старое любимое стихотворение. Вечная мантра. Слова, что спасли ей жизнь.
Карлотте надо сказать их самой себе, замкнуть круг. Все, что она знает о природе физической вселенной, говорит о том, что эта задача невыполнима. Может, и так… но бездействие не станет тому виной.
Терпеливо, медленно, беззвучно Карлотта начинает рассказывать.
Вот история Флота, девочка, и того, как меня похитили. Она вся о будущем – таком огромном, что ты даже в него не поверишь, – а потому приготовься.
У него тысячи имен, но мы называем его просто Флотом. Когда я впервые встретила его. он простирался от ядра галактики по всем ее спиральным щупальцам, существовал уже миллионы лет, занимался своими делами, хотя никто на этой планете о нем не знал. Думаю, время от времени корабль Флота падал на Землю, но, когда проходил сквозь атмосферу, его уже было сложно отличить от метеорита, он превращался в осколок углистого хондрита размером меньше человеческого кулака, а огонь стирал все признаки организованной материи. Впрочем, такие потери происходили часто и повсюду, но для Флота как целого никакой разницы не имели. Вся его информация (а другими словами, его разум) была распределена, рассредоточена, фрактальна. Сосуды рождались, уничтожались, но Флот существовал уже многие эры, уверенный в собственном бессмертии.
О, я знаю, ты не понимаешь меня, дитя! Но важно не то, услышишь ли ты эти слова, а то, что я их тебе скажу. Почему? Потому что несколько миллиардов лет назад, завтра, я вынесла собственное невежество из этого самого трейлера, добралась до шоссе и направилась на запад, а в рюкзаке у меня не было ничего, кроме бутылки с водой, полудюжины конфет и пачки двадцатидолларовых банкнот, украденных из сумки Большого Дэна. В ту ночь (то есть завтра, это важно) я совсем одна, такая самостоятельная, ночевала под эстакадой, задолго до рассвета проснулась, замерзшая и голодная, посмотрела мимо бетонной арки в пятнах птичьего помета на небо, а там падали звезды, и было их так много, что небосвод напомнил мне темную кожу, обожженную искрами. Часть Флота слишком близко подошла к атмосфере, но я этого не понимала (не больше, чем ты, девочка) – только подумала о том, как же много падающих звезд, как же это красиво, но бессмысленно. И опять заснула. Когда же взошло солнце, я решила словить попутку… но машины либо объезжали меня по дуге, либо неслись с огромной скоростью, словно весь мир отправился домой с какой-то пьяной вечеринки.
– Они не остановятся, – раздался голос позади меня. – Эти парни уже приняли решение, Карлотта. В смысле, чего они хотят – жить или умереть. И такое же решение придется принять тебе.
Мне стало дурно от неожиданности, я развернулась и тогда впервые увидела моего дорогого Эразма.
Сразу хочу сказать, что Эразм – не человек. Тогда он походил на узел из сверкающих металлических углов размером с микроволновку, парил невысоко над землей, а его глаза напоминали полированный турмалин, который продают в придорожных сувенирных лавках. Он мог выглядеть совсем иначе – просто Эразм выбрал какой-то старый аватар, и тот, по его мнению, должен был меня впечатлить. Тогда я этого, правда, не знала. Потому сначала, мягко выражаясь, удивилась, а после сразу испытала настоящее потрясение, для страха времени просто не нашлось.
– Мир долго не протянет, – низким, скорбным голосом произнес Эразм. – Можешь остаться здесь или пойти со мной. Но выбирай быстро, Карлотта, так как мантия нестабильна и континенты уже начали сдвигаться.
Я даже подумала, что еще сплю и вижу сон. Я не знала тогда, что значат слова насчет мантии, но предположила, что речь идет о конце света. Какая-то интонация в его голосе, который напоминал голос Моргана Фримена, заставила поверить ему, несмотря на всю странность и невозможность этого разговора. Вдобавок я все сильнее чувствовала приближение чего-то очень страшного, на шоссе практически не было машин (мимо пронеслась «Тойота», разогнавшаяся до скорости, явно не предусмотренной производителем, сгорбленный водитель за рулем казался размытым пятном), а над редким, похожим на крысиные зубы частоколом гор на горизонте поднималось уродливое зеленое облако. Неожиданно горячий и сильный ветер принес запах далекого пожара. И звук чего-то похожего на гром, а то и хуже.
– А куда с тобой?
– К звездам, Карлотта! Но тело придется оставить здесь.
Вот это предложение мне не понравилось. Но разве было из чего выбирать? Остаться или уйти. Вот так просто.
Я все-таки поймала попутку – только совсем не такую, как ожидала.
Земля тряслась так, будто дьявол стучался в подошвы ботинок.
– Хорошо, – ответила я, – как скажешь.
Белая пыль взметнулась над пустыней, и ее тут же подхватил порывистый ветер.
«Не бойся. Не жди. Не попадись. Просто уходи. И быстро».
Без этих слов в голове, клянусь, девочка, я бы погибла в тот день. Как и миллиарды других людей.
Она замедляет течение времени, чтобы вместить этот странный, но почему-то необходимый монолог в пространство между двумя вздохами юной Карлотты. Конечно, реального голоса у нее нет. Прошлое статично, непроницаемо в своем бесконечном сне; из того невидимого места, где она сейчас существует, новая Карлотта не может сдвинуть даже молекулу воздуха с заданной траектории. Просыпайся с рассветом, девочка, укради деньги, которые никогда не потратишь, – это не важно; главное – уйти. Пришло время.
Когда придет время, уходи. Из всех воспоминаний, что остались от земной жизни, это самое яркое: она проснулась и увидела призрака в темной комнате, женщину в белых одеждах, которая дала ей совет, когда было нужно. Неожиданно Карлотте хочется крикнуть: «Когда придет время…»
Но она не может пошевелить даже пылинку в древнем воздухе, а девочка спит.
Рядом с кроватью стоит столик из комиссионки, покрытый шрамами от сигаретных ожогов. На нем – детский ночник, поблекшие трафареты Губки Боба на бумаге. Рядом, спрятанный под раскрытым журналом «Пипл», пузырек с барбитуратами, который Карлотта выкрала сегодня днем из сумки Большого Дэна, той самой, цвета хаки, где он хранит наличку, одежду, поддельные водительские права и автоматический пистолет из вороненой стали.
Юная Карлотта не видит призраков… не просыпается даже от сердитых криков Дэна, не слышит, как в соседней комнате охнула от удара мать. Похоже, Дэн проснулся, к тому же трезв и обнаружил пропажу. Дело осложняется.
Но Карлотта не дает себя торопить.
Когда я присоединилась к Флоту, самым трудным было отказаться от мысли, что у меня есть тело, что оно занимает некое реальное место в пространстве.
В то, что мы по-прежнему целые и нормальные, поначалу верили все – в смысле, все, кого спасли с Земли. Все, кто так или иначе ответил Эразму «да», – а он в той или иной форме явился каждому человеку на планете за несколько секунд до конца света. Два с половиной миллиарда человек приняли его предложение о спасении. Остальные решили остаться и погибли, когда континенты растаяли в раскаленной магме.
Конечно, у выживших возникли проблемы. Дети без родителей, родители без детей, любовники, разлученные навеки. Печально и трагично, как всегда, когда не всех удается спасти, а тут еще и эвакуация планетарного масштаба. Покинув Землю, мы вроде как появились на травянистой равнине шире горизонта, плоской, как Канзас, под фальшивым голубым небом, у каждого над плечом парил Эразм, и все рыдали, всхлипывали или требовали объяснений.
Равнина, конечно, не была реальной – по крайней мере, не в том смысле, в каком мы привыкли говорить о реальности. Это было виртуальное место, а мы носили виртуальные тела, хотя этот факт осознали не сразу. Мы продолжали оставаться такими, какими ожидали себя увидеть, – очнулись в той самой одежде, в которой нас вознесли. Я помню, как посмотрела на пару грязных потрепанных «рибоков» из городского секонд-хенда и подумала: «На небесах? Серьезно?»
– У тебя есть место, где бы ты сейчас предпочла очутиться? – спросил Эразм, раздражая своим нечеловеческим терпением. – Тебе нужно кого-нибудь найти?
– Да, мне бы в Новую Зеландию, – сказала я, хотя это была лишь истерическая шутка. О Новой Зеландии я знала только из телешоу на канале Пи-би-эс, единственном, который остался после того, как нам вырубили кабельное.
– В какую-то особенную часть Новой Зеландии?
– Что? А, ну… куда-нибудь на пляж.
Я никогда не была на пляже, на настоящем пляже у океана.
– Одна или в компании остальных?
– Ты серьезно?
Вокруг всхлипывало или бормотало на незнакомых по большей части языках множество людей. Скоро начались драки. Когда пара миллиардов человек оказывается в одном месте при таких обстоятельствах, по-другому и быть не может. Но толпа уже редела, люди принимали предложения других аватаров.
– Одна, – ответила я. – Только ты не уходи.
И как по щелчку, я очутилась там, где пожелала: Ева без Адама, стоящая на пустынном белом пляже.
Через какое-то время изумление сменилось усталостью, но вполне сносной. Я сняла ботинки и попробовала ногой песок. Теплый, нагретый солнечными лучами. С кораллового голубого моря набежала волна, и соленая вода водоворотами закрутилась между пальцами.
Тут у меня закружилась голова, пришлось сесть.
– Может, хочешь поспать? – спросил Эразм, паря надо мной, словно воздушный шарик, украшенный драгоценными камнями. – Если хочешь, я могу помочь тебе уснуть, Карлотта. Если отдохнешь, переход пройдет легче.
– Ты бы лучше на вопросы ответил, урод! – воскликнула я.
Он сел на песок рядом со мной, отпрыск-мутант стрекозы и пляжного мяча:
– Хорошо, задавай.
Эта Вселенная только для чтения, думает Карлотта. Так сказали Древние, а значит, это, скорее всего, правда. Но все-таки она знает, помнит, что девочка проснется и увидит ее: призрака, изрекающего мудрости.
Но как же сделать так, чтобы этот спящий ребенок ее почувствовал? Ощущения – такая упрямо материальная штука, электрохимические данные, каскадом льющиеся в огромные и сложные нейросети… возможно ли как-то вмешаться в пограничную зону между квантами и восприятием? На секунду Карлотта решает взглянуть на свою юную версию другими глазами, внимая еле заметным перепадам молекулярных магнитных полей. Кожа спящей начинает бледнеть, а потом и вовсе становится прозрачной, когда Карлотта сужает поле зрения и недолго странствует по своему собственному животному мозгу, жужжащему ландшафту, где пряди снов сливаются и распадаются, подобно мыльным пузырям. Если бы она могла передвинуть хотя бы бозон… скажем, повлиять на заряд какого-то критического синаптического узла…
Но не может. У былого нет ни рычагов, ни ручек. Неопределенности или альтернативного исхода. Повлиять на прошлое – значит изменить его, а это, по определению, невозможно.
Крики в соседней комнате неожиданно становятся громче и яростней, и Карлотта видит, как ее юная версия начинает просыпаться. Слишком рано.
Разумеется, в конце концов с помощью Эразма я все поняла. О, девочка моя, не стану утомлять тебя историей первой пары лет… меня они утомили преизрядно.
Мы оказались не на небесах. Конечно, множество людей умерло, и теперь их доставили в то место, в которое они верили. В таком взгляде на мир была доля истины; правда, Бог не имел к нашей судьбе никакого отношения. Флот существовал в реальности и занимался вполне реальными делами, и люди были далеко не первыми разумными существами, которых он вознес. Как сказал Эразм, уничтожено уже множество планет, а Флот не всегда успевал спасти местное население, хотя и очень старался. Так что нам повезло.
Я спросила его, почему все эти планеты взорвались.
– Мы не знаем, Карлотта. Какая-то сущность систематически ищет миры с развитыми цивилизациями и приговаривает их к смерти. Мы называем ее Невидимым врагом. Он не оставляет улик. – А потом Эразм добавил: – Флот ему тоже не нравится. Некоторые уголки галактики для нас закрыты… потому что если мы отправимся туда, то назад уже не вернемся.
Тогда я толком не знала, что такое «галактика», потому разговор решила не продолжать, только спросила, как оно выглядело – уничтожение Земли. Поначалу Эразм ничего не хотел показывать, пришлось долго упрашивать, но в конце концов он превратился в нечто похожее на парящий телевизор и дал картинку «с плоскости солнечной эклиптики», правда, эти слова мне ни о чем не сказали.
Я увидела… в общем, на нашу голубую планетку это больше не походило.
Скорее на шар из красных кипящих соплей.
– А моя мама? Дэн?
Мне не нужно было объяснять, кто эти люди. Флот поглотил кучу самой разной информации о человеческой цивилизации, уж не знаю как. Эразм замер, словно сверяясь с каким-то невидимым каталогом, потом ответил:
– Они не с нами.
– В смысле, они погибли?
– Да. Эбби и Дэн мертвы.
Новость меня не удивила. Я как будто и так уже знала, словно мне было видение их смерти, мрачное видение, как и тот призрак прошлой ночью – женщина в белом, велевшая мне уходить.
Эбби Будэн и Дэн мертвы. А я вознеслась на робонебеса. Ну-ну.
– Ты точно уверена, что не хочешь поспать?
– Может, немного.
Дэн – мужик большой, и сейчас он специально накачивал себя для большой ссоры. Даже теперь Карлотта чувствует отвращение от его голоса, от злобного, раскатистого рычания согласных. Потом Дэн бросает что-то большое о стену, наверное, часы. Те с шумом разбиваются. Мать в ответ кричит, и ее всхлипы, кажется, не затихают несколько недель.
– Плохо, – заметил Эразм, – что ты постоянно одна.
Я ему ответила, что не одна, – он ведь со мной? Для инопланетной машины он был просто замечательной компанией. Но это уловка, конечно. Он-то имел в виду, что мне надо тусоваться с людьми.
Я сказала, что мне наплевать, даже если я вообще больше никогда никого не увижу. Что такого хорошего сделало мне человечество?
Он нахмурился – то есть характерно исказил видимые мне черты. Я уже знала, как Эразм выражает неодобрение.
– Это энтропический разговор, Карлотта. Если честно, я очень о тебе беспокоюсь.
– Да что со мной может приключиться? – Здесь, на пляже, где ничего не происходит, подумала я, но говорить этого не стала.
– Ты можешь сойти с ума. Погрузиться в отчаяние. Хуже того – умереть.
– Умереть? А я думала, мы теперь все бессмертные.
– Это кто тебе сказал? Конечно, если говорить с материальной точки зрения, то ты больше не живешь. Ты – метастабильный вложенный цикл, внедренный в коллективное мышление Флота. Но смертно все, Карлотта. И все может умереть.
Я не могла скончаться от болезни или свалиться с обрыва, объяснил он, но мой «вложенный цикл» испытывал нечто похожее на медленную эрозию, и, если вариться в собственном соку слишком долго, процесс распада сильно ускорялся.
В общем, я целый месяц слишком много спала, плавала, а Эразм создавал еду, стоило мне проголодаться (хотя на самом деле пища была мне не нужна), смотрела мыльные оперы на экране его брюха или читала журналы про кинозвезд (также внедренные в коллективную память Флота). Никогда уже не будет свежих серий, номеров или новостей, и я чувствовала себя такой несчастной и в конце концов решила, что мой спутник прав.
– Ты плачешь во сне, – сказал он. – Тебе снятся кошмары.
– Мира больше нет. Может, я в депрессии. Думаешь, встреча с другими людьми мне поможет?
– На самом деле, – заметил Эразм, – ты просто потрясающе справляешься с одиночеством и покрепче других. Но в перспективе это тебя не спасет.
Я решила последовать его совету и нашла других выживших. Было очень интересно наблюдать за тем, что вознесенные сотворили с собой, став частью информационного потока Флота. Эразмы помогли людям со сходным мышлением найти друг друга и создать окружающую среду, которая им подходила. Такие группы часто называли себя кликами, и наиболее успешными становились те, кто имел цель. Она поддерживала в них жизнь. Пассивные группы скоро заражались равнодушием, а гедонистические быстро коллапсировали в плотные оргазмические сингулярности; но если тебя интересовал мир и ты зависал с такими же любопытными, то материалов для мысли находил предостаточно.
В конечном итоге ни одна из клик мне не подошла. О, я, разумеется, завела друзей, кое-чему научилась. Например, как получить доступ к архивным данным Флота. Если ты все делал правильно, то мог подумать о предмете, как будто в «Гугл» залезал, и вся нужная информация тут же появлялась у тебя в голове, словно всегда там находилась. Правда, тут существовала большая опасность: стоило увлечься или проявить излишнее рвение – и можно было затеряться в перегрузке: развивалась настолько огромная и всеохватывающая память, что личность исчезала в ее нескончаемом потоке. Когда такое случалось, смотреть на это было страшно. Какое-то время я зависала с кликой, исследовавшей историю нечеловеческих цивилизаций, которые Флот вознес много эр назад… пока лидер группы, иорданский студент по имени Нури, не нырнул слишком глубоко и буквально не развеялся туманом. На его лице появилось это особенное выражение повышенной концентрации, а несколько секунд спустя тело превратилось в воздушный вихрь, а потом испарилось, как утренняя дымка в солнечном свете. Меня тогда затрясло. А ведь Нури мне нравился – я тосковала, когда он пропал.
Но общими усилиями мы умудрились узнать немало интересного. (Думаю, Эразмы нам бы и так все сказали, но мы просто не знали, как правильно спрашивать.) Например, хотя все виды после вознесения могли умереть – и умирали, превращаясь в дымку, как несчастный Нури, – было и несколько реальных долгожителей. Я имею в виду индивидуумов, переживших своих сородичей и сумевших сохранить чувство идентичности в гиперсложном разуме Флота.
Мы спросили Эразмов, можно ли встретиться с этими созданиями.
Те ответили, что нет, это невозможно. Старейшины, как назвали их Эразмы, существовали в другом временном ритме. Так и уцелели: устранившись из течения реального времени.
Как оказалось, внутри Флота не было необходимости жить последовательно, от одной секунды к другой. Ты мог попросить отключить тебя на день или на неделю, а потом снова включить. Момент активного восприятия назывался саккадой, и ты мог расположить их как угодно друг от друга. Хочешь прожить тысячу лет? Легко, просто надо выбрать по одной секунде из каждого проходящего миллиона секунд. Конечно, субъективно все прошедшее тысячелетие как таковое не ощутишь, но оно пройдет, а возраст на тебе не скажется. Примерно так старейшины и поступали.
И мы тоже так можем, сказал Эразм, если захотим. Но у всего есть цена. Хроноскольжение могло унести в непостижимо далекое будущее, которое никто предвидеть не мог. На нас постоянно нападал Невидимый враг, и Флот мог потерять целостность, и на стабильность виртов ему бы не хватило сил. В таком случае долгой жизни не получится, а мы невольно совершим самоубийство.
– Так ты никуда не идешь, – подытожил Эразм. – По сути, просто быстро бежишь на месте. Если честно, я бы не рекомендовал.
– А я разве просила у тебя совета? В смысле, ну кто ты такой? Всего лишь крохотный фрагмент Флота, которому приказали присматривать за Карлоттой Будэн. Кибернетическая нянька.
Клянусь, он обиделся. И я услышала боль в его голосе.
Поделиться книгой: