По следам фальшивых денег (сборник)

– Греки.

– А как их зовут?

– Одного звали Спиридоном, второго Егором, а третьего – Николаем. Вы же, наверное, знаете, что у греков русские имена?

– Скорее наоборот.

– Что?

– Ничего, продолжайте, пожалуйста.

– Ну вот. Приехал Георгий Иванович в марте и прожил у нас до лета, на полном пансионе, платил исправно, лишнего себе не позволял, в общем, не жилец – находка. В конце мая уехал, и не было его недели с две. Приехал, а дней через пять позвал к себе и спрашивает, не хочу ли я на его счет в столицу прокатиться. Хотеть-то я хотела, в столице сроду не была, а только насторожилась, я ведь женщина честная. – Тут Головка несколько замялась и зарделась. – Потому-то и спросила, для какой, мол, такой надобности ему меня в столицу везти? Он объяснил, что одному путешествовать скучно, в Петербурге он никого не знает, а пробыть там придется долго – в общем, за кумпанию. Ну я и согласилась, да и батюшка был не против, езжай, говорит, Женя, развейся. Но только Георгию Иванычу я сразу сказала, что вольности никакой не допущу. Поехали, одним словом.

– А когда поехали, число не припомните?

– А сразу после Всех Святых, в понедельник, стало быть.

Кунцевич посчитал в уме.

– Восьмого?

– Может, и восьмого, не припомню уже. Значит, приехали мы в Петербург, Жорж… Георгий Иваныч взял на вокзале извозчика и повез меня по городу. Долго мы ехали. Я во время пути все глаза проглядела. Ну и красива же столица-то наша! Одесса красива, а Петербург – в сто раз краше. Тут и дворцы, и храмы, и фонтаны! Да один – лучше другого. Ехали мы ехали и наконец приехали в какой-то огромный сад. Пошли по аллее, дошли до круглой полянки, где много-много скамеек стоит. Георгий Иваныч меня на одну из этих скамеек усадил, попросил немного подождать и ушел.

– А в какой сад вы приехали, не припомните?

– Да в обыкновенный сад, с деревьями и кустами. Большой он и красивый. Там еще скульптуры везде стоят.

– А река там рядом есть?

– Да в Питере кругом одни реки, и рядом с садом была. Широкая такая река, по ней и пароход даже плыл. Вспомнила, Георгий сказал, что это летний сад. Я еще смеялась, нешто сад бывает летний или зимний? Сад он и есть сад, правда?

– Летний – это у сада название такое. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Дальше. Дальше я два часа на лавке просидела! Сначала интересно было, дам все разглядывала, наряды ихние, а потом скучно стало. Тут ко мне офицер какой-то подсел, стал комплименты говорить, такой интересный, надо сказать, мужчина. Звал меня в аквариум какой-то. Я ему говорю, милостивый государь, да я на своем веку рыбы столько повидала, что она ни в один аквариум не поместится. Он давай смеяться. Обиделась я на него, отвернулась, уже хотела заплакать… Хорошо, тут Георгий… Иваныч пришел. Дал мне руку, вывел на набережную, извозчика кликнул, и мы опять поехали. Приехали снова на вокзал. Тут нас Егорка со Спиридоном встретили. Я еще удивилась, мол, чегой-то они тут делают. С собой у них были такие большие корзины. Они их в нашу пролетку положили. Георгий Иванович сошел с нее, а мне говорит: «Езжай, Женя, в багажное отделение и сдай эти вещи в багаж на поезд до Одессы». Я не соглашалась, боялась. Но Георгий меня успокоил да извозчику дал полтинник и все ему подробно приказал. Оказалось, сдавать вещи совсем не страшно. Извозчик меня к багажному отделению привез, носильщика крикнул, со мной пошел, все служителю за меня разъяснил, мне только осталось расплатиться да квитанцию получить.

– А сам Георгий Иванович не мог вещи в багаж сдать? Зачем вас посылал?

– Я не знаю. Я сама удивилась. Я у него спрашивала, а он в ответ одно твердил: «Так надо, Женя, так надо». Ну вот. Сдала я вещи, села опять на извозчика, что меня привез, и вернулись мы на то место, где Георгия Ивановича с Егоркой и Спиридоном оставили. Только Георгий Иванович был уже один. Он этого извозчика отпустил, взял меня под руку, и прошли мы с ним по улице. Шли правда недолго – только до угла. Там он другого извозчика крикнул и подрядил его до вокзала. Только не до того, на который мы приехали и на который вещи отвозили, а до другого. Приехали мы на тот вокзал, сели в поезд и поехали в город Таганрог. Я когда увидела, что мы из столицы уезжаем, так на Георгия Ивановича осерчала! Мы два дня до столицы ехали, а глядела я на нее полчаса, да и то из экипажа. Да еще в саду одну он меня бросил… Полдороги с ним не разговаривала.

– Прощения просил?

– Просил, только я не прощала, пока…

– Пока подарок не сделал? Верно? Какой подарок? Ну?

– Колечко с камушком. Вот это. – Женя протянула руку.

Кунцевич посмотрел на кольцо, встал, подошел к двери и велел дежурившему у нее городовому позвать Соломона.

Приказчик не замедлил явиться и уверенно опознал кольцо как одно из похищенных у его хозяина.

Головко рассказывала еще около часу: как они приехали в Таганрог, как поселились в какой-то квартире, как через день встретили там Егора и Спиридона, как Георгий с ними уехал в Ростов и больше не возвращался, как она опять на него обиделась, как он наконец вернулся и как они поехали домой в Одессу.

– Когда приехали, он жить к нам не пошел, где-то в другом месте поселился.

– Ну а много у него было бриллиантов?

– Ничего не видела. Пока вы сегодня под бочкой коробку не нашли, никаких бриллиантов не видела.

– Евгения! Как вас, кстати, по отчеству?

– Алексеевы мы.

– Евгения Алексеевна! Вас же три приказчика узнали. Зачем скрывать то, что уже открыто?

Головко заплакала.

– Каюсь, ваше благородие. Батюшка велел мне эти вещи по ломбардам разнести да заложить. Но то, что они Георгия Иваныча, я не знала. Батюшка сказал, что он их за долги получил.

Взяв у писца протокол допроса, Кунцевич его внимательно прочитал, заставил прочитать Головко, дал ей расписаться и велел отвести в камеру. Поскольку в полицейском доме женской камеры не было, плачущую навзрыд вдову сразу повезли в тюремный замок.

* * *

На следующий день в 9 утра Кунцевич вышел из гостиницы, взял извозчика и проехал по Греческой до Александровской. Здесь в угловом доме помещался одесский адресный стол.

– Как вы говорите, Карабас? – Начальник адресного стола Попов был сама любезность.

– Да, Карабас.

– Пожалуйте сюда. – Начальник подвел посетителя к дубовым шкафам со множеством выдвижных ящиков. – Вот-с, ввел недавно карточную систему. Намного, знаете ли, удобнее прежней дуговой. Поиск нужного листка занимает считаные минуты. Извольте убедиться. – Попов открыл нужный ящик и сноровисто стал перебирать небольшие картонные листки. – Так-с: Карабанов, Карабариди, Карабасси, Карабастов. Карабаса нету.

– Как нет, не может быть!

– Извольте сами взглянуть. – Начальник паспортного стола вытащил из шкафа ящик с адресными листками и поставил его на стол. Видите – Карабариди, а потом сразу – Карабасси. Никакого Карабаса![12]

Кунцевич повернул ящик к себе и, выхватив нужную карточку, прочел вслух:

– Карабасси, Георгий Иванович, пятьдесят один год, греческий подданный, прописан в гостинице «Одесса». А говорите, нет! Благодарю. – Кунцевич переписал все данные Карабасси в свой блокнот. – Надо же, прописан в соседнем с полицейским управлением доме! Честь имею.

В сыскном его уже ждал Донской. Оказывается, что в девять часов утра к Каравье явился старик лет шестидесяти. Донской узнал его сразу – это был хорошо известный всей одесской сыскной скупщик краденого по кличке Симка, а по фамилии Перельман. Оставив в квартире Каравьи городового, Донской поволок Симку в сыскную. У Перельмана незамедлительно был произведен обыск. Несмотря на то что у старика ничего найдено не было, Кунцевич принял решение его арестовать. Как и положено «ивану», Перельман молчал. Выписав постановление и поручив Донскому проверить гостиницу «Одесса», Кунцевич пошел к полицмейстеру.

– А, господин коллежский асессор, прошу, присаживайтесь. – Полицмейстер встретил его довольно прохладно.

– Благодарю. – Кунцевич опустился на стул. – У меня будет к вам просьба, Евлампий Владимирович.

– Просьба? Просить вы горазды, а вот обещанное исполнять… – Полицмейстер многозначительно замолчал.

– Вы про Львовского? Обстоятельства несколько изменились, ваше высокоблагородие. Отпустить я его смогу только после того, как переловлю всю шайку. Более того, считаю, что его заточение в данный момент отвечает его же интересам.

– Это как же?

– Расследование показало, что к краже бриллиантов причастна целая группа завзятых уголовных, большая часть которых пока находится на свободе. А у таких громил в головах самые разные мысли кружиться могут. А ну как задумают свидетелей устранять?

Полицмейстер вытаращил глаза.

– Вы думаете, до этого может дойти? – с испугом поинтересовался он.

– Не исключаю. И чтобы ускорить розыск, мне необходимо ваше полное содействие.

– Всегда можете рассчитывать!

– Благодарю вас. Прикажите тогда, пожалуйста, разрешить мне беспрепятственно пользоваться полицейским телеграфом. Уж очень накладно выходит слать телеграммы частным порядком. Даю вам честное слово, что все депеши буду отправлять только в служебных интересах.

– Конечно, конечно. Пользуйтесь в любое время. Я незамедлительно дам соответствующие указания.

– Еще раз благодарю. Телеграф мне нужен прямо сейчас.

Через пять минут Кунцевич диктовал телеграмму Маршалку: «Проверьте адресном столе Георгий Карабасси зпт 51 год зпт установите где жил зпт когда и кем приехал тчк ответ телеграфом тчк Кунцевич».

Отбив телеграмму, коллежский асессор отправился на Большой Фонтан, в тюремный замок к Головко.

Молодая вдова за неполные сутки, проведенные в неволе, как-то сразу постарела и подурнела. Ее платье и прическа находились в полном беспорядке, было видно, что сегодня она не умывалась.

– Евгения Алексеевна, почему вы мне всей правды не рассказываете?

– Я и так вам очень много рассказала. А теперь жалею. Я вам всю душу выложила, а вы меня в тюрьму, – укоризненно сказала женщина, а потом заплакала.

– Ну, ну, ну! Будет, будет, Евгения Алексеевна. – Кунцевич подошел к арестованной и обнял ее за плечи. Головко не отстранилась. – Вы меня поймите, освободить вас немедленно не в моей власти. Но сократить срок вашего пребывания за решеткой мне под силу. Но только в том случае, если вы мне станете помогать. Чем быстрее я закончу дознание в Одессе, тем быстрее я передам его следователю, который, я в этом просто не сомневаюсь, сразу же вас освободит. Расскажите мне про Симку.

– Что вам рассказывать, коли вы все сами знаете? – недоверчиво спросила Головко.

– Когда он к вам последний раз приходил?

– Дня через два после того, как мы из Таганрога приехали. – Она шмыгнула носом. – Он вообще батюшкин давний знакомец. Посидели, погуляли малость, меня мадеркой угощали, сами водочку пили. Потом Георгий Иваныч мне велели спать идти. Только я спать не легла, под дверью слушала.

– Ну и что услышала?

– Эх, ваше благородие, скажу как на духу. Симке они разных колец и серег продали. На двадцать тыщ сговорились! А мне, за всю мою службу, – колечко пятидесятирублевое. – Вдова опять зарыдала.

* * *

Когда Мечислав Николаевич вернулся в сыскное, то увидел, что Донской уже выполнил его поручение.

– Портье в «Одессе» у меня знакомый, я все у него узнал. Прописался грек у них восемнадцатого июня, портье божился, что вид[13] у него настоящий. Гостей грек принимал мало, приезжала к нему какая-то дама, да еще приходил Симка, а боле никого не было. А сегодня мой знакомец по требованию грека мальчика-коридорного за билетами в контору Добровольного флота посылал. Двадцать первого июля Карабасси отплывает в Константинополь. Пароход «Цесаревич Георгий» отходит в десять утра. Каюта первого класса.

– Вот оно что! – присвистнул Кунцевич. – Петр Егорыч, возвращайся в «Одессу», снимай там номер. Только оденься поприличней. Есть у тебя костюм хороший?

– Найдем.

– Прикажи коридорному, чтобы он о всех посетителях Георгия Ивановича тебе сообщал. А ты так действуй: как узнаешь, что у грека гость, – сейчас вниз. Как только гость уйдет – ты за ним. Если на извозчике уедет – запоминай номер, потом будем его расспрашивать, если пешком пойдет – мальчишку вслед пошли, найди там посмышленее.

– У меня агент есть один – реалист, книжек про Шерлока Хольмса и Лекока начитался, горит желанием преступников ловить, может его привлечь?

– Отлично, привлекай.

– Деньжата понадобятся.

– Вот тебе две красненьких, хватит?

– Должно хватить.

* * *

До двадцать первого к греку так никто и не зашел.

В день отхода «Цесаревича» в османскую столицу Кунцевич с Донским, Соломоном и двумя городовыми приехали в порт в половине девятого. Показав капитану свою карточку, коллежский асессор попросил его сообщить, когда Карабасси устроится в своей каюте. Грек прибыл на пароход за час до отхода. Выждав десять минут, Кунцевич и его спутники, вместе с капитаном зашли к Карабасси. В просторной каюте первого класса сразу сделалось тесно. Увидев непрошеных гостей, грек и бровью не повел, а услышав о цели нежданного визита, стал ругаться и угрожать.

Обыск дал блестящие результаты: в двойном дне чемодана было обнаружено множество бриллиантовых вещей, за подкладкой жилета пассажира – пять крупных бриллиантов, «петруша»[14] и квитанция батумского порта о принятии багажа, состоящего из одного чемодана. Кроме этого, в подушках дивана нашли дамскую перчатку, набитую кольцами, серьгами и брошками. Соломон вздыхал, охал, благодарил Кунцевича, Донского, капитана и даже городовых, затем сел за столик и стал внимательно сличать изъятые драгоценности с описью похищенного. Закончив свое занятие, ювелирный приказчик заметно погрустнел:

– Здесь всего тысяч на двадцать.

– Так мало? – удивился Кунцевич.

– Видите ли, ваше высокоблагородие, все эти вещи – ординарные, бриллианты в них некрупные, а наи-более ценных изделий здесь нет.

Составив протокол, Донской надел на запястья грека малые ручные связки и повел его к выходу.

Кунцевич взял сверток с драгоценностями и, приказав городовым забрать личные вещи задержанного, пошел следом за Донским.

В сыскной он составил телеграмму на имя батумского полицмейстера и, отправив Донского на телеграф, прошел в кабинет, где сидел Карабасси.

– Здравствуйте, Георгий Иванович!

– Уже здоровались.

– Ну лишний раз здоровья пожелать никогда не повредит. Кстати, поклон вам от Антонины Ермолаевны.

– Какой такой Антонины Ермолаевна? Не имею чести.

– Вот те раз! А госпожа Лучина мне сказала: как Георгия Ивановича в Одессе встретите, так передавайте от меня нижайший поклон и летучий поцелуй. Она вам поклоны шлет и поцелуи, а вы «не имею чести». Так нельзя-с с дамой.

– Послушай, вы что, надо мной издеваться? Какой Антонина Ермолаевна, какой летучий поцелуй? Я на вас жаловаться буду!

– Жаловаться? На меня? Помилуйте, чего же я вам плохого сделал? Поклон от дамы передал?