Помоги проекту - поделись книгой:
– А что эта певичка, не показалась вам подозрительной? Может, ее тоже стоило арестовать?
– Помилуйте! За что? Подарил ей любовник драгоценности, что же теперь, за это арестовывать? Эдак мы бы с вами всех певиц переарестовали!
– Хорошо-с. А ювелиров в Ростове вы всех проверили?
– Всех, кто был в городе.
– Кого-то не было?
– Некоторые на ярмарку уже уехали, когда я в город прибыл.
Гордон аж подпрыгнул:
– Боже мой! Как же я сразу не догадался! Ярмарка! Нижний Новгород! Именно там они и будут продавать мои бриллианты!
– Владимир Алексеевич, местная полиция извещена, и, если бы на ярмарке были проданы ваши бриллианты, нам бы уже сообщили.
– Сообщили бы! Вам сообщили только про Ростов! Нашелся один честный человек. А между тем в Одессе моими бриллиантами торговали во всех лавках. Да и в Ростове тоже! Нет, надо ехать в Нижний!
Кунцевич взял официальный тон:
– В Нижний ехать не считаю целесообразным. Разорваться я не могу, а шансов найти ваши бриллианты больше здесь. В настоящее время я жду ответа на мою телеграмму в Константинополь. Туда отправились двое предполагаемых участников кражи, их вот-вот должны арестовать и доставить обратно, в Одессу. Кроме того, у Карабасси была изъята переписка. Адресант его находится в Константинополе. Сейчас письма переводят…
Гордон набрал в легкие воздуха, уже открыл рот, но тут вспомнил, что перед ним не его приказчик, а чиновник полиции, имеющий штаб-офицерский чин, и кричать передумал.
– Хорошо-с. В Нижний я поеду сам. А вы заканчивайте здесь. Переводите, встречайте этого Халитопуло, или как его там. Как вы думаете, Филиппов сможет выделить мне способного агента?
– Не знаю, вы у самого Владимира Гавриловича спросите.
Расстались ювелир и сыщик холодно.
«Петербургская газета» от 28 июля 1908 года. «К находке бриллиантов Гордона»:
«По сведениям, полученным из Нижнего Новгорода, обыск в ювелирном магазине Когеджиева, торгующем на ярмарке, привлек к обнаружению девяти бриллиантовых вещей, принадлежащих Гордону и составляющих стоимость в 7000 руб. Прибывший сюда агент петербургской сыскной полиции отобрал бриллианты при содействии нижегородской полиции. Приведенным дознанием установлено лицо, у которого бриллианты приобретены. Производится осмотр драгоценных вещей в других магазинах ярмарки. Задержан один перекупщик бриллиантов, подозреваемый в сношениях с ворами».
«Петербургская газета» от 10 августа 1908 года:
«К прис. пов. Г. П. Цургозену явился ростовский-на-дону купец X. П. Кечеджиев и, предъявив ему несколько номеров газет, где он под фамилией «Когеджиева» фигурирует в качестве одного из похитителей бриллиантов из магазина Гордона, рассказал следующую историю:
– В Нижнем Новгороде, на ярмарке я торгую коврами и драгоценными изделиями. Бриллиантов на ярмарку я захватил с собою немного, тысяч на тридцать, не больше… 27 июля ко мне в магазин явился неизвестный мне господин, просивший показать ему невыделанные бриллианты. Покупатель показался мне странным, он очень нервничал и торопил меня, прося выложить на прилавок все бриллианты, какие у меня есть. Я подал посетителю коробку с девятью бриллиантами. Едва он открыл коробку, как с криком «Это мои бриллианты!» выбежал из магазина.
Через минуту он вернулся в сопровождении другого человека. Тут они оба представились. Первый оказался петербургским торговцем Гордоном, второй – агентом сыскной полиции.
По требованию Гордона был составлен протокол, а бриллианты арестованы, несмотря на мои возражения, что моя фирма пользуется в Ростове почетной известностью и что я крадеными вещами не торгую, а уж тем меньше не принадлежу к числу похитителей бриллиантов у Гордона.
Гордон во время составления протокола кричал, что я не знаю цены бриллиантов и продаю их вдвое дешевле рыночной стоимости!
Между тем, – закончил Кечеджиев, – все девять бриллиантов приобретены были мною еще в мае и ноябре прошлого года от ростовского антрепренера Чарахгианца, получившего в свой бенефис от публики и от артистов несколько ценных подношений.
Кечеджиев предъявил г. Цургозену свои торговые книги, в которых своевременно была записана эта покупка.
Немедленно же было сделано соответствующее заявление судебному следователю 27-го участка г. С. – Петербурга, производящему следствие по делу о похищении бриллиантов у Гордона, указаны в качестве свидетелей антрепренер Чарахгианц и другие лица.
Гордон и те газеты, которые назвали купца Качеджиева грабителем, будут привлечены к ответственности за клевету.
Может быть, все-таки г. Качеджиев сменит гнев на милость и оставит в покое как Гордона, так и газеты.
Газеты описывали только случай.
А г. Гордон просто доказал, что не годится в Шерлоки Хольмсы. Обвинение же в клевете человека, который и так подавлен горем, едва ли может доставить нижегородскому купцу слишком большое удовлетворение».
Вечером 24 июля пришел ответ из Константинополя:
«На ваше требование аресте (прочитав эти слова, градоначальник аж подпрыгнул: «Какое требование! Мы ничего не требовали, мы покорнейше просили!») Спиридона Халитопуло и Евангулы Янко сообщаем, что при содействии турецкой полиции арестована Евангула Янко тчк Спиридон Халитопуло среди пассажиров парохода Царь не значится тчк Евангула Янко будет препровождена Одессу пароходе Добровольного флота Одесса который выходит из порта Константинополь 26 сего июля тчк третий драгоман надворный советник Столица».
25 июля в номер Кунцевича явился грек-переводчик. В руках он держал коленкоровую папку, из которой достал стопку исписанных каллиграфическим секретарским почерком листков с переводом, к каждому из которых скрепкой был прикреплен оригинал.
Выдав служителю Фемиды синенькую, Кунцевич начал разбирать переписку. Через полчаса он быстро оделся и помчался к градоначальнику.
– Ваше превосходительство! Позвольте отправить его высокопревосходительству действительному тайному советнику Зиновьеву еще одну телеграмму?
– Господи, Кунцевич! Какую такую телеграмму? Вы что, хотите из его высокопревосходительства сыщика сделать? Хотите, чтобы он вместо вас жуликов ловил?
– Никак нет-с. Я бы его высокопревосходительство и вовсе не беспокоил бы, но Гордон, знаете ли. У него такие связи в столице! Потом будет кричать, что мы с вами не все сделали, что могли, чтобы его бриллианты отыскать. – Кунцевич сделал ударение на словах «мы с вами».
– Дожили! Жиды генералами командуют! – закричал градоначальник. Потом, немного успокоившись, спросил: – Чем вызвана необходимость послать телеграмму?
– Сегодня мне принесли перевод переписки Карабасси. Там есть одно любопытное письмецо из Константинополя. Пишет Карабасси адвокат по фамилии Ставридис. Он сообщает, что принял на себя защиту некоего известного Карабасси человека, арестованного по обвинению в контрабанде. И просит денег на уплату штрафа, на гонорар и «на улаживание различных формальностей». Это письмо датировано четырнадцатым июля. Следующей в пачке изъятых у Карабасси бумаг идет квитанция от пятнадцатого июля на перевод из Одесского в Константинопольское отделение Лионского кредита восемь тысяч франков на имя Ставридиса. Перевод сделан Карабасси. Вот я и хотел узнать, не арестовывался ли турецкой полицией, таможней или пограничной стражей господин Фекас. А если арестовывался, то за какую такую контрабанду?
Три следующих дня Кунцевич провел, допрашивая задержанных. Однако ничего нового узнать не удалось. Греки свои показания не меняли и по-прежнему участие в краже отрицали, Головко также ничего нового не говорила. Из бесед с ней Кунцевич понял, что дамочка не так проста, как кажется. Признательные показания она давала, только будучи припертой к стенке, но всех секретов рассказывать не спешила. Перельман после недельного молчания начал возмущаться незаконным задержанием и написал жалобы прокурору, градоначальнику и даже на высочайшее имя. Видимо, сработала тюремная почта и Симка узнал, что против него ничего серьезного нет.
Немного поколебавшись, Кунцевич все-таки освободил Урицкого и Львовского, взяв с них подписки о неотлучке с места жительства. Ювелир тут же накатал на столичного сыщика жалобу, которую, впрочем, градоначальник оставил без последствий.
Задержанные греки числились за сыскной и поэтому сидели в арестантских помещениях при полиции. Сразу же после водворения их в камеры Кунцевич настоятельно попросил смотрителя арестантских никого к задержанным не пускать и сообщать ему о всех пытавшихся их посетить. Смотритель замялся.
– Поймите меня правильно, ваше высокоблагородие… Когда я на службе буду – муха без моего разрешения к грекам не пролетит! А вот когда домой уйду… Сами знаете, какое городовые жалованье получают. Они при арестантских от участков в очередь дежурят, люди постоянно меняются. А кто из них без греха? Сунут ему рубль-целковый или зелененькую, он и растает. Пустить-то, конечно, не пустит, все-таки к арестантским человека надо через все управление полиции провести, а вот передать чего, так обязательно передаст. Не услежу.
– Хорошо-с. Тогда сделаем по-другому. Объявите своим городовым следующее: пусть берут мзду безбоязненно, пусть передают, что попросят, только после этого – вам докладывают. При этом письма, если таковые будут, пусть читают и содержимое запоминают, а лучше переписывают. Сделаете?
– Все усилия приложу.
– Ну вот и хорошо.
«Одесса» вошла в порт 29 июля в 7 часов вечера. Кунцевич наблюдал за ее прибытием в бинокль, сидя на лавочке на Приморском бульваре. Увидев пароход, он поднялся и не спеша пошел к фуникулеру.
Донской с городовым и тюремной каретой были уже на пирсе.
Янко сошла с парохода, гордо подняв голову. Расписавшись в бумагах сопровождавшего ее турецкого каваса, который ни слова не понимал по-русски, и, велев Донскому везти арестованную в тюрьму, Кунцевич пошел к капитану. Тот, сославшись на занятость и тысячу раз извинившись, передал сыщика в руки своего старшего помощника. Последний явился с объемным сверт-ком из рогожи.
– Пятенко Владимир Константинович, – представился помощник.
– Очень приятно. Кунцевич Мечислав Николаевич, чиновник для поручений столичной сыскной полиции. Ну как дамочка вела себя, хлопот не доставила?
– Только в самом начале. Поскольку от нашего посольства барышню никто не сопровождал, я за ней приглядывать поручил одному матросу, на турецкого каваса надежды-то мало. И вот, когда мы уже отходить собирались, подходит ко мне этот матрос и докладывает: «Только что, – говорит, – купила арестантка у какого-то грека целую корзину винограда». А надо вам сказать, что в стамбульском порту греки эти на яликах всегда около пароходов вертятся, дрянь всякую продают втридорога. Матросик мой взялся корзину до каюты доставить. Только уж больно большой она ему показалась, больно много там винограда было, не съесть его барыне за всю дорогу. Удивился он, пригляделся и увидел, что под виноградом что-то спрятано. Он виду не подал, корзину в каюту отнес и сразу мне доложил, а я – капитану. Тот велел корзину досмотреть. Как тут мадам возмущаться начала! Куда только жаловаться не грозилась. Но мы все равно корзину досмотрели и вот что там нашли, извольте посмотреть. – Помощник капитана развернул сверток. Там оказался полный набор мужской одежды: пиджак, брюки, жилет, манишка, туфли и даже фуражка.
– Мы после Константинополя в Константу заходили, так она, видимо, хотела переодеться и сбежать в толпе с пассажирами. Как мы это увидели, так от греха подальше заперли мадам в каюте и не выпускали до самой Одессы, авось путь недалекий.
Допрос Янко Кунцевич решил отложить до утра – пусть посидит в камере, ночь в тюрьме иногда очень хорошо память освежает.
В гостинице его ждал запечатанный конверт с телеграммой из Турции и сопроводительной запиской градоначальника.
Коллежский асессор развернул бланк и прочитал:
«Его превосходительству одесскому генерал-губернатору и градоначальнику города Одессы Генерального штаба генерал-майору Толмачеву тчк Ваше превосходительство зпт на вашу телеграмму от 25 сего июля сообщаю зпт что турецкой полицией 11 сего июля был задержан греческий подданный Николай Фекас зпт за контрабанду ювелирных изделий на сумму 32000 франков тчк 17 июля адвокатом Фекаса был уплачен штраф и таможенный сбор за провоз указанных ценностей зпт после чего Фекас был отпущен на свободу зпт а все изъятое ему было возвращено тчк настоящее местонахождения Фекаса нам не известно тчк пользуясь случаем выражаю вам свое глубочайшее почтение и преданность тчк третий драгоман миссии его императорского величества в Турции Столица».
Закончив чтение, Кунцевич телефонировал в контору Добрфлота и узнал, что ближайший пароход в Константинополь – «Цесаревич Георгий» отбывает завтра в 10 часов утра.
– Будьте любезны, – обратился коллежский асессор к портье, – приобретите мне два билета, один в первый класс, другой во второй. Я завтра съезжаю, прошу вас к восьми часам подготовить счет. Если ко мне кто придет, скажите, что я в полицейском управлении. Да, и пошлите кого-нибудь вот по этому адресу. Там проживает некто Соломон Равикович, попросите его прибыть сегодня ко мне, часам эдак к одиннадцати. И еще одна просьба у меня будет к вам лично… впрочем, здесь не-удобно. Вы в котором часу сменяетесь?
– В десять вечера.
– Тогда после десяти прошу покорнейше ко мне заглянуть.
Черкасова он застал изучающим бумаги. Вид у начальника одесской сыскной был усталый, кончики усов висели, под глазами синели круги.
– Добрый вечер, Андрей Яковлевич.
– Здравствуйте, ваше высокоблагородие. Чему обязан?
– Да вот опять пришел просить вас о помощи. Не отпустите Донского на недельку-две в Турцию?
– Одного?
– Зачем одного, со мной.
– Ну что же с вами прикажете делать? Отпущу. Только у нас на командировку денег нет.
– Гордон оплатит. Я сейчас к градоначальнику, выправляю Донскому заграничный паспорт, а вы его предупредите, пожалуйста, чтобы он завтра в порт в половине девятого утра явился. Я тут бумаги подготовил об этапировании всех задержанных в Санкт-Петербург. Туда же надо направить и изъятые бриллианты. Опись изъятого у Равиковича – гордоновского приказчика. Завтра утром он к вам придет, проведите, пожалуйста, сверку изъятых вещей и опечатайте их в его присутствии. Я только что говорил с полицмейстером, он выделит двоих городовых, а вас я попрошу выделить помощника пристава, который и повезет бриллианты в столицу для передачи судебному следователю. И найдите, пожалуйста, непьющего. Если будет время, поговорите перед этапом с Янкой, я ее так и не успел допросить. Вдруг чего важное скажет. И еще: я тут со смотрителем арестантской договорился…
Устав уголовного судопроизводства разрешал производить изъятие и осмотр почтовой корреспонденции только судебным следователям, причем исключительно с разрешения окружного суда и только у тех лиц, в отношении которых уже было вынесено постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Для соблюдения всех этих формальностей Кунцевичу надо было доставить Карабасси в столицу, передать его Середе, дождаться, пока следователь предъявит греку обвинение и получит разрешение суда, и только потом ехать на одесский почтамт. Всего этого делать было некогда. Поэтому, когда в его номер ровно в 10 часов вечера робко постучал дневной портье, он радушно пригласил его к себе, угостил коньяком, вручил четвертной билет и изложил свою необременительную просьбу: не говорить почтальону до поры до времени, что Карабасси из гостиницы выбыл, незаметно читать все приходящие на имя грека письма и телеграммы, переписывать их содержимое и отправлять в русское посольство в Турции на его, Кунцевича, имя. Коллежский асессор вытребовал самовар и наглядно показал портье, как надо держать конверт над паром, чтобы манипуляции с письмом остались никем не замеченными. После возвращения он пообещал портье еще одну четвертную. Поколебавшись и вытребовав десятку на почтовые расходы, портье согласился.
В одиннадцать пришел Соломон. Оказалось, что на дальнейшие розыски Гордон оставил всего пятьсот рублей. Забрав деньги и выдав приказчику пятьдесят рублей в качестве награды за посредничество, Кунцевич попрощался с ним и обещал непременно навестить в Петербурге.
Собрав чемодан, он выпил рюмку коньяку и лег спать. Завтра надо было рано вставать.
Завтракал Кунцевич за одним столом с капитаном.
– Изволили уже бывать в Истамбуле?
– Нет, не бывал. Всю Европу объездил, а до Турции ни разу не добирался. Сознаюсь вам откровенно, мои исторические познания вообще не особенно глубоки, а в отношении Турции – и тем более. Где-то в закоулках памяти мерещится мне щит Олега, Ая-София, пара вселенских соборов, и если прибавить еще гаремы, фески и халву, то этим и исчерпывается мое представление о Царьграде.
– Тогда позвольте предложить вам путеводитель по столице Османской империи. Прекрасно изданная книга, с иллюстрациями, очень много полезных сведений содержит. Нам идти более суток, досконально, конечно, город не изучите, но кой-какое представление о нем иметь будете.
– Покорнейше благодарю!
– Тогда я после завтрака пришлю вам книгу с матросом. И еще: сейчас в Османской империи революция, под давлением так называемых младотурков султан был вынужден восстановить конституцию. В высших сферах идут значительные перемены. На улицах – митинги и манифестации. Словом, как у нас в тысяча девятьсот пятом. Имейте это в виду.
В каюте Кунцевич открыл книжку и углубился в чтение.
К обеду он уже знал, что за одну лиру дают восемь с половиной рублей, что в европейском квартале Константинополя, Пере, тебя поймут, если ты будешь говорить по-французски, и что греческое население города весьма обширно и занимается в основном торговлей.
В 12 часов 1 августа 1908 года «Цесаревич Георгий» вошел в Золотой Рог. Бухта представляла собой вдавшийся верст на семь в сушу залив, настолько глубокий, что пароход смог причалить к самому берегу. Выйдя на набережную, чиновник и надзиратель отдали свои паспорта турку в мундире и феске, сидящему в сарае таможни, и, пройдя таможенный и пограничный конт-роль, очутились в Галате.
По пыльной и ухабистой набережной, заставленной с одной стороны железными боками пароходов с разноцветными знаками на трубах, а с другой – сплошными кофейнями, непрерывно текли навстречу друг другу потоки разноязычного народа: невозмутимые персы, рослые негры, турчанки с закрытыми лицами, юркие греки, арабы, индусы, католические монахи, матросы всех наций, нищие, шарманщики, бухарские дервиши.
Галата оглушила уличным шумом и запахами дешевой местной пищи, доносившимися из малопривлекательных заведений. Хозяева табачных лавок, мясники, булочники, торговцы фруктами, рыбой, конфектами кричали, расхваливая свой товар, там и сям шел отчаянный торг, раздавались крики и брань. Торговали повсюду, не только в лавках, но и прямо на улицах.
«Вот она, Азия», – подумал Кунцевич.
Он знал из путеводителя, что до Перы – европейской части города, где находилось русское посольство, из Галаты проще и быстрее всего добраться по подземной гидравлической железной дороге.
Не без труда найдя станцию, сыщики сели в вагон то ли трамвая, то ли поезда. Раздался оглушительный свисток, и поезд, стремительно набирая скорость, устремился в гору. После несколько минут потемок вагон выскочил на свет божий, и они увидели, что из Азии переместились в Европу и оказались в каком-то французском или итальянском городке. Немного поплутав по узким и кривым, но чистым улочкам, руководствуясь указаниями прохожих, которые и правда в большинстве своем сносно объяснялись по-французски, россияне очутились на центральной улице квартала – Гранд-Пера. По обеим ее сторонам находились солидные, совсем европейские здания посольств, консульств и больших магазинов, церкви разных конфессий. Облик толпы изменился: преобладал европейский костюм, немало попадалось красивых француженок и гречанок. Несмотря на множество людей на улице, азиатского шума и крика большого базара слышно не было, не было и уличных торговцев. Поменяв в банке 10 рублей и получив 84 пиастра, Кунцевич кликнул извозчика и велел ехать в российское посольство.
Третий драгоман Столица вздохнул:
– Вы в такое смутное время приехали, Мечислав Николаевич, что много для вас сделать не можем. У них тут наш тысяча девятьсот пятый год происходит. Три недели назад султан конституцию восстановил, но революционэрам этого мало, они требуют все правительство поменять. Сейчас как раз идет торг между султаном и младотурками – какого чиновника в отставку отправить, какого оставить. Я дам вам письмо на имя губернатора Перы, но, боюсь, оно вам мало поможет, он на своей должности едва держится.
– Да, дело плохо, но пробовать надо, не возвращаться же мне прямо сейчас назад. За письмо большое спасибо. У меня к вам будет еще одна просьба: вы мне телеграфировали, что Фекаса турки держали под арестом. У нас и в Европе арестованных фотографируют, может быть, и в Турции существует такая практика? Нельзя ли это узнать и, если фотографирование проводилось, раздобыть его карточку?
Поделиться книгой: