Помоги проекту - поделись книгой:
Нисходивший сверху голос произнес следующие слова:
Слова прекратились среди общего молчания устрашенных слушателей. Однако отыскалось и несколько скептиков, потому что один из них, именно издатель газеты «Свободная критика», вскинув монокль на свой правый глаз, поднялся на трибуне репортеров и крикнул звучным голосом:
— Я боюсь, многоуважаемые ученые, не сделался ли наш институт предметом злой и глупой шутки. Я никогда не поверю, чтобы жители Марса, если даже допустить, что они существуют и действительно посылают нам известие, могли знать Италию по имени…
Оратор был остановлен внезапным исчезновением электрического света в аудитории; зал погрузился в совершенную темноту. Вслед затем из прибора, установленного в куполе, брызнули лучи света, отбросившие на экран, натянутый у стены за председательским столом, какие-то иероглифические знаки. Это была депеша, пришедшая с Марса.
Ничего не было легче, как прочитать эти иероглифы. Изображение кометы говорило само за себя.
Из прибора, установленного в куполе, брызнули лучи света
Стрелка указывала на ее движение к тому небесному телу, которое для жителей Марса представляет фазы, но сияет подобно звезде. Очевидно, это — Земля, и совершенно естественно, что жители Марса изобразили ее таким образом, потому что зрение их, возникшее в среде не столь светлой, как наша, гораздо проницательнее; их глаза более чувствительны и различают фазы нашей планеты, тем более, что атмосфера их разреженнее и прозрачнее нашей (и для нас фазы Венеры находятся как раз на пределе видимости простым глазом). Затем мы видим шар Марса с той стороны, где на нем Песочное море, эта самая характеристическая фигура в географии четвертой планеты; линия, проведенная через нее, показывает, что комета несется почти вдвое быстрее, чем Марс по своему пути около Солнца. Огненные языки указывают на преобразование движения в теплоту. Северное сияние и сопровождающие его молнии означают дальнейшее преобразование в электричество и магнитную силу. Наконец, мы узнаем здесь сапог Италии, без сомнения хорошо видный с Марса. Рисунок, очевидно, указывает на точку, которой по вычислениям астрономов Марса грозит наибольшая опасность вследствие столкновения с одной из наиболее угрожающих составных частей кометного ядра, и в то же время четыре стрелки, выходящие из этой точки по направлению четырех стран света, по-видимому дают совет удалиться всем из угрожаемой местности.
Подлинное фотофоническое сообщение жителей Марса было гораздо длиннее и подробнее. Таких известий гауризанкарские астрономы получили уже несколько и пришли к заключению, что они исходят из некоторого очень важного центра научной деятельности, находящегося в экваториальной полосе четвертой планеты, недалеко от Меридианного залива наших карт Марса. Последнее из таких известий было самым важным и заключалось в том, что можно было выразить вкратце вышеприведенными словами. Остальная часть депеши не была передана в Париж, так как понять ее было труднее, и в верности истолкования ее еще не были уверены.
Депеша, пришедшая с Марса
Председатель позвонил. В самом деле, необходимо было перейти к общему заключению и сделать краткий вывод из всего, что было сказано на заседании.
— Милостивые государи, — начал он, хотя беседа наша зашла уже за полночь, — но прежде чем расстаться, не лишне будет повторить в кратких словах все сообщения, сделанные во время нашего двукратного торжественного собрания здесь… Последнее сообщение с Гауризанкара не могло конечно не поразить вас. Оно показывает по-видимому, что жители Марса гораздо дальше нас продвинулись в научных познаниях, и это не представляет ничего неожиданного, потому что они гораздо старше нас, потому что для своего умственного развития они имели в распоряжении бесчисленные века. С другой стороны, мы убеждаемся, что их вычисления — в том, что касается столкновения, согласуются с нашими; но они гораздо точнее наших, потому что указывают ту точку земного шара, которая будет наиболее поражена ударом. Поэтому совету их удалиться из Италии нельзя не последовать, и я сейчас же сообщу об этом по телефону папе, который собрал там теперь всех епископов христианского мира.
К субботе можно перевезти целые миллионы людей
Итак, комета ударит в Землю, и никто еще не может сказать, что из этого последует. Но, по всей вероятности, сотрясение Земли будет лишь местным, и не повлечет за собой конца мира. Окись углерода, без сомнения, не проникнет в нижние слои воздуха, способного поддерживать наше дыхание, но нужно ждать чрезмерного развития теплоты… Что касается действительного конца мира, то из различных предположений, которые нам в настоящее время дают возможность его предсказывать, самым вероятным нужно считать последнее, которое сейчас только было изложено ученым канцлером Колумбийской академии: жизнь нашей планеты действительно держится, как на волоске, на лучах Солнца, и пока светит Солнце, человеку почти нечего бояться за свою жизнь… если только — скажу я вместе с уважаемой председательницей физического общества, если только уменьшение земной атмосферы и содержащегося в ней пара не закует земли в ледяные оковы задолго до этого. В первом случае нам остается жить еще 30 миллионов лет, а в последнем — только 10. Поэтому не будем еще отчаиваться и по возможности подождем спокойно 14-го июля. Однако, всем, кто может это сделать, я посоветовал бы провести эти несколько дней в Чикаго или отправиться еще дальше, в Сан-Франциско, в Гонолулу или Нумею. Воздушных электрических трансатлантиков довольно много, и они так хорошо приспособлены, что к субботе могут перевезти миллионы путешественников.
V. ВАТИКАНСКИЙ СОБОР
В то время как в Париже происходил предыдущий научный диспут, подобного же рода собрания устраивались в Лондоне, в Чикаго, в Петербурге, в Иокогаме, в Мельбурне, в Нью-Йорке и во всех главных городах всего света; все они, каждое по мере своих сил, старались выяснить те или другие стороны величайшего вопроса, приковавшего теперь к себе внимание всего человечества. Мы никогда не окончили бы, если бы вздумали дать отчет обо всех этих собраниях. Однако не можем пройти молчанием Ватиканское собрание, или Собор, как имевший крайнюю важность с религиозной точки зрения, подобно тому как заседания в Парижском институте были наиболее важными из всех в научном отношении.
Вселенский Собор всех епископов уже задолго до этого времени был созван Верховным первосвященником Пием XVIII для провозглашения нового догмата веры, служившего дополнением к учению о непогрешимости папы, принятому Собором 1870 года, равно как и к трем другим догматам, установленным с тех пор. На этот раз дело шло о божественности папы. Душа римского первосвященника, избранного синодом кардиналов при непосредственном внушении Святого Духа, по постановлению настоящего собора, должна рассматриваться причастной к свойствам Верховного Существа, так что всякий папа, с момента объявления его первосвященником, не только не мог уже впадать в ошибки, но и с полным правом вступал в сонм святых, непосредственно предстоящих перед престолом Божиим и разделяющих славу Всевышнего. Правда, в числе новейших «первосвященных» было не мало таких, которые смотрели на религию лишь с точки зрения ее общественного значения в деле цивилизации. Но первосвященники старой школы совершенно искренно допускали еще откровение, а последние папы были истинными образцами мудрости, добродетели и святости. Собор открылся месяцем раньше, именно в виду угрожавшей миру кометы, потому что, как многие надеялись, решение вышеупомянутого богословского вопроса прольет яркий свет в смущенные души верных и, может быть, вполне успокоит и умиротворит их совесть.
Мы не будем заниматься здесь теми заседаниями собора, которые были посвящены установлению нового догмата; скажем только, что он был провозглашен громадным большинством (451 против 88). В числе голосов, поданных против догмата, было четыре, принадлежавших кардиналам, и двадцать пять — епископам Франции; но мнение большинства еще и теперь считалось законом, и когда догмат божественности папы был торжественно провозглашен, четыреста пятьдесят один епископ пали ниц пред престолом первосвященника и поклонились ему как «божественному отцу». Это выражение, впрочем, уже давно заменяло собой древнее название папы — «святой отец».
В первые века христианства почетным титулом, служившим для величания папы, был «ваше апостольство», позднее этот древний титул был заменен другим — «ваше святейшество», отныне нужно уже было говорить «ваша божественность». Таким образом высота титула постепенно увеличивалась, пока наконец он не поднялся до зенита.
Собор разделялся на несколько отделений или комитетов, и вопрос о светопреставлении, не раз, впрочем, волновавший уже христианский мир, был предметом занятий одного из таких отделов. Мы считаем своей обязанностью воспроизвести здесь со всей возможной точностью картину главного из заседаний, посвященных этому вопросу.
Иерусалимский патриарх, отличавшийся великим благочестием и глубокою верою, произнес первую речь на латинском языке. Вот точный перевод его слов:
Патриарх Иерусалимский говорит речь
— Достопочтенные отцы, я не могу поступить более мудро, как раскрыть пред вами святое Евангелие. Позвольте же мне прочесть его подлинные слова. Когда вы увидите, что мерзость запустения, предсказанная пророком Даниилом, станет на святом месте — читающий пусть понимает — тогда те, кто будет в Иудее, пусть бегут в горы; кто будет на крыше, пусть не сходит вниз, чтобы взять что-нибудь из своего дома, и кто будет в поле, пусть не возвращается, чтобы взять свои одежды… Горе женщинам, которые будут беременны или будут кормить грудью своих младенцев в те дни! Молитесь тогда, чтобы это не случилось зимою или в субботу, потому что скорбь будет так велика, что подобной еще никогда не видано было от начала мира. …Как молния, которая исходит от востока и тотчас же кажется на западе, так будет и пришествие Сына Человеческого… Солнце померкнет, Луна не даст света своего, звезды спадут с неба и основания земли поколеблются… Тогда увидят Сына Человеческого, идущего на облаках во всей своей славе, и он пошлет своих ангелов, которые громко протрубят в свои трубы и соберут избранных его от четырех концов мира, от края небес до края их… Таковы достопочтенные братья, слова Иисуса Христа… Эти слова взяты буквально из Евангелия. Вы знаете, что в этом отношении единодушно согласны между собою все евангелисты. Вы знаете также, достопочтенные отцы, что Апокалипсис святого Иоанна описывает великую и конечную гибель в еще более трагических выражениях. Но Писание известно каждому из вас слово в слово, и мне кажется излишним, если нельзя сказать — неуместным, пред столь учеными слушателями делать ссылки на места, которые и без того теперь на устах каждого.
Страшный Суд, фреска Микеланджело
Так начал свою речь иерусалимский патриарх. Он разделил свое выступление на три части, а именно рассмотрел, во-первых, слова Иисуса Христа, во-вторых, евангельское предание и, в третьих, догмат о воскресении мертвых и о последнем суде. Речь его, начатая в виде исторического изложения, скоро перешла в широко захватывающую проповедь, и когда оратор, переходя от святого Павла к Клименту Александрийскому, Тертуллиану и Оригену, дошел до Никейского собора и до установления догмата всеобщего воскресения, он увлечен был своим изложением до необыкновенной высоты и силы, глубоко потрясая сердца присутствовавших епископов. Даже самые равнодушные из них почувствовали, как охватывают их могучие волны всеобщей веры первых веков. Нужно сказать, что место, выбранное для этого собрания, удивительно соответствовало предмету обсуждения. Это была знаменитая Сикстинская капелла. Громадная и величественная картина Микеланджело распростерта была над собравшимися здесь, подобно новому апокалиптическому небу. Громадное количество человеческих тел, множество рук и ног, молниеносный взор Иисуса, ряды осужденных, увлекаемых демонами со звериными головами, мертвецы, выходящие из гробов, мертвые кости, покрывающиеся телом и оживающие, великий ужас человечества, трепещущего пред гневом Божиим — вся эта страшная картина как будто давала жизнь и действительность превосходным ораторским высказыванием патриарха; были мгновения, когда благодаря прихотливой игре световых лучей, казалось, будто видны вдали трубы последнего Суда, будто даже слышны отдаленные звуки небесного зова, и как будто действительно где-то между небом и землей начинают двигаться и оживать все эти воскресающие тела…
Едва только иерусалимский патриарх успел сказать заключительные слова своей речи, как один из свободомыслящих епископов, самый горячий представитель партии несогласных на Соборе, ученый Майерштросс бросился на трибуну и начал развивать мысль, что ничего нельзя понимать в буквальном смысле ни в Евангелиях, ни в церковных преданиях, ни в догматах.
— Буква убивает, — восклицал он, — и лишь дух животворит! Все преобразовывается, все подлежит закону изменения и совершенствования. Мир движется вперед…
«Буква убивает, и лишь дух животворит!»
Речь эта была произнесена среди неописуемого всеобщего смятения. Слушатели несколько раз пытались прервать оратора, грозя смелому епископу кулаками, называя его раскольником и отступником, но правила Собора не дозволяли этого, так как всяким мнениям предоставлена была полная свобода. Вслед затем начался горячий и страстный спор о догмате воскресения мертвых, о числе могущих воскреснуть, об окончательном и вечном местопребывании избранных и осужденных, хотя во всем этом ничего нельзя было понять.
Кометой здесь занимались меньше всего. Однако «божественный отец» дал знать по телефону во все епархии мира, находившиеся в постоянном телефоническом сообщении с ним, о том, чтобы везде совершались общественные молебствия для умилостивления божественного гнева и отвращения от христианского мира карающей десницы Верховного Судьи. Особым образом приспособленные фонографы позволяли слышать во всех церквах подлинные слова самого римского первосвященника.
Описанное сейчас заседание происходило во вторник вечером, то есть на другой день после двукратного заседания Парижского института, о котором мы говорили выше. Божественный отец передал Собору приглашение председателя Института о необходимости удалиться из Италии в критический день, но на него не было обращено никакого внимания — во-первых, потому, что смерть для всякого верующего есть освобождение, во-вторых, потому, что большая часть богословов оспаривала самое существование жителей на Марсе и, наконец, в-третьих, потому, что Собор епископов под председательством самого божественного отца никак не должен был высказывать какой бы то ни было боязни, а напротив, обязан был до некоторой степени верить в действительность молитвы, этого возношения души к Богу, управляющему движением небесных светил и всемогущему Владыке мира.
VI. УДАР
Неумолимо, подобно слепому року, который нельзя отвратить никакими силами, подобно тому как ядро, вылетевшее из жерла пушки, неизбежно попадает в цель, так неизменно продвигалась комета, идя по своему правильному пути и все с большей и большей скоростью приближаясь к той точке пространства, в которую должна была прийти Земля в ночь с 14 на 15 июля. Последние вычисления не заключали в себе ошибки ни на одну йоту. Два небесных тела, Земля и комета, шли, летели со страшною быстротой навстречу друг другу. Представьте себе два поезда, пущенных один против другого со всей чудовищной и слепой силой, присущей пару; они стремглав несутся друг на друга и вот-вот разобьются вдребезги, истолкутся как в ступе при этом чудовищном ударе, пожрут друг друга в бешеной ярости. Но здесь скорость при встрече должна была оказаться в сто шестьдесят пять раз больше, чем при столкновении самых быстрых поездов, несущихся друг против друга со скоростью ста верст в час каждый.
В ночь с 13-го на 14-е июля комета распростерлась почти по всему небу, и даже простым глазом можно было видеть огненные вихри, кружившиеся около оси, направленной косвенно к отвесной линии. Казалось, тут были целые беспорядочные полчища огненных метеоров, схватившихся между собою в яростной битве и швырявших друг в друга электричеством и молниями. Пламенное светило как будто поворачивалось вокруг себя и волновалось в своей внутренности, точно было одарено жизнью и испытывало жестокие мучения. Громадные огненные струи вылетали из разных фокусов и были то зеленоватыми, то огненно-красными, то ярко-белыми и столь ослепительными, что на них невозможно было смотреть. Очевидно, солнечный свет действовал на паровые вихри, вероятно, разлагая некоторые тела, производя взрывчатые смеси, электризуя ближайшие части и отталкивая пары и дым за пределы громадной головы, надвигавшейся на нас. Но само светило, несомненно, горело собственным огнем, весьма отличавшимся от отраженного солнечного света, и выбрасывало из себя все более и более длинные огненные языки, подобно какому-то страшному чудовищу, бросившемуся на Землю, чтоб пожрать ее и испепелить своим огненным дыханием.
Что всего более, пожалуй, поражало при этом зрелище, так это отсутствие всяких звуков, полная тишина. Париж и всякие другие многолюдные города были в эту ночь совершенно безмолвны; люди как будто замерли в ожидании, тщательно прислушиваясь и всячески стараясь уловить какие-нибудь отзвуки надвигавшейся небесной грозы; но ни малейшего шума не доносилось из этого ужасного кометного пандемониума.
На небе стояла полная луна, казавшаяся зеленой среди этой красной огнедышащей печи; она не имела никакого блеска и не давала теней. Ночь не походила больше на ночь. Звезды совершенно исчезли. Небо как будто горело, испуская всюду сильный свет.
Комета приближалась к Земле со скоростью 138 тысяч верст в час, и в то же время наша собственная планета перемещалась в пространстве с быстротою 97 тысяч верст в направлении от запада к востоку и косвенно по отношению к пути кометы, которая для любого меридиана в полночь расстилалась на северо-востоке. Сочетание этих двух скоростей в каждый час сближало между собою оба небесные тела на 162 тысячи верст. Когда наблюдение, строго подтверждая вычисление, показало, что наружная поверхность кометной головы находилась не далее, как на расстоянии Луны, всем сделалось известно, что через два часа станут обнаруживаться первые признаки начавшегося столкновения.
Вопреки всяким ожиданиям, в пятницу и субботу 13 и 14 июля стояли великолепные, ясные дни, совершенно такие же, как и предыдущие: на безоблачном небе ярко сияло Солнце, воздух был спокоен, температура оставалась довольно высокой, но жар был умеряем легким ветерком; вся природа представляла праздничный вид: плодородные нивы стояли во всей роскоши своей красы, ручьи весело журчали в глубине долин, птички оглашали своими песнями леса; и только жилища людей, их города и селения производили удручающее впечатление; человеческий род совершенно пал духом и с ужасом ждал своего конца. Спокойное равнодушие природы составляло самый прискорбный, самый возмутительный контраст с тяжелой тоской, охватившей все сердца.
Миллионы европейцев покинули Париж, Лондон, Вену, Берлин, Петербург, Рим, Мадрид и бежали в Австралию. По мере того как приближался день встречи, Главное общество трансатлантических воздушных сообщений должно было утраивать, учетверять, удесятерять число отправлений своих гондол, которые разлетались как птицы во все стороны, опускаясь в Сан-Франциско, Гонолулу, Нумее, в главных австралийских городах — в Мельбурне, Сиднее, Либерти и Паксе. Но эти бежавшие миллионы представляли лишь счастливое меньшинство, так что их отсутствие осталось почти незаметным — до такой степени европейские города переполнены были растерявшимися и беспорядочно бродившими всюду людьми.
Бегство европейцев
Уже несколько ночей как никто не спал; страх перед неизвестностью удерживал мысль в постоянном напряжении и не давал забыться. Никто не решался лечь в постель: всем казалось, что это будет уже последний сон, после которого никому не суждено уже испытать радость пробуждения. Лица людей были мертвенно бледны, глаза глубоко ввалились, волосы были растрепаны, все смотрели угрюмо и растерянно, на всех лицах глубоко отпечаталось самое страшное горе, какое приходилось когда-либо испытывать людям.
Воздух становился все суше и горячее. Накануне никто и не подумал подкрепить свои силы какой-нибудь пищей, и желудок, этот орган, столь мало склонный к забывчивости, на этот раз совершенно молчал. Но жгучая жажда была первым физиологическим следствием крайней сухости воздуха, так что даже самые терпеливые и хладнокровные не в состоянии были удержаться от того, чтобы не утолять этого невыносимого чувства всеми возможными средствами, хотя это не приводило к цели. Физические страдания делали свое дело и, по-видимому, скоро должны были заглушить душевную боль. С каждым часом все труднее и труднее становилось дышать; люди метались в изнеможении, почти задыхались; маленькие дети плакали, страдая от какой-то неизвестной боли, и звали матерей.
Физические страдания делали свое дело…
В Париже, в Лондоне, в Риме, в Берлине, в Петербурге, во всех столицах, во всех городах, во всех деревнях перепуганный народ бродил по улицам, подобно растерявшимся муравьям, беспорядочно снующим туда и сюда, когда разорено их общее жилище. Все занятия обыденной жизни были запущены, брошены, забыты; все предприятия были оставлены. Теперь никто не заботился ни о чем, ни о хозяйстве, ни о своих близких, ни о собственной своей жизни. Это было полное душевное угнетение, еще более сильное, чем то, какое производит самая ужасная морская болезнь.
Католические церкви, реформатские храмы, иудейские синагоги, греческие и православные церкви, мусульманские мечети, буддийские храмы, спиритические святилища, залы теософических, оккультных, психософических и антропософических собраний, «корабли» новой галликанской религии — все места собраний людей самых разнообразных мнений в области благочестия и веры, разделявших человечество до сих пор, были переполнены в этот памятный день, в пятницу 13 июля, накануне роковой субботы 14 июля. В самом Париже громадные толпы народа, теснившиеся у входов, не давали возможности никому подойти к церквам, в которых все верующие лежали, распростертые ниц. Все шепотом читали молитвы, но хоры, органы и колокола совершенно безмолвствовали. Исповедные комнаты со всех сторон были осаждаемы кающимися, ожидавшими своей очереди, как это было в древние эпохи искренней и простодушной веры, о которых рассказывают историки Средних веков.
По улицам, на бульварах, везде царила такая же тишина. Не слышно никаких криков, незаметно никаких признаков торговли, даже продажи газет, которые перестали печататься. Все воздушные гондолы, корабли, управляемые шары исчезли из воздуха. Единственные колесницы, которые еще можно было видеть, это были всевозможные похоронные дроги, развозившие по кладбищам первые жертвы кометы, уже очень многочисленные.
Дни 13-го и 14-го июля прошли без приключений. Но с какой тоской ждали все наступления последней ночи!
Никогда, может быть, закат солнца не был так великолепен, никогда, кажется, небо не представлялось столь чистым. Дневное светило погрузилось как будто в волны расплавленного золота и пурпура. Вот красный диск его давно уже скрылся за горизонтом, но звезды не появлялись, ночь не наступала! На смену солнечному дню пришел день кометный и лунный, озаренный ярким светом, напоминавшим сильное северное сияние, но только светлее его; этот свет исходил из громадного очага огня, которого не было видно днем, так как он находился тогда под горизонтом, а между тем свет его был столь силен, что мог соперничать с солнечным. Этот световой фокус поднимался на востоке почти одновременно с полной луной, которая наряду с ним казалась какой-то погребальной жертвой на заупокойном алтаре и тем еще более отягчала великую скорбь природы. Чем выше поднималась комета, тем все более и более бледнела луна, но блеск кометного ядра, напротив, делался все сильнее и сильнее по мере того, как Солнце погружалось за горизонт все глубже и глубже, и теперь, когда должна была бы начаться ночь, комета единодержавно царила над миром, подобно новому туманному солнцу ярко-красного цвета с желтыми и зелеными огненными струями, представлявшими собой как бы распростертые гигантские крылья этого чудовища. Устрашенные взоры людей действительно видели в ней какого-то невообразимого и страшного гиганта, ставшего теперь верховным властителем неба и земли.
Вот уже передняя часть кометных волос проникла внутрь лунной орбиты; с минуты на минуту нужно было ждать, что она коснется верхнего разреженного слоя земной атмосферы на высоте около 200 верст от Земли.
В этот момент у всех помутилось в глазах…
В этот момент у всех помутилось в глазах; обезумев от страха, все заметили, что вокруг горизонта занялся как будто обширный пожар, и небольшие сперва огненные языки фиолетового цвета, поднимавшиеся к небу, со всех сторон окружили горизонт. Почти тотчас же вслед за этим яркость кометы уменьшилась, без сомнения потому, что в момент прикосновения к Земле она проникла в тень нашей планеты и потеряла часть своего света, именно ту, что она получала от Солнца. Это видимое помрачение, главным образом, происходило вследствие контраста, потому что когда глаза привыкли к новому свету, он стал казаться почти столь же сильным, как и прежде, но только представлялся бледнее, зловещее и еще более напоминал свет погребальных факелов. Никогда еще Земля не была озарена подобным печальным светом. Это был как бы свет беспредельно глубокой багровой тучи, через которую просвечивали вспышки молний. Сухость воздуха сделалась невыносимой, сверху как из раскаленной печи обдавало жаром, и ужасный серный запах, вероятно принадлежавший чрезмерно наэлектризованному озону, совершенно заразил собой воздух. Каждый полагал, что переживает последние минуты.
Страшный, единодушный крик вырвался из стесненных грудей:
— Земля горит! Земля горит! — раздавалось всюду среди всеобщего смятения.
Действительно, весь горизонт теперь был охвачен пламенем и представлял собой как бы гигантский венец из голубых огней. Очевидно, это горела окись углерода в воздухе, как предсказывали заранее, и производила угольный ангидрид. Без сомнения, к этому присоединялся также постепенно и кометный водород. Свет этот всем казался настоящим похоронным огнем факелов.
Вдруг, когда перепуганный народ неподвижно, молча, затаив дыхание, точно заколдованный, смотрел на небо, свод небесный как будто разорвался сверху донизу, и зияющее отверстие представило собой как бы громадную пасть, изрыгавшую целые снопы ярких зеленых огней; этот ослепительный свет до такой степени поразил всех зрителей, не спрятавшихся еще в погребах, что все без исключения мужчины, женщины, старики и молодые люди, все, кто до сих пор находил еще в себе силы сопротивляться страху, теперь опрометью бросились к первым попавшимся дверям и подобно лавине валились в подземелья, уже переполненные людьми. Здесь многие были уже мертвы; всего более было задавленных другими, затем подвергшихся апоплексическому удару, погибших от разрыва сердца и от мгновенных помешательств, повлекших за собой воспаление мозга. Разум как будто вдруг был отнят у людей и заменен каким-то оцепенением — безумным, бессознательным, покорным, немым.
Только лишь некоторые, крепко обнимавшиеся пары как будто чужды были всеобщего страха и жили лишь для себя, забываясь в очарованиях взаимной страсти.
Между тем на террасах домов и в обсерваториях астрономы продолжали оставаться на своих постах, и многим из них удалось получить фотографии непрестанных изменений вида неба. С этих пор они были единственными свидетелями столкновения с кометой, хотя в продолжение очень недолгого времени; кроме них лишь немногие из самых отважных осмеливались еще смотреть на страшную гибель через стекла окон в верхних помещениях домов.
Вычисление показывало, что земной шар должен был проникнуть внутрь кометы, подобно пушечному ядру, погружающемуся в облачную массу, и что считая с момента первого прикосновения крайних слоев кометной атмосферы с верхним слоем атмосферы земной, прохождение Земли через комету должно было продолжаться четыре с половиной часа; это не трудно и сообразить: в самом деле комета была около шестидесяти пяти раз больше Земли в поперечнике, и нашей планете приходилось пройти через нее не центрально, а в четверти расстояния от центра со скоростью 165 тысяч верст в час. Около сорока минут после первого прикосновения страшный жар, как от раскаленной печи, и невыносимый запах серы сделались до того убийственными, что если бы эта казнь продолжилась еще несколько минут, то вся жизнь на Земле непременно прекратилась бы. Сами астрономы с трудом держались на ногах внутри обсерваторий, которые они старались герметически закупорить, и почти ползком тоже спускались в погреба. Одна лишь отважная вычислительница, с которою мы уже познакомились раньше, одна во всем Париже оставалась на террасе несколько минут дольше и могла быть свидетельницей низвержения страшного болида, в пятнадцать или двадцать раз превышавшего кажущуюся величину Луны и упавшего где-то на далеком юге со скоростью молнии. Но производить дальнейшие наблюдения и у нее не хватило сил.
Дышать было нечем. К страшной жаре и сухости воздуха, действовавшим разрушительно на все жизненные отправления, присоединялось еще заражение атмосферы вследствие примеси окиси углерода, что постепенно начало происходить. В ушах раздавался внутренний звон, подобный погребальному, сердца усиленно бились… и всюду этот страшный, удушающий запах серы! В то же время почти непрерывно низвергался огненный дождь падающих звезд, громадное большинство которых, впрочем, не достигало почвы, хотя многие из них взрывались подобно бомбам, ударяли в крыши домов и пробивали их насквозь, производя пожары во многих местах. Теперь огням на небе соответствовали огни на земле, как будто целые полчища молний внезапно зажгли весь мир. Оглушительные удары грома следовали друг за другом без перерыва; они происходили частью от взрывов болидов, но больше всего от страшной грозы, свирепствовавшей в атмосфере, так как все тепло ее, по-видимому, преобразовалось в электричество. Непрерывные грозовые раскаты, напоминавшие как бы отдаленные звуки исполинских барабанов, неумолкаемо стояли в ушах, прерываясь лишь потрясающими ударами и зловещим шипением огненных змей.
На этот раз это уже было концом всего. Все отдались на произвол судьбы; никто не искал помощи ни на одну минуту, готовясь погибнуть под развалинами мира в пламени всеобщего пожара. Все остававшиеся еще в живых и не лишившиеся сознания заключали друг друга в крепкие объятия, утешаясь последнею радостью умереть вместе.
Оставалась одна радость — умереть вместе
Но главная сила небесных громов уже прошла; в атмосфере образовалось какое-то разрежение, пустота, может быть, вследствие многочисленных метеорных взрывов, потому что оконные стекла в домах вдруг разлетелись вдребезги, вышибленные изнутри наружу, а двери сами собой раскрылись. Свирепствовала страшная буря, ускоряя действие пожара, но в то же время и оживляя людей, которые как-то вдруг вернулись к жизни и моментально стряхнули с себя овладевший всеми кошмар. Вслед за тем начался проливной дождь.
Едва успело пройти полчаса, как миновала небесная буря, люди стали вылезать из погребов, чувствуя, что они возвращаются к жизни; постепенно они освободились от остолбенения, хотя не могли еще хорошенько понять, почему видны были еще в воздухе вспышки огня, несмотря на проливной дождь. А между тем визгливые голоса молодых газетчиков без умолку раздавались уже на каждом шагу в Париже, Лионе, Марселе, Брюсселе, Лондоне, Вене, Турине, Мадриде — во всех едва очнувшихся от смерти городах. Повсюду это были те же самые крики и возгласы, и все, прежде чем подумать о тушении пожара, торопились покупать большую дешевую газету по копейке за номер. Это был целый ворох печатной бумаги в шестнадцать страниц с рисунками, только что вышедший из-под печатного станка.
Одни выкрикивания сменялись другими; каждый желал знать, сколько правды в этих известиях, и все покупали дешевую социалистическую газету.
Вот что в действительности произошло.
Американский еврей, с которым мы уже познакомились выше и который нашел средство в прошлый вторник собрать много миллиардов путем открытия биржи в Чикаго и Париже, далеко не отчаивался в возможности вести дела, и, подобно тому как в древности монастыри охотно принимали завещанное им ввиду кончины мира имущество, точно так же и наш неутомимый делец, запершийся ввиду опасности в обширной подземной, герметически закупоренной галерее, считал самым подходящим для себя занятием в это время не выпускать из рук своего телефона. Будучи собственником нескольких проволок, соединявших Париж с главными городами всего мира, он ни на минуту не прерывал сообщения с ними.
Кометное ядро в массе раскаленных газов, из которых оно состояло, заключало скопления уранолитов, из которых иные имели по нескольку верст в диаметре. Одна из таких глыб достигла Земли и упала, по-видимому, недалеко от Рима. Фонограммы римского корреспондента сообщали следующее.
Этот страшный болид видели во всех городах Италии среди громадной массы падающих звезд и общего воспламенения атмосферы. Он осветил пространство подобно новому солнцу ярко-красным светом, а вслед за его падением раздался раздирающий уши шум, как будто небесный свод на самом деле разорвался сверху донизу. Этот именно болид и был предметом последнего наблюдения юной вычислительницы Парижской обсерватории в тот момент, когда, несмотря на ее научную ревность, ей уже было невозможно оставаться на воздухе, зараженном смертоносными парами.
Между тем известный нам делец получал отовсюду депеши, рассылал приказы из своего телефонического кабинета и диктовал сенсационные известия в свою же газету, одновременно печатавшуюся как в Париже, так и во всех главных городах всего света. Всякий приказ и сообщение, исходившее от него, через четверть часа появлялось на первом месте «XXV века» в Нью-Йорке, Петербурге, Мельбурне в то же время, как и в ближайших к Парижу столицах.
Через полчаса по выходе первого издания начались выкрикиванья о втором.
В этом новом издании можно уже было читать целое рассуждение, правда очень сжатое, написанное компетентным корреспондентом, о последствиях уничтожения священной коллегии кардиналов. Редакция прибавляла от себя, что по постановлениям соборов Латеранского в 1179 г., Лионского в 1274 г. и Венского в 1312 г., а также по указам Григория X и Григория XIII первосвященники римские не могут быть избираемы никем, кроме собрания кардиналов. Эти соборы и папские указы не предвидели случая смерти всех кардиналов одновременно. Таким образом, в силу самого церковного права никто не мог занять место папы. Очевидно, это являлось концом католической церкви — в том виде, в каком она сложилась и существовала уже столько веков.
Это четвертое издание тотчас же последовало за вторым, о третьем же никто не заботился. В газете сообщалось, что болид весом в 600 пудов, а может быть, и больше, ударил с вышеупомянутою скоростью в сернистую почву Пуццол и пробил тонкую кору, на которой была расположена древняя арена; вся эта местность теперь обрушилась; из-под земли показались огненные языки, и таким образом к Везувию присоединился еще другой вулкан, освещавший теперь своим светом Флегрейские поля. Мятеж, подготовлявшийся незаметно и скрывавшийся от глаз вследствие правительственного террора в Неаполе, теперь внезапно вспыхнул, так как предводители его, фанатические монахи, увидели в этом указание свыше и повели народ грабить королевский дворец.
Осколок кометного ядра погрузился в Средиземное море к западу от Рима и образовал неправильный остров, выступавший на 50 сажен над уровнем воды и имевший 700 сажен в длину и 300 в ширину. Море кругом его начало кипеть, и образовавшиеся волны значительно наводнили его берега. Тем не менее тут как раз находился один англичанин, первой заботой которого было войти в одну из бухт нового острова, высадиться на него и сейчас же занять эту скалу, водрузив английский флаг на самой высокой из ее вершин.
Во все места земного шара наш неутомимый делец в одну эту ночь 14 июля разослал целые миллионы экземпляров своей газеты со статьями, продиктованными по телефону из кабинета издателя, сумевшего монополизировать все известия об ужасном событии. Повсюду с жадностью набрасывались на эти известия, даже прежде чем были приняты необходимые меры для тушения пожаров. На первых порах деятельным помощником в этой борьбе с огнем был дождь, но причиненные опустошения оказались громадными, несмотря на то, что почти все постройки были из железа.
Поделиться книгой: