Связчики

Траулер задним ходом неслышно отошел, за ним, дергаясь, повернул кунгас; через полчаса казалось, что их никогда здесь не было.

Сырая ночь не принесла покоя. Прилив наступал. Мы снова перетаскивали снаряжение повыше и ставили палатку у куста мохнатого кедрового стланика. Дождь шел не переставая. Жилистые скользкие стволы на земле сплелись и в отблесках костра казались телами больших удавов. Все было мокрое. Продукты, спальные мешки, мешок с махоркой и газеты Георгия Андреевича были сухими. Плавник горел плохо, но надо было высушить одежду на завтра. В костер носили изжеванные, размочаленные белесые стволы и корневища, клепку принесенных и разбитых морем бочек. Клепка горела хорошо. Обувь и одежду, высохшую и пропахшую дымом, бросали в палатку. Каждый шел в нее от костра, когда на теле, кроме часов, ничего не оставалось. У Георгия Андреевича часов не было. Мешок был холодным и казался сырым. Потом ткань и вата нагрелись от тела и дыхания и ощущение сырости исчезло.

Я спал крепко и проснулся от прикосновения руки. Море шумело и шумела река, вчера реки слышно не было. Георгий Андреевич был рядом: он сидел в спальном мешке и курил. По утрам он любит завинчивать самокрутки потолще.

Через полтора часа мы сидели у костра. Лошади стояли голова к голове под вьюками, обе привязаны поводами к одной карликовой березке. Собака, зная дело, ушла вверх по реке. Николай пил чай стоя. Знобило. Я примостился на кожухе теодолита и, отхлебывая, расправлял на колене лист из какого-то журнала. Здесь всегда хочется читать. Все читают, что попадает на глаза, эта статья была об интерьере квартиры.

«…Функциональное решение тщательно продумано. Основная мебельная группа расположена вдали от ходовых линий и образует уголок, где можно посидеть и отдохнуть. Стена напротив занята книжными шкафами, которые не загромождают пространство и оставляют много свободного места.

Размеры помещения позволили обособить и вторую, несколько меньшую зону отдыха, играющую подчиненную роль. Обитатели, в зависимости от обстоятельств и в соответствии с потребностями, могут преобразить жилище, создать новые уголки и обособленные места.

Большим удобством является мебель соответствующей конструкции, например, на колесиках, которую можно передвигать с места на место…»

Лист мокрый. В него была завернута селедка. В цехе на рыбоперерабатывающем комбинате нам дали пару десятков их из чана. В начале лета, когда еще бывает лед, здесь ловят много селедки, но она нежирная. Недавний парашютист Николай бегает от дыма, дым костра его находит. Дым его, новичка, полюбил. Георгий Андреевич сидит на куске заячьей шкуры, шкура на стволе стланика и колени старика выше головы. Этой же шкуркой он потом обертывает простуженную поясницу. Одной шкурки на сезон хватает. Он держит кружку коленями. Он коленями чай греет. Или наоборот: чай греет колени. Каждый пьет молча. По утрам читать хочется, но нет охоты разговаривать.

— Туман падает, — говорит Георгий Андреевич…

Весенняя охота

Из деревни летом дороги нет, в тайгу только тропы. Один путь широкий: водой, Енисеем, — плыви куда хочешь! Надо ли бить кедровый орех, брать грибы, бруснику; на рыбалку, покос и прочее — поезжай, под угором, меж черных валунов, дремлют наготове резвые лодочки.

Паша-дизелист очень полюбил свою новую лодку. Ее привез поздней осенью первый помощник капитана самоходной баржи, дальний родич. Лодка была алюминиевая, незаметного на воде серого цвета, а були и днище окрашены в красное; бывают в продаже катерки подороже, но те тяжелей и медлительней, а эта очень проворная — самая подходящая. Счастливый владелец успел обкатать суденышко с мотором до шуги.

Зимой Паша бывал у моего брата в таксидермистской мастерской и говорил, что по дежурствам в выходные дни и на праздники набралось два месяца отгулов, и если начальство не отпустит на весновку, придется на время увольняться. Так сильно он хотел поехать на весеннюю охоту.

По весне Паша с матерью перетащил лодку через торосы, столкнул ее и сразу поплыл на ту сторону: мотор работал то что надо. Енисейский лед шел уже редко, но в тот день приплыла зимняя одежда Ангары — под другим берегом льдины шли густо, лодку затерло; ее потянуло со льдом и бросило на остров. Летом вокруг острова пески и по пескам перебегают зайцы, а теперь льдины мяли судно словно консервную банку. Пашку швырнуло, зажало ногу, и льдина остановилась.

Он выл, кряхтел — и бился, как песец в капкане. Если капкан тугой и жмет холод — зверек откручивает свою лапу.

В середине дня утка валила над островом очень густо. Паша подмечал, как ни странно было для его положения, что больше всего шло свиязя и шилохвоста, не считая чирков, конечно. «Сви-сви-сви…» — рассекали птицы воздух невысоко над охотником.

Кричи не кричи — надеяться не на что, — он вытянул из чехла нож и стал долбить лед вокруг ноги ножом. Лезвие иногда скользило и попадало в живое. Нога, ясное дело, была сломана (исковеркана, изогнута где-то там, внизу, по злой воле неразумной льдины), — делать нечего, коль беда пришла. Он старался как мог, но работы ножом на ощупь было уж очень много и телу доставалось. Он бил, бил оружием, пока освободил то, что раньше было ногой. Потом он полз по лабиринту из глыб льда на острове. Торосы были высотой в человеческий рост, подъемы и пропасти. Паша очень боялся остаться в лабиринте меж льдинами. На следующий день его заметили с лодки, которая тоже плыла мимо острова, но лед с Ангары почти прошел и место стало совсем неопасное.

Николай Руш, дизелист и родич, нес раненого на спине по деревне, нога пострадавшего была завернута в тряпку, вся тряпка была кровавой. Руш был очень крепкий мужчина, пожалуй, самый что ни есть здоровый в деревне. Мой товарищ Саша видел, как они поднимались по угору и шли к больнице. Он думал сперва, что человек на спине пьяный. Еще бы: несут как овцу и голова болтается.

Мать Паши бежала в больницу и на бегу громко плакала.

— Чего ревешь? А?.. Со всяким случиться может! Что я тебе — покойник, что ли? Ну хватит, иди домой! — говорил он матери сиплым баском, когда пришел в себя. А Руш рассказывал ему, что охота была хорошая, все возвратились с добычей, а больше добыли те, кто давно посыпал лед на озерах золой, чтоб скорей подтаяло и садилась птица.

В деревнях вверх и вниз по Енисею, в селении кето, да и в избушках — все о Паше скоро узнали. «Ну, теперь все, теперь отчекрыжат парню ногу… Это как пить дать, раз заражение выше пошло! Дело плохо», — толковали рыбаки на крылечке рыболовного участка в ожидании разнарядки на работы. «Гляди-ко как: во льды неволя затянула! Да, жаль парня, парень-то хороший, не порожний, — сказал старый рыбак, дед Проня, — небось и оттяпают, раз нерв обрезанный и заражение остановить нельзя. Это не шутки… А чего не бывает? И не то бывает. Вот я в газете прочитал, как оно там… — Арх… архигеологи в пустыне откопали чуму — и все погибли…»

Понятно, что у Паши была теперь только одна, самая важная забота: как бы не ампутировали ногу. Но говорили, что он вспоминал о лодке: он спрашивал у Руша, сняли или нет с нее мотор.

У Паши в палате было много свободного времени, и он волей-неволей думал о всякой всячине, например о том, что в крайнем случае, если что, то и с культей (известны случаи!) люди тоже живали, и снова надо будет копить деньги на другую лодку. Ну мать, известно, будет против, ко он знает: в конце концов она уступит, сломается. Все будет, как он хочет. «Беда не беда, — говорил он ребятам, — а лодку надо купить новую». Что бы там мать ни толковала, однако, все будет по его воле!

Связчики

Брат продаст и друг продаст,

но связчики — не продáвцы.

Разговор о напарниках

— А вот они!..

Молодой человек в тяжелых унтах живо достал из нижнего ящика стола одну за другой три высоких коробки из картона. Он вскрыл одну и вытянул стеклянный прибор, похожий на большой термометр:

— Они не тяжелые. Так и лежат на снегу: минимальный, нормальный и максимальный — температуру передают по рации каждые три часа… Послушай, старина, там начальник — мой друг. Мы были напарниками на станции возле Магадана целых три года. Если не найдешь человека — я пойду с тобой сам.

Человек в унтах, сшитых на фабрике, заведовал метеорологической станцией в поселке. Перед ним стоял якут Маслов, проводник нескольких экспедиций. Заведующему нужно было отправить термометры на такую же станцию у Чертова порога, — сто десять километров от Енисея вверх по реке Бахте. Там его друг, и у него несчастье: снега намело под верх ограды, песец разбил термометры на метеоплощадке. Три термометра на снегу измеряют температуру поверхности.

— …Тебе необходимо подыскать напарника и выходить скорее: они не передают отсчеты уже сутки, это большая неудача.

Маслов выслушал, опустил голову, обдумывая предстоящее дело, рассматривал носки самодельных бродней с брезентовыми голенищами. Потом он сказал:

— Снег бродный. Мороз… Кто пойдет? Никто не пойдет…

— Можно взять мою палатку, она маленькая и есть к ней легкая печка. Если есть снаряжение — мы сможем оплатить также амортизацию вашего снаряжения, но надо, чтобы шли два человека.

Маслов переступил с ноги на ногу, подумал еще и ответил:

— Худо дело, не желает никто. А если сильно надо — и один человек ходить может. Я и один могу.

— Одного отправлять не имеем права. С тобой что случится — меня судить будут. Вдвоем идти лучше: один лыжню топчет, другой сзади отдыхает, и палатку вдвоем ставить хорошо.

— …Два человека — это легче, — согласился Маслов.

Он подумал и вышел, и через полчаса возвратился с напарником. Это был невысокий человек, широкоскулый, как и Маслов, в телогрейке, подпоясанный ремешком, на котором висел в деревянном потертом чехле небольшой нож.

— Он хочет идти, — сказал Маслов, указывая на человека, которого привел с собой. — Он охотник. Мы можем выйти утром.

— Вот хорошо! Очень хорошо! — обрадовался заведующий. — Договор оформим сразу после возвращения, — он подал коробки с термометрами. — Мою палатку брать будете?

— Нет, — просто сказал Маслов. Его напарник молчал. Он так ничего и не сказал, а Маслов взял термометры.

Он пошел к себе в избушку, которая стояла у самого обрыва над Енисеем и сказал жене, что понесет пакет вверх по Бахте, к Чертовому порогу. Жена пошла в магазин и купила масло. Маслов полез на чердак, достал лыжи, снял с них жомы и осмотрел крепления. Сыромятная кожа высохла, но нигде не потрескалась. Он попробовал, как она изгибается, и увидел, что крепления ремонтировать не надо. Он снял в сенях с гвоздя закопченный котелок и вещевой мешок. В котелок Маслов бросил больше половины плитки чая и масло. Коробки с термометрами завернул в газету и обвязал ремешками. Галеты жена подала в ситцевой сумочке; все это он положил в мешок, туда же сунул небольшой топорик, топорище было прямое, длинное и торчало из мешка сквозь завязку. Потом Маслов пошел в клуб смотреть кино.

Была середина зимы, светало поздно. Он проснулся среди ночи, включил свет и стал собираться. Жена спала, Маслов затопил железную печку и разогрел суп и чай, надел теплый зимний костюм из серого сукна, который на прощанье подарил начальник экспедиции, где Маслов раньше работал проводником. Он подпоясал куртку кожаным ремешком, повесил нож и зарядил ружье. Ружье было старинное, с одним замком, и заряжалось с дула; конечно, у Маслова было другое, двухствольное, но он решил взять это, потому что стрелять придется мало, а оно легкое, как посох.

Маслов вышел со двора, деревня спала, дома окутал морозный туман. Собаки на улице лежали свернувшись, не поднимали голов и не лаяли, когда он проходил мимо. Молодой охотник из народности кето, который согласился вчера прийти на метеостанцию, спал, — у него днем свои дела. Маслов прошел мимо его дома. Маслов шел по дороге вдоль Бахты и нес лыжи и посох под рукой, дорога была наезжена розвальнями и нартами собачьих упряжек, потом она свернула, он надел лыжи и зашагал по снежному покрывалу реки. За ним оставался след шириной в один шаг, но лыжи проваливались не очень глубоко, Маслов скоро шагал и размышлял на ходу.

Он легкий и груз за плечами легкий. Если идти быстро, до метеостанции придется ночевать только один раз. Весь день мять дорогу, а когда устанешь, надо отдыхать. Когда топчешь снег весь день, без палатки ночевать трудно. Он еще вчера думал, что нужно идти так, чтобы коротать только одну ночь. Нужно добраться за день до Кривого ручья, там, за Ганчиным порогом, избушка. Она завалилась, но если успеть до нее, то останется один переход. Это их избушка: его и брата Андрея. Андрей умер, они не охотились здесь много лет, но он по-прежнему все хорошо помнит, он знает эти места.

Брат Андрей умер на прошлой неделе, пришла телеграмма, но брат не поехал хоронить брата, потому что добираться далеко, а два года назад он уже ездил к Андрею в гости. Тот жил последние годы в Чите, обрадовался, когда приехал Маслов:

— Охота была тебя видеть, братка, сильно боялся тебя недождать. Теперь мне умереть не тяжело. Тут, на родине, где стояла первая избушка и лабаз, — теперь дорога; мотоциклы, машины ездят… Я все думал да вспоминал: там, на Кривом ручье, наша избушку стоит? Нет?..

— Провалилась… Крыша, потолок — все…

— …Ты приехал, — сказал Андрей, — это хорошо. Я тебя, знаешь, как ждал. Больше, верно, не свидимся; когда тебе сообщат — не приезжай: это ни к чему, тебе расход лишний будет — толку мало приехать к неживому. Ты не горюй. Родня — люди загребут. Сейчас мне хорошо и тебе хорошо, а потом это ни к чему. Свидимся — и прощай!

Обнялись — и прощай!

Такой был уговор, и после ехать не пришлось. Живого человека всегда держат дела, а там, в Чите, Андрею теперь все равно.

Он был старый — Маслов молодой еще, и сила еще есть. До метеостанции он постарается дойти за два перехода и может ночевать в мороз: с Андреем они были связчиками много лет, ночевали много раз. Они ставили под лед сеть, и выбирали место для избушки, и делали сруб. Андрей — тот все на свете знал: он знал, как ставить капкан, когда соболь идет на приманку хорошо, что делать, когда зверек жирный и попадаться не хочет. Как гайновать белку, что нужно, чтобы росомаха не лезла по столбам в лабаз, как жарить лыжи, чтобы концы не разгибались, как выбирать щенка и выбирать кремь на полозья для нарт. Андрей был связчик, это одно очень важно, ну и еще хорошо, что он родня: старший брат…

Маслов думал, а ноги делали свое дело. В декабре ночь становится днем, к середине дня и утра не бывает. Снег в середине зимы больше метра, на ветвях он спрессовывается, падает, лыжи под деревьями проваливаются меньше, а на реке он почти всегда рыхлый. Время от времени на отдельных участках поверх льда выступает свежая наледь, вода не съедает весь слой снега, но лыжи над этим местом вязнут. Там, где наледь замерзла, идти легко.

День был очень холодный, и камус не скользил, но груз был не тяжелый, и Маслов шел быстро. Он пересекал заячьи, росомашьи и лосиные следы. Выше по реке, подальше от Енисея, берега стали круче, хорошо обозначились долины ручьев; тальника в долинах было мало, но лосиные следы встречались. Река изгибалась, и он старался идти по самому короткому пути: чертил след шириной в один шаг с мыса на мыс. Один раз, когда вышел из-за поворота, недалеко в тальнике увидел лосей. Сначала ему показалось, что там, впереди, глухарь в снегу машет крыльями и все никак взлететь не может, а потом рассмотрел лучше: это лосиха на лежке ушами шевелит, не хочет вставать. Лосиха, а рядом — лосенок! Когда человек подошел очень близко, она поднялась. Она посмотрела на него и отошла наверх, недалеко. Лосенок, тот совсем не встал. В мороз им вставать нет охоты. Человек остановился, когда проходил мимо. Он опирался на посох, отдыхал, смотрел на лосенка, и тот следил и не шевелил ушами. А потом Маслов хотел идти и подумал, что посох не очень нужен, и оставил его там, где отдыхал. Маслов отошел и оглянулся: всякий зверь, который будет идти по реке, пойдет к посоху. Песцы подойдут, и сохатые будут топтаться и обнюхивать его.

Он хотел пить, но не останавливался, пока не увидел маленькую сушинку и трухлявый березовый пень, почти пустой. Маслов повернул к этому месту, утоптал лыжами снег, снял ружье и мешок и снял лыжи. Он надрал бересты, изрубил сушинку, разжег костер, вынул из котелка масло и чай, потом воткнул в снег вершинку сушины и повесил котелок со снегом. Береста и дрова горели ярко, огонь обнимал котелок и поднимался над ним, но снег таял долго и пузырился у металла; когда он растаял, вода закипела сразу. Маслов отломил от плитки чая и бросил заварку в кипяток, снял котелок с огня и решил отрезать немного масла. Масло кололось как стекло, и он бросал осколки в кипяток. Когда надо восстановить силы на тропе, хорошо с чаем пить масло или лосиный жир; лосиный жир лучше, человек не так вымерзает, ноги и сердце из него добывают силу и можно уходить далеко. Сидеть было холодно. Он стоял спиной к огню, сушил иней на спине и пил чай. Сквозь кожу бродней и меховые чулки мороз стал прихватывать пальцы ног. Маслов пил чай недолго. «Теперь груз легче», — подумал он, когда укладывал рюкзак, и улыбнулся.

Он надел лыжи и шел, пока совсем не устал, — двигался медленно. Опять разводил костер: пил чай с маслом и ел галеты. Ему встретились куропатки, два табунка. Они шли вдоль берега к нему навстречу и повернули от него. Иногда, подпрыгивая, клевали почки с низких веток, потом взлетели впереди с резким сухим треском, с резким и тревожащим криком. Крик в тишине казался страшным грохотом. Солнце поднялось невысоко, только когда река поворачивала так, что оно было почти впереди, он видел его у вершин далеких елей. Светило не поднималось выше в это время года. Ему нужно было добыть одну птицу, и когда начало темнеть, Маслов убил одного рябчика. Они тоже кормились в кустарнике у реки, и один самец не переставал клевать почки, но беспокойно поднимал хохолок и предупреждающе свистел. Рябчик не улетел, Маслов выстрелил и поднял птицу из снега. Он знал, что в дороге добудет еду.

Старое ружье было теперь лишним грузом. Он знал, что так будет, и повесил его над берегом, сделал все как надо: одной птицы хватит, а на обратном пути ружье можно забрать. На ходу Маслов снял шкурку с перьями и вытащил внутренности. Тушка была сухая и чистая. Он снял мешок, и положил ее рядом с пакетом. Теперь ночью два главных дела: костер и лежанка, — он с утра думал об этом.

Еще раз, вечером, Маслов пил чай, теперь очень крепкий. Когда стало темно, он прошел Ганьчин порог. Здесь было много старых и свежих наледей, и он опасался намочить камус лыж.

Он идет хорошо, теперь до ручья силы хватит. Это их места. В устье ручья должны быть два старых кедра. Кедры — толстые, вершины у них — как две тучи. Там надо сворачивать и пройти, немного совсем, вверх по ручью. Он мог бы найти это место, даже если бы не светились звезды. Как-то они тащили нарту со зверем, остановились перевести дух. Андрей разглядывал кедры и сказал о них: «Два мужика!» Потом и повелось — так напарники называли меж собой это место. И точно: два дерева, как два спокойных человека, которые молчат и слушают.

Он прошел, но увидел только одно дерево и не ошибся: после поворота реки — устье первого ручья и вот — один кедр. Маслов свернул с реки и пошел сквозь тальник между редких пихт и увидел выворотень: черные сплетенные тела корневищ вздыбились, захватили комья земли и камни. От выворотня ствол уходил в снег. На том месте, где легла вершина, снег лежал ровно. Маслов шел мимо и вспоминал, какая она была, когда кедр стоял. Между стволов шла лыжня много зим, каждый день они с братом шли мимо к манившей теплом избушке.

Она должны быть недалеко, он не ошибся, но ночь и мороз его окружали и торопили; он, остановившись, слышал шум пара после каждого выдоха, когда тот превращался в иней. Когда слышно, как шумит пар изо рта, это значит, что мороз за сорок градусов. В такую погоду, если человек весь день и часть ночи мял лыжню, он должен ночевать в горячей избе.

Он пришел, когда луна встала. На куртке над лопатками образовался иней от пота, и шапка была в инее. Камус рукавиц промерз и запястья свело, ресницы в инее смерзались, глаза слезились, лицо обмерзало, хотя он оттирал его. Он смотрел на развалины. Избушка стояла. Раньше она была высокая: Андрей под свой рост рубил ее, а теперь ушла вниз. Потолок, в пол-бревна колотые плахи, прогнили и провалились в середину. Но три стены стояли, возвышались над снегом; черные бревна сцепились в углах связями, еще держали друг друга. Маслов хотел рассмотреть избушку получше, но он не мог стоять долго: мороз наступал.

В декабре белки лежат, прижавшись друг к другу, и редко выходят из своего жилища, ему, человеку, надо торопиться, если хочет жить.

Маслов снял мешок и достал топор. Он свалил небольшую, в две руки толщиной, сушинку, порубил ее на дрова. Делал это очень быстро, чтобы совсем не застыли руки и можно было добыть огонь. Он носил дрова к избушке, разворачиваясь на коротких лыжах, потом он разжег под ее бревнами костерок. Огонь был слабый. Маслов искал сушины для лежанки, он нашел две, свалил, они упали мягко. Он разрубил их на кряжи в свой рост и очистил, притащил к костру; сложил рядом и стал носить пихтовую хвою. Костер разгорелся. А там дальше, за поляной, было темно. Он стесывал мягкие пихтовые ветки и смотрел на избушку. Клубы пара и дыма поднимались. Свет прыгал, тени скакали по снегу. Огонь не мог зажечь ее, но потом костер взял свое: одно бревно за другим начали тлеть, около костра стало тепло. Маслов смотрел туда из темноты.

— Что сгорит, то не сгниет! — сказал он громко. У него закоченело лицо, и он сказал это не очень внятно. Если бы не замерз — он бы, пожалуй, крикнул. Так весело кричал Андрей, когда они ее строили: только-только начали сруб, положили на мох первый венец, ночевали без палатки и таскали к костру кряжи сушины. Потому что впереди много работы и нужно отдохнуть. Им было тепло у костра. Андрей рассказывал, как соболь охотится за белкой, а та уходит верхами, она скачет по веткам быстрей, но хищный зверек ее все-таки добывает; если ей некуда скакать, и она, смешно колебая хвостом, опускается на снег, а он, тяжелый, падает комом и ловит… Он вспоминал, как росомаха ложится на спину, отбивается от собак лапами, когда они ее окружают, и собаки тогда боятся. Он говорил:

— Придется тяжело, на помощь не надейся, на себя надейся: голова силу всегда добудет. Увидишь: помогать надо — так помоги. Потери нет — помочь другому. Доведется плохо тебе, надеяться не будешь — тебе придет помога: как ты такой же человек! Помогать надо, если хочешь жить долго. Такой закон!

Он много знал всяких законов. Он жил в тайге век и знал все. А теперь его нет. Они были крепкие мужики, и вдвоем лыжню топтать было легко. Он, Маслов, всю жизнь повторял слова брата. Это были надежные слова — они с Андреем делали всегда все, как положено, потому что верные слова помогали. Он сказал: «Ты после не приезжай. Сейчас ты приехал: мне хорошо и тебе хорошо. А потом это ни к чему. Свиделись — и прощай!»

Свиделись, братка, еще. Эта их общая избушка еще греет! В декабре две белки лежат друг возле друга, из тайна выходят редко, а человек должен мять дорогу. Тот охотник, который вчера согласился прийти на метеостанцию, спит, наверное, в своей избе, у него свои дела, а начальник думает: «Ушли двое». Человек и один может, — бывает так, что один человек, как два. Ночь он скоротает хорошо. Теперь он хорошо отдохнет, — теперь-то дойти будет можно. Груз легкий.

Маслов сел на пихтовую хвою. Он снял шапку, снял рукавицы и протянул руки к огню.

Невзрачные фигурки у торосов

На поляне, против выхода из сеней избушки, брошенная геологами железная бочка гулко стреляла два раза в сутки, утром и вечером. У бочки перед восходом солнца, да и в пасмурные дни токовало несколько очарованных тетеревов. Птицы бормотали и чуфыркали светлыми ночами по всей тайге, крякали, свистели крыльями утки, летая во всевозможных направлениях. Торосы на берегу начали помалу стаивать, но лед плыл еще густо.

Напарники томились, ожидая, когда он пройдет по всей реке, освободится устье и можно будет спуститься с грузом на Енисей, к деревне. Алеша предлагал отчаливать пораньше (пока сохачье мясо не размерзлось), через три дня после того, как у избушки проплывет самая последняя льдинка. Гришка Потеряев считал, что надо плыть позднее: бывает дружной весной, что лед на устье Елогуя стоит подолгу, когда вода на Енисее высокая.

Таежники-соседи, селькупы и кето, напрасно время не теряли. Они торопились попасть на озера в пойме Енисея, — лодки плыли вниз мимо избушки, среди льдин.

— …Ириковы это, — сказал Гришка о людях в первой некрашеной лодке, что, завывая мотором, прошла мимо в месиве льда, — зимой они промышляют зверьков и птиц с оленями в вершине реки, у озера Дында.

— А это-о-о… на-ка, посмотри.

Алеша передал Гришке бинокль. Гришка стал провожать следующую лодку вооруженными глазами.

— Кто? Облегченная Нога, который делает хорошие лодки, — снова сказал Гришка Потеряев.

Мимо плыл промысловый охотник и рыбак с травмированной и высохшей ногой, который кроме всех главных промысловых дел умел особенно ловко раскалывать кедровые бревна, тесать из них плахи — сколачивать неплохие ходкие, хоть и некрашеные суденышки.

Сразу же за этой проплыла алюминиевая лодка, и человека в ней Алеша узнал сразу. Звали его Миша, он прославился прошедшей осенью, когда добыл тридцать три соболя. Тридцать три зверька — то был лучший результат в их селении. «Он очень боевой!» — говорил про Мишу Илья Котусов, знакомый Алексею охотник-старик из того же селения. И действительно: Миша был человек веселый, живой, даже удалой, и притом довольно общительный.

Лодку Ильи Котусова напарники узнали, когда еще не было видно — по звуку стационарного мотора. Это была большая деревянная лодка. Кроме И чьи, в ней сидели племянник и старуха Ильи — как и он совсем седая; две маленькие долбленые лодки-ветки, очень искусно сделанные, тянулись на буксире. Поравнявшись с избушкой, Илья встал и повертел над головой на пальце шапку. Ночью тоже был слышен гул. Ночи белые, и река была видна ненамного хуже, чем днем; Прогудели еще две, а утром прошла последняя: сидели двое и стоял еще один кето — подпоясанный толстым клетчатым платком старик, которого Алексей и до этого видел всегда стоявшим, возможно, тело старика утратило способность сгибаться; впечатление было такое, что, пожалуй, он никогда не сидел. Старик был совсем немощный, но его нередко брали на промысел, он знал все добычливые места.

«Это башлык, ну, значит, тот, кто сверху всего дела, бригадир, — говорили про него другие охотники и рыбаки. — Он на войне был, он медаль имеет». Кроме того, что с возрастом башлык заимел завидную способность не сгибаться, еще он никогда ничего не говорил, не исключено, что онемел по старости.

Кето и селькупы плыли среди льда, а Гришка все томился, но упрямо предлагал отчаливать позже: не раньше чем через три дня. Лед останавливается внизу и запирает реку, а кето и селькупы — что им станется, это родная река, и с ней они поладят, рыбачить будут по дороге и добывать птиц.

Напарники выждали три дня и еще ночь, и после загрузили лодку сохачьим мясом из ледника, отплыли.

* * *

Гришка Потеряев сидел у мотора, сжимал румпель и держал направление с мыса на мыс, река кружила, вода очень поднялась, метра на четыре. Везде вдоль русла затоплены кусты и верхушки талин кланяются под напором течения, затоплена и пойма. Остров у протоки Кривой Елогуй торчал только макушкой, а ниже залива Сосновая курья земля встречалась все реже и реже. У залива Аппендицит Гришка и Алексей увидели двух лосей; те стояли по брюхо в воде, и, завороженные гулом, смотрели. Зимой в этих местах по тальникам много лосей, и некоторые не уходят потом, когда опасно.

— Найдут сухое? — спросил Алеша Гришку. — Как думаешь?

— Может, найдут. А то вверх брюхом, — ответил тот. — Вода нынче высокая.

Вода, как видно, прибывала. И вскоре земля уже не встречалась. Кругом ледовые поля, деревья в воде, у тех, что пониже, торчали лишь макушки.

Лодок других охотников еще нигде не было видно, они спустились, а может быть, кто-то свернул на старицы искать ондатру и поставить сеть. Напарники плыли, петляли с меандрами, но через полчаса из-за поворота вдруг увидали всех.

Лодки мостились у торосов льда, и чуть ниже по всей реке от стены леса и до другой стены был лед: много-много разбитых и посеревших полей, серое месиво, среди которого там и сям виднелись плавающие с корнями деревья. Вода неслась под лед, и Гришка на миг привстал, увидел это, проворно свернул к торосам, ушел от самой сильной струи. Ему удалось пристать метрах в пятнадцати повыше лодок охотников и рыбаков; он выключил мотор.

Случилось то, чего напарники опасались: на Енисее вода была высокой, лед в устье Елогуя стоял, и здесь, повыше устья, реку забило льдом. Вперед плыть было нельзя, да и назад тоже: сильное течение прибило лодки, против течения бензина много нужно, того что есть, не хватит.

Селькупы и кето сидели в лодках и стояли и, очевидно, соображали, что нужно предпринять, а кто-то размеренно-бесстрастно черпал воду за борт. Тут были почти все люди, что плыли мимо избушки четыре дня назад: Котусовы, Ириковы, Тыгановы, тот, которого звали Облегченная Нога, Муксуновы и Коротких. Был слышен их разговор, и Алексей понял: онемевший по старости башлык дал знать, что где-то здесь должно быть высокое место, куда не достала вода. Они решили перейти торосы, что отделяли лодки от леса, и искать сухой остров. И если удастся найти его, то можно перетащить через торосы лодки, тогда уж будет неопасно, лед, к которому они сейчас пристали, не сможет унести суденышки, и когда есть остров — не придется в лодках ночевать.

Перед лодками весенний лед, ходить опасно: он рушится под человеком сразу, и можно ухнуть под глыбы, течение сделает свое дело.

— …Пусть Облегченная Нога идет, — услышат Алексей неспешные слова. — Все знают, что Облегченная Нога, конечно, не потонет!

— Да, да, пусть Облегченная Нога, он сможет выплыть, в случае чего, — шутливо согласился кто-то.

— Так дела не будет, — заметил Илья Котусов, — надо тянуть жребий. Жребий справедливо, — добавил он.

— Э-э-э, нет. Жребий может выпасть Ирикову, у него трое детей — и, если пропадет, тогда им плохо!

Все замолчали, но ненадолго.