Помоги проекту - поделись книгой:
— Все круги заколдованы. Безнравственно говорить по указке или молчать, когда можно сказать правду. А голоса должны раздаваться.
Другой модный пачкун, холуй международного либерализма, шепнул заглазно:
— Они от него отказались.
Этот многозначительный шепоток вольный художник встретил равнодушно. Его задело другое. Выступление на съезде сочли его личным поступком, и все дела. Пресса замолчала его. Хотя его имя стало реже мелькать в печати, оно всё же прорывалось, ибо злоба врагов была слишком сильна, чтоб сдержаться. А талант, как огонь, под полой не спрячешь. Благоразумные знакомые предупреждали:
— Твой телефон прослушивается.
— Кому я нужен! — усмехался он.
— У тебя бывает много людей. Будь осторожен.
— Я говорю, что думаю, — отвечал он. А думал он по-русски. Это не значит, что он думал как праведник. Русские думки — тёмные думки.
Да, у него бывали разные люди. Как-то явился неизвестный человек с портфелем, представившись от имени одного общего знакомого. Общий знакомый, завзятый болтун и пустая голова, мало что значил, а его представительство ещё меньше. Вольный художник поколебался.
— Ладно, проходите.
Гость прошёл, сел и поставил портфель себе на колени. Хозяин мельком взглянул на портфель. «Похоже, там бутылка или записывающее устройство». По бегающим глазам определил: мелкий бес. Гость не знал, с чего начать, и решил поразить воображение хозяина.
— Гм! А вы знаете, что у нас матриархат?
«Каждый сходит с ума по-своему», — заметил про себя хозяин, а вслух сказал:
— Давно знаю. За женщиной остаётся выбор в главном. Она ведь выбирает мужчину, а не наоборот. А вы женаты?
— Д-да, — замялся гость. Его явно томило другое. В конце общего пустого разговора выяснилось, зачем он пожаловал.
— Гм, гм, вы известный человек. Вы встречаетесь с разными людьми. Скажите, есть среди них толковые, с русской идеей? Я хотел бы с ними познакомиться.
— Таких в упор не видно. Люди всё больше глупые. О матриархате знают понаслышке.
Посетитель понял, что пора уходить, и след его простыл. Хозяин уже думал о другом.][1] Он жил наверняка. Но штуки случались.
Однажды он прилетел в Туву, где в городе на крутом берегу Енисея стоит памятный знак: центр Азии. Туда его привели здешние люди, новые знакомые. Он посмотрел на каменный знак и повторил, чтобы удостовериться окончательно:
— Так, значит, здесь центр Азии?
Здешние люди переглянулись и ответили:
— Может, здесь, а может, в другом месте. На улице, рядом с бараками. Тут близко.
И повели его на тихую улицу, вдоль которой тащились серые дома, похожие на бараки. Указали на место под окном между деревьями: «Где-то здесь!» Он долго шаркал по земному месту ногами, а потом присел и шарил руками, разгребая опавшие листья. Они шелестели, шуршали, отлетали, обнажая голую землю. Он спросил:
— Вот я шарю. Скажите, я зацепил центр Азии? Он здесь?
Его новые знакомые помялись и сказали:
— Может, здесь, а может, в другом месте, но подальше будет. Говорят, жил до семнадцатого года на другом берегу Енисея один купец. Он привёз большой валун на своё подворье и объявил, что центр Азии находится у него под валуном. От его подворья сейчас и следов не осталось, а валун лежит.
Такая новость озадачила Алексея Петровича.
— Так за каким чёртом я сюда приехал? У нас такая электроника! Могли бы со спутников точно определить центр Азии! А то может статься, что он находится внизу под гостиницей, где я снял номер, и как раз под моим туалетом.
— Может и так, — рассмеялись его знакомые, с годами забытые. Он тоже засмеялся.
Держались времена развитого «изма». Коснеющий голос первого державного лица (брови и бумажка в руках) вместо любимого словечка «систематически» издавал «сиси-масиси». Стояло солнечное московское утро. Алексей Петрович проходил по улице мимо знакомой пивной. В хозяйственной сетке он нёс две буханки дешёвого хлеба. Возле пивной торчали два алкаша, верзила и коротыш, и разговаривали о странном предмете. Он уловил последние слова: «Так „голоса“ и сказали про дельфина». Алкаши смолкли и уставились на проходящего. Пройдя порядочный конец, он услышал позади топот и окрик: «Эй!» Он обернулся. Его нагнал лысоватый коротыш, обутый на босу ногу, и остановился. Он глупо улыбался. Промокшие голубые глазки поблескивали наглецой. С похмелья его голос прохудился и свистел:
— Сслушай! Мы посспорили на тебя. Я ссказзал, что ты пьёшь на троих, а мой кореш — бреззгуешь. Так как?
Алексей Петрович рассмехнулся.
— Парень! Мне на раз одной бутылки мало. А ты — на троих!
Парень огорчился и почесал с такой новости в затылке.
— Ззначит, я промахнулся на бутылку. Как быть?
Вольный художник понял по-своему его затруднение.
— Дело поправимое. Я тебя подвёл, я тебя и выручу, — он вынул последний смятый червонец и вложил его в руку парня. Тот просиял:
— Ну, начальник, ты и даёшь!
И собрался бежать. Алексей Петрович задержал его.
— А ну-ка! Что сказали «голоса» про дельфина? «Голос Америки», небось?
— Ага, он или «Би-би-си». Кореш сслыхал. Одного дельфина научили говорить по-английсски. Обидно. Мой кореш говорит: дельфин должен калякать по-русски. По такому сслучаю мы порешили разздавить пуззырёк. Сстали гадать, кому его брать. А тут ты подвернулсся.
«А занятная штучка его кореш. Видно, в забитых русских головушках много ещё свободного места, ежели туда залетают такие растопыренные мысли», — подумал он и закинул штуку:
— Пусть дельфин говорит по-английски. Скоро он будет читать на эсперанто. Это всё пустяки. Никто нас не опередит. Небесные звёзды уже полтора века говорят на чистом русском языке.
Коротыш выкатил глаза и осклабился:
— Лапшу на уши вешаешь, гражданин. Даже мой кореш не поверит.
Алексей Петрович спокойно продолжал:
— Знаешь стихи «Выхожу один я на дорогу»?
— Ззнаю. Штоколов поёт.
— Штоколов сбоку припёку. Это Лермонтов написал, самый яснослышащий русский поэт. У него далее: «И звезда с звездою говорит». Понял?
Парень хмыкнул и сообразил другое:
— А ты не начальник!
И убежал, помахивая смятым червонцем. Обернулся и крикнул:
— Ты дурак!
Алексей Петрович понял, что его ловко надули, и рассмеялся. Шёл погружённый в свои мысли и вспоминал Лермонтовское стихотворение, дважды повторил:
и задумался. Вспомнил про говорящие «голоса»: вот ведь какая разница! Там голос ангела, а тут голоса чертей. Их, что ж, глушат, конечно, а они прут, просачиваются. Каплет тонкий наркотик инакомыслия в доверчивые мозги. А ведь они и так забиты правящим инакомыслием. Кто пристрастился к ним, тот пропал как русский, тот интеллигенция, и будет слышать только чужое. Как же! «Голоса» говорят о свободе и правах человека! Всё обман [и пыль в глаза. Потому что свободен тот, кто творит. А творит в человеке дух Божий. От добра добра не ищут. Разделение добра уже есть зло, на чём попался осёл Буридана.] Права человека выдуманы из пальца. Надо жить по совести, а не по выдумке.
Человек в букве чует смерть и расслабление. А вольный художник жил по совести. Когда ему было хорошо и спокойно, он не замечал, что она у него есть. Так человек не замечает воздуха, которым дышит. Конечно, когда воздух чист. Но воздух сердца задымлён — человеку становится плохо. При этом Алексей Петрович ощущал изнутри слабые или сильные угрызения. Но вот что удивительно! Когда совестью поступались другие, он чувствовал в себе те же угрызения. Совесть одна на всех, потому что она Божья, и хранится она в сердце, а не в голове человека.
О голосах можно сказать многое. Всяк знает, что глас народа — глас Божий. Всяк слыхал про голос младенца, устами которого глаголет истина, хотя бы такая: «А король-то голый!» Человек говорит с Богом, а дьявол подслушивает. Это и есть высшее искусство. Глас вопиющего в пустыне не пропадает: его слышит Бог, но и бес подслушивает. Это и есть среднее искусство. Есть и низкое искусство. Оно ведает, что выкликает кликуша, что бормочет пьянчужка с бормотухи, что за словесные петли пускает демагог с выдающейся кочки. Многие места священного Писания слышны, как голоса за стеной. Можно разобрать отдельные слова и выражения, догадаться по тону, но смысл ведь толкуют так и этак. И ещё. Сильные голоса оставляют на зеркале туманные пятна. На каждый тайный голос есть подслушивающее устройство.
Алексей Петрович имел памятливый слух. Забывая лица, он узнавал людей по голосам старолетней давности.
Но вскоре грянул гром: рухнула великая держава — во второй раз за столетие. Народ в одночасье проснулся нищим, да и встал с левой ноги. Полное опросталось, и загремела пустота во всю ивановскую вселенную. Высокое пало в грязь, а низкое и грязное вылезло наверх и заявило о своих правах. Внешние голоса прорвались внутрь и освоились, взяли власть и силу телепризрака в свои руки. [Он топтал уши и глаза обывателей прямо на дому. Разделённые порознь, они всё равно представляли толпу.] Голоса громили всё и вся и что попало, кроме ведомства внешней торговли. По одному этому умолчанию можно было судить, кто ими управлял. Народ увидел бардак и запил ещё больше. Народная слабость совпала с тайными замыслами мировой закулисы. В ход запустили смертельное пойло, разлитое в бутылки с обманными наклейками. Это что касается тела и души. Но коснулось и духа. В страну хлынули тёмные орды чужебесия и среди них бритоголовые кришнаиты в жёлтом. Копыто сатаны отпечаталось на лице их учителя А. Ч. Бхативеданты Свами. Смуглое, измождённое и осклабленное, с оттопыренными хрящеватыми ушами и с запавшей морщинистой шеей, как бы сожжённое адским огнём, — разве это духовное лицо? Посмотрите на лики русских святых и благообразные лица простых православных священников, и поймёте разницу.
[Завелись шарлатаны-излечители всех мастей и степеней. Некто Кашпировский наживо и через телеящик наводил порчу и расслабление на людей. Алексей Петрович решил проверить этого проходимца, да и настояла простодушная жена. К сожалению, она сразу поддалась гипнозу. Алексей Петрович с полчаса глядел в тусклые глаза телепризрака, и взгляд его тяжелел. Если бы перед ним был не призрак, а живой проходимец, то проходимец задымился бы и сгорел синим огнём на месте — с таким презрением глядел на него Алексей Петрович. Наконец ему надоело смотреть в тусклые гляделки и слышать лживые слова о добре и красоте. Он плюнул и выключил телеящик, пробудил обмякшую жену. Та долго не могла придти в себя и жаловалась потом на боли в голове.]
Объявились новые словечки, подброшенные из-за океана: «выживание» и «общечеловеческие ценности». Выживание — целая философия, но ложная и подлая. Насчёт словечка «выжить» здравый русский язык предупреждает, что можно выжить из ума. А тот, кто внушает «общечеловеческие ценности», имеет в виду вовсе не духовные ценности и веру в Бога, а золото и ценные бумаги, но скрывает это. На самом деле сия туманная фраза, как дымовая завеса, скрывает волю к власти. Кто владеет золотом, тот мнит, что владеет миром. А мнит потому, что тоже купился. В том и состоит обман третьего искушения.
Сильно написано, да не про наши времена. Нынче оружие, даже самое страшное, продаётся и покупается. В куплю и продажу идут все четыре стихии: огонь, вода, земля, воздух. Продаются и покупаются голоса и молчание. Человек продаёт своё тело. Даже может продать душу — дьяволу (Иуда, Фауст и другие). Не продаётся дух. Он святой… Когда мы разумеем: дух, — то поднимаем глаза на небеса, откуда он сошёл нам на благо. Когда разумеем: золото, — то опускаем глаза на землю, откуда мы его извлекли на свою погибель.
В последнее время по Москве распространился слух о говорящем попугае. За отсутствием лучшего только и было слышно: «Попугай Жериборова! Попугай Жериборова!» Говорящую птицу представлял самозванный магистр обеих магий Феникс Жериборов. Он менял места представления, как хамелеон — свои цвета. Сбивал с панталыку бдительные власти, падкие на крупные взятки. На этот раз он приглядел Дом бывшего просвещения. Алексей Петрович обычно сторонился людных сборищ, а тут взял и пошёл. За два часа до начала представления «Русский процесс» в кассу ломилась густая пёстрая толпа. Билеты шли по бешеной цене. Очередь медленно продвигалась. Алексей Петрович долго топтался в хвосте и уже подумывал, как бы убраться восвояси, но тут из толпы вынырнул лысый приземистый мужик — шабашник. Он окинул хвост очереди своими голубыми, со стеклецой, глазками и громко объявил:
— Кому взять два билета?
— Мне, — закричали справа и слева.
— А мне третий, — сказал Алексей Петрович и добавил: — Сверх того даю бутылку.
— Ссамо ссобой, — подсвистнул шабашник, сгребая с трёх протянутых рук деньги. Он скрылся в толпе. Его продвижение в кассу и обратно можно было проследить, как путь змеи в траве по шевелящимся верхушкам.
И вот Алексей Петрович вошёл в зал и сел. Раздался удар ложного грома. Занавес раздвинулся — обнажил освещённую сцену. В зале попритух свет. На сцене стоял стол, на нём крупный угловатый предмет, задёрнутый покрывалом, видимо, клетка с попугаем. Рядом со столом стул, перед ним микрофон в змеиной стойке. Складки второго занавеса, скрывающие в глубине экран, шевельнулись. Из них возник высокий тощий магистр: наполовину белый, наполовину чёрный. Пробор на голове ровно разделял накладные волосы на седые и чёрные. Пиджак, рубашка, галстук, брюки — все были наполовину белые, наполовину чёрные; на ногах лакированные стрючки, белые и чёрные. Один попугай, открывшийся позже, был цветистый, да и то по своей природе.
Сосед справа, глядящий на магистра в морской бинокль, прошептал:
— Мать честная! У него и глаза разные: один светлый, другой тёмный. Гражданские стёкла вставил!
Магистр взял головку микрофона в руку и, раскачиваясь, произнёс:
— Дамы и господа! Два слова о попугае. Ему сто лет. Он набитый дурак. Он не понимает, что говорит. Прошу это учесть. В своём невежестве он прост, как народ, который не ведает, что творит. (В зале оживление.) Впредь прошу не шуметь. При этом попугай нервничает и теряет дар говорения. Впрочем, я позабочусь об этом.
Магистр вскинул одну руку, а другой сдёрнул покрывало с клетки, как полотно с памятника, и сердечно произнёс:
— Гоша, давай!
— Процесс пошёл! Процесс пошёл! — завопил попугай. Он сидел на своей микрофонной жердочке, вертелся и нёс тёмную тарабарщину с редкими просветами смысла. Пишущий эти строки передаёт увиденное и услышанное в сжатом виде. Узкий плотный луч бьёт дальше, чем широко рассеянный свет. Так можно различить отдалённые предметы. Вот что вопил попугай:
— Бам-бум-бомж, эта страна, эта страна, консенсус, имидж, агитпроп, общечеловеческие ценности, фью-фью, инвестор, рейтинг, дыр бул щил убещур, поц-имитатор, демократия, сикось-накось, очи чёрные, парторг, киборг, мандат, кроссовки, пицца, сникерс, баксы, фиксы, дубль-Христос, пахан, туфта, новые евреи, ёклмнэ, ВДНХ, худые орхидеи, худые орхидеи, солнце припекает, шлягер, тампакс, обалдеть (в зале восторженный женский визг), факс, блеф, шоу, наркобизнес, киллер, гиллер, мисс-бардак, красно-коричневое отребье, менталитет, теракт, тусовка, геноцид, Россия-сука (в зале раздался голос Ленина: «Пгавильно, батенька!» Попугай смолк, в зале оцепенение, мальчишеский вопль: «Это технический трюк!» Магистр приложил палец к губам. Экран в глубине сцены ожил. На полотне вспыхнул документальный кадр: немой Ленин на трибуне шевелит губами и смотрит хитро. В зале смех. Экран потух. Попугай понёс дальше), либерализация, приватизация, презентация, резервация, иго-го, крыша поехала, голосуйте за Жериборова! (в зале крики: «А кто его родители?», «Мама русская, папа юрист!»), наш паровоз, вперёд лети! Я лягу на рельсы! Альтернатива, интерсекс, экстрасенс, нет проблем, хо-хо, ху-ху, стадо, сволочь, толпа, стукачи и предатели, на выход! (попугай смолк или был ловко отключён. Экран ожил. На полотне кадры — от бывшего генерального секретаря Политбюро до сущего подлеца-танкиста, стрелявшего по Дому Советов кумулятивными снарядами в октябре 1993 года. Экран потух. Попугай нёс дальше), спикер, спонсор, гуманоид, компьютер, лажа, мафиози предлагает: пожертвуем Россию на храм Христа Спасителя! (в зале крики: «Нет!», «Да!»), демократические свободы, цивилизованные страны, ще не вмерла Украина! (в зале самостийный крик: «Юрко, повтори!»), аура, шамбала, банк, бемц, бемц, фью-фью, зомби, даю тебе шанс, ЦРУ, ЦК, сдвиг по фазе, суперпшик (шум, крики: «Гоша, заткнись!», «Гоша, давай!»)…
Алексею Петровичу казалось, что ему снится дурной сон. Попугай вопил, орал, скорготал, скрежетал, скрипел, свистел, каркал, щёлкал, цокал, щебетал. Столпотворение слов, взрывные совпадения, шум и крики в зале. Алексей Петрович вздрогнул, когда попугай раскатил: «Дельфин должен говорить по-русски!» Он узнал в магистре бывшего алкаша-верзилу, надувшего его когда-то у пивной на червонец: «Ну, гусь! Выбился наверх! В русской сметке ему не откажешь». Сосед справа смотрел на магистра в морской бинокль и восхищённо шептал:
— Какой класс! Он скачет на двух конях сразу и бьёт на все стороны! У него на лбу пот выступил.
«Хотел бы я знать, куда он скачет?» — пробормотал про себя Алексей Петрович и попросил у соседа бинокль: — Можно посмотреть?
Тот одолжил ему бинокль, и он навёл его на вспотевшего магистра. Тот, мгновенно приблизившись, глядел на него в упор огромными разными глазами: жуть!
Русский процесс шёл дальше. Как только попугай замолкал или же магистр отключал его микрофон, на полотне проходили документальные кадры: немой Горбачёв шевелит в толпе губами, прорывается его любимое выражение: «Процесс пошёл!». Магистр спрашивал у публики: «Узнаёте попугая?» Та отвечала: «Узнаём!». Ещё кадр: известный юрист на трибуне шевелит губами, прорывается: «Консенсус». В зале смех. Ещё кадр: крупным планом клетка, внутри неё толпа городских патриотов поёт: «Вставай, страна огромная…». Все кадры сопровождались словами и телодвижениями ведущего. Он в совершенстве владел оружием внушения. Вероятно, его открытия в этой области ныне изучают тайные службы мирового сообщества.
Вот экран потух. Попугай молча чистил перья. Молчание затянулось. Магистр щебетнул двумя пальцами. Попугай поднял голову и цыкнул:
— Заткнись!
Магистр развёл руками, мол, видите — дурак. Он насыпал на стол перед клеткой горсть семян. Попугай увидел корм, слетел с жердочки и начал бить клювом в прутья клетки. Магистр ловко накрыл корм носовым платком и опять щебетнул пальцами. Попугай внял знаку и заскрежетал:
— Концерн, резервация, Горби капут, эсперанто, бартер, брокер, туфта, говогит гадио Гассии: шестьсот шестьдесят шесть, хе-хе!..
Больше всего попугай внедрял «общечеловеческие ценности». В зал сыпалась тарабарщина. Свистели, рычали, пшикали слова-калеки: главпур, минздрав, начхоз, спецназ, генсек, Газпром, компромат, — буквенные пучки нового мышления: СПИД, СМИ, ЭВМ, СКВ, ЛСД, МВФ, ФБР, БТР, — и сквозное хе-хе, как в романах Достоевского. А в промежутках документальные кадры, кадры…
Алексей Петрович почувствовал дурноту. В голове гудело и скорготало. Он встал и, не дождавшись окончания, выбрался на улицу. Там стоял ОМОН. Он прошёл сквозь оцепление, брёл и бормотал: «Рискует магистр. Он играет с безумием. Он рвёт худые орхидеи в этой стране». В пору было ехать в дальнюю сторонушку под пули или напиться. Мир сузился, и он сделал второе…
Об орхидеях многое можно сказать. Но два-три слова сказать нужно: они космополиты и паразиты, они смышлёны и безнравственны, по тонкому определению ботаников. Что касается худых орхидей, то, по человеческому разумению, таковых в природе не существует вообще.
А на спесивое выражение «эта страна» у нас есть певучая старинушка-новинушка:
В первой молодости Алексей Петрович брал чарку по доверчивости, во второй — по простоте, а потом — по склонности. В три приёма, как говорится. Первая колом, вторая соколом, а остальные мелкими пташками. Хорошо тому, кто в галдящей стае мелких пташек может угадать свою мелкую и тихую и на ней остановиться. Алексей Петрович обычно зевал свою мелкую и тихую и в последние годы крепко зашибал. До поры до времени его спасала здоровая наследственность, но и она стала давать перебои. После каждого крепкого зашиба он лишался сна на двое-трое суток подряд. Его пустой желудок отвергал все жидкости, включая обыкновенную воду. Они тотчас вылетали из него в отхожую раковину. Такое перелетание из пустого в порожнее сопровождалось сухими внутренними коликами, вот что изматывало больше всего. Он до того ослабевал, что цеплялся за стены. Он торчал на кухне, курил и смотрел в окно. Справа и слева от него шмыгали огненные зарницы. Они предвещали грозу. Кроме него их никто не видел. Когда он встряхивал головой, огненные зарницы исчезали.
Июньским утром, на третьи сутки сплошного лютого бдения, он скрепился духом и поехал на службу показаться. Он уже полтора года как служил. После того, как народный рубль пал ниц и стал деревянным, его семья кое-как перебивалась на заработок жены, пока не дошла до точки. И вот вольному художнику пришлось пойти на службу. Начальник принял его охотно за громкое имя и сквозь пальцы глядел на его частые отлучки. Подчинённые тотчас возроптали: «Почему ему можно, а нам нельзя?». Начальник пропускал этот ропот мимо ушей, а однажды как бы твёрдо сказал: «Ему можно, а вам нельзя!». И закрыл вопрос. Надо сказать, служебные дела Алексей Петрович справлял быстро и хорошо. Талантливый человек во всём талантлив.
Когда в это утро он показался на службе и начальник увидел его землистое лицо и угадал его состояние, то прошипел:
— Ты работаешь на дому. Понял? А теперь сгинь с моих глаз! — и указал на дверь.
Уже три дня считалось, что Алексей Петрович работает на дому. Ещё день-другой отдохнуть будет кстати. Он поехал обратно домой.
По дороге в нём произошли первые отклонения. В троллейбусе он наткнулся на плюгавого подростка с плейером на ушах. Дурной знак! Как-то его дочь на совершеннолетие купила за родительские деньги такие же дебильные наушники, он сорвал их с неё и с проклятием выбросил в мусоропровод. Покуда он жив, такое зло подождёт! Но психотронная порча уже проникла в русскую глубь. Один его знакомый побывал в родном селе и вернулся оттуда мрачнее тучи. Он поведал о том, что видел в поле последнее редкое стадо, и пас это стадо деревенский мальчишка с плейером на ушах. Погибла Россия!
Что-то отклонилось в Алексее Петровиче, и он сошёл не на той остановке. Когда он заметил свою ошибку, троллейбус уже ушёл. Пришлось дожидаться следующего. Прохаживаясь на остановке, он случайно взглянул на рекламный щит: трое бравых парней западного образца стояли в обнимку, улыбаясь показными улыбками; внизу надпись по-русски: «Бунт против плохого настроения». Алексей Петрович в душе усмехнулся манипуляторам общественного сознания: «Дураки! Они не смыслят в психологии народа. Не могут вычислить его стихию. Только опошляют слова. Да разве станет русский бунт обращать внимание на такую мелочь, как плохое настроение! Слава Богу, так нас не возьмёшь!»
Вдруг ему показалось, что один из рекламных парней ожил и взглянул на него в упор наглыми глазами. Алексей Петрович тотчас перевёл взгляд на другое… Тут нужно отвлечься и сказать следующее.
Поделиться книгой: