Интервью для Мери Сью. Раздразнить дракона

Тугая, в чулке серого узора, обнимавшего ее тело ажурным плетением. Гадюка? Она текла по шее девушки, шуршала чешуйчатым, нагретым на солнце телом. Ее чуть сплюснутая, ромбом, голова нырнула в ворот рубахи, и я увидела, как медленно поднимается ткань там, где прокладывала себе путь сероузорная, когда она скользила по плечу, потом по локтю девушки чтобы появиться на ее запястье. А дальше… Дальше — лишь ладонь, что так крепко держала мою руку. Мертвой хваткой держала. Во всех смыслах этого слова.

Я оцепенела, не в силах пошевелиться. А змея неспешно заскользила уже по моей руке, обвиваясь поверх мокрой, прилипшей, словно вторая кожа, куртке. Змеевна достигла моего плеча. А я все так же не шевелилась. Страшно. До жути страшно и хочется скинуть. Взвизгнуть, вскочить. Но я понимала — поступи так — и она обязательно укусит. Вонзит клыки. Пока же змеевна только текла по мне и даже не шипела.

«Может, примет меня за валун и сползет? Или попытаться медленно-медленно ее с себя снять?» — додумать я не успела.

Змеевна неспешно начала обвиваться уже вокруг моей шеи. Я перестала дышать. Чувствовала лишь ее тяжесть, чуть шероховатое, на удивление приятное сухое тело, то, как неспешно, волнообразно сокращаются мышцы под шкурой. Наконец, змея улеглась, удобно устроившись на мне. Ее голова и хвост как раз находились на уровне подключичной впадины, словно все тело сероузорной было кольцом. А потом кожей ощутила, как живое превращается в металл: холодеет, тяжелеет, сглаживается.

Рискнула приоткрыть один глаз, потом второй. Увидеть, что за ярмо у меня на шее, не удалось. Тогда решилась сделать вдох и медленный-медленный выдох. Рука же сама собой потянулась к «украшению». Спустя пару минут вечности я убедилась в двух вещах: змея и правда превратилась в металлическую, и я до сих пор жива.

Последнее радовало особенно. Голова закружилась, и я поняла: ещё немного — и грохнусь рядом с только что умершей девушкой. Посему выдернула руку из хватки усопшей и начала осторожно выбираться из-под телеги.

Говорят, что от вида крови человеку может стать дурно, и он даже способен потерять сознание. Наверное, у кого-то так и происходит. Но то ли в моих генах спит наследие великих хирургов (хотелось думать именно о них, а не о мясниках), то ли я просто натура не столь тонкая и чувствительная… Как бы то ни было, меня картина обоза, подвергшегося нападению, наоборот, отрезвила. Прямо как хлесткая пощечина.

Хватило сил даже распрямиться и встать. Обвела взглядом телеги и увидела то, чего не заметила доселе: обезглавленное тело девушки. В том, что и на этот раз передо мною именно дивчина, было понятно уже по одежде: что-то отдаленно напоминавшее поневу с затейливой вышивкой по подолу, изящные сапожки, мониста на безглавой шее, расшитые рукава рубашки. Их хозяйка явно не из простых. Была.

Я сглотнула. Попятилась. Тут ноги ощутили вибрацию. Змея на моей шее начала нагреваться, словно предупреждая об опасности.

Кто бы это ни был: опоздавшая подмога или налетчики, вернувшиеся за поживой, я решила, что самое разумное — дать деру. Ибо, подозреваю, в моем случае поговорка «бег продлевает жизнь» имеет не фигуральный, а самый прямой смысл. Поэтому я действовала как при облаве, когда первыми надо смываться невиновным, у которых нет навыков убедительно оправдываться.

Споро попятилась, скрывшись в тех же зарослях, из которых выползла не так давно, не забыв прихватить свой рюкзачок. Как оказалось, весьма правильно сделала.

Конных было четверо: в легкой броне, с мечами. Один, спешившись, подошел к обозу и стал бесцеремонно вертеть убитых, оттягивать им вороты, словно что-то ища.

Когда я сквозь траву увидела отрезанную девичью голову, притороченную к седельной сумке — чуть не завизжала. Но тут, наверное, помогла журналистская привычка. А может, собственный кулак, поднесенный ко рту, который я прикусила до крови.

За всем этим не сразу сообразила, что начала понимать, о чем переговариваются тати. Нет, не слышать отдельные слова, а именно понимать общий смысл. Как если бы не вчитывалась в отдельные предложения, а просто смотрела на текст.

Они искали какую-то кнессу с печатью. В голове сразу же всплыл образ здоровенного штампа, которым ставят оттиск «оплачено». Но что-то мне подсказывало, что это не он. А потом до меня, как посылка до адресата, отправленная по почте России, дошло: эта змея на моей шее… Разбойник ведь именно в горловины рубах и заглядывал.

У моей головы было одно свойство, которое я до этой секунды считала достоинством. Она была богата на всякую правдоподобную фантазию. Конечно, без такого полезного навыка журналистом, увы, не быть (во всяком случае, успешным — так точно), посему эту способность я даже оттачивала. Но сегодня чересчур резвое воображение, получившее нехилую порцию адреналина и вагон непереживаемых (для обозников, которые, увы, полученные впечатления не смогли совместить с собственной жизнью) и непередаваемых (или передаваемых в основном матом у меня) впечатлений, сыграло злую шутку.

Это самое воображение, словно костяшки на счетах, отщелкало неутешительную сумму моего долга фортуне, которая решила каким-то чудом оставить меня в живых.

Выходило, что в обозе ехала эта самая кнесса, девушка далеко не бедная, и везла с собой печать. Вернее, змею. Или нашейный обруч… Тут я слегка забуксовала, поскольку разум все ещё отказывался верить в то, что змеевна, живая и вполне бодро ползающая, способна стать металлическим украшением. Но факты были на лицо, вернее, на моей шее. А посему женская логика, которая тем и хороша, что может криками, скандалами, слезами или простым «а почему бы и нет?» заставить замолчать даже законы физики, просто приняла случившееся как данность. И я стала, прислушиваясь к разговорам налетчиков, лихорадочно складывать мозаику событий дальше.

Судя по тому, что обезглавили девушку в богатом одеянии, ее и приняли за кнессу. А настоящая, получается, ехала в обозе, но под видом простого мальчишки? Значит, переодевшаяся подозревала подобный исход. Или на нее уже были нападения?

В общем, так или иначе, но та, в монисте, сыграла роль столь любимой многими журналистами водоплавающей птицы — утки. Подсадной и весьма убедительной на свою же голову.

Меж тем время шло. Головорезы, не находя искомого, все больше злились. Я бдела в камышах.

Самым сложным в засаде оказалось даже не сидеть тихо: ведь страх умеет хорошо парализовывать, почище двустороннего инсульта. И даже не бороться с собственными мыслями, которые норовили пуститься галопом, погрузив тем самым хозяйку в панику и выдав с головой. Вовсе нет. Самым сложным было не задрыгнуть в воде, что показалась мне сначала весьма теплой. Не парное молоко, конечно, но и не та волна паводковой мути, что не намного теплее крещенской проруби.

А ещё я выяснила, что в данной речке вода не просто чистая, а экологически чистая. Как? Мной решила подзакусить пиявка. Говорят, что эти твари обитают только в чистой пресной воде. Вот когда я пожалела, что сижу не в озерце с масляной пленкой. Хотя… где бы я тогда спряталась?

Камыши ведь тоже бы в столь «облагодетельствованной» человечеством калаужине не выросли.

Пока я размышляла о плюсах и минусах индустриального природопользования, шелковая черная лента длиной с мизинец решила, что моя лодыжка — это совсем-совсем недурственно. Пиявка примерилась и таки впилась в мокрую джинсу. Прокусить не прокусила, но место ее страстного воссоединения с тканью я ощутила.

Слепни от водной обитательницы не отставали и кружили над головой. Ударить или стряхнуть кого-то я не решалась: вдруг разбойники услышат?

А последние меж тем активно рылись. Уже в тюках, разбрасывая вокруг пушнину, одежду, снедь. Не нашли печати и решили, что она отдельно от тела?

Но, что самое удивительное, чем дольше я их слушала, тем больше понимала отдельные слова. А моя змеевна на шее меж тем все так же грела. «Прямо как аккумулятор усиленно работающего телефона», — подумалось вдруг. Хотя почему «как»? Ведь понимать местную речь я начала после того, как меня «осчастливили» этой печатью.

Разбойники искали долго и с остервенением. Но когда солнце начало клониться к закату, они все же убрались. Подозреваю, что не далеко и не насовсем. Это были не простые грабители, которым нужна пожива. Наемники. Киллеры, мать их, местного разлива. И, как я поняла, нанятые с одной конкретной целью: добыть печать.

А посему будут ее искать и искать. Пока не найдут. А с учетом того, что эта зараза сейчас на мне, забирать будут у нынешней хозяйки без церемоний. И бонус в виде моей глупой башки тоже прихватят.

Едва они скрылись, а звуки конского топота растворились в вечернем воздухе, как я дала низкий старт из камышей. Зуб на зуб у меня уже давно не попадал, зато голова, в отличие от одеревеневших мышц, работать не отказывалась. Времени же, чтобы подумать, у меня было предостаточно.

По всему выходило, меня занесло куда-то дальше злополучных чертовых куличек. Мысли о том, что я умерла и в раю, почему-то не посещали. Может, оттого, что в Эдеме трупы водиться не должны? Им как бы там по штату быть не положено. Значит — другой мир. Сколь бы бредово это ни звучало. И чтобы не умереть ещё и тут — стоит поторопиться.

О том, как меня сюда вообще занесло, почему, и с откуда такая честь — старалась пока не думать. Хоть мой процессор, в смысле голова, — вещь и многозадачная, но оперативка и так трещала по швам от всего, что я увидела и услышала.

Я попрыгала, согреваясь, а потом рысцой добежала до одного из распотрошенных тюков. Рубахи, юбки, жилеты, мех.

С убитых не знаю, сняла ли бы. Наверное, все же не смогла бы пересилить себя, но тут… Мародерство отвратительно, но сдохнуть — отвратительнее вдвойне. Потому я стянула с себя мокрые джинсы, куртку и водолазку, а потом нырнула в рубаху. Брюк, что подошли бы на мою субтильную фигуру, видно не было, а искать — тут каждая секунда на счету. Пришлось прихватить юбку, безрукавку и полотняный отрез. Расстелив последний, скинула в него свои мокрые вещи.

Самая большая заминка вышла с обувкой: все сапоги оказались гренадерского размера, здоровые, мужские. С деревянными башмаками, выдолбленными из цельного куска дерева, — та же история. А намотать кучу портянок на манер онучей — да я бы этим извращением до утра занималась. Посему плюнула и решила, что мокрые кроссовки — тоже ничего.

В последний момент, уходя с поляны, подумала о деньгах. С совестью боролась недолго, но отчаянно. Эта паршивка вопила и не заткнулась до конца, даже придавленная тяжестью напоясного кошеля, который я позаимствовала у одного из убитых.

— Прости, — губы прошептали сами собой.

Звук получился, словно из проколотой шины воздух выходит. Глупо было просить прощения у трупа, но за сегодняшний день случилось столько бреда, что одним больше, одним меньше, какая уже разница?

«Обо всем этом стоит ещё раз подумать. Хорошенько. Но потом. А сейчас пора сматываться», — решила я про себя, словно путы отсекла и, подхватив узел с мокрыми вещами, нырнула в заросли.

Лес встретил меня мошкарой и густыми, как смола, сумерками. Не покидало ощущение, что я здесь чужачка. Да в сущности так оно и было. В свои двадцать три я по пальцам могла пересчитать дни, проведенные на лоне природы. Зато в городе — не счесть. Потому трезво рассудила, что от тракта далеко отходить не стоит, но и идти по нему в открытую — значит нарываться на крупные неприятности.

Так и шагала леском в полусотне метров от дороги. Так, чтобы видеть ее хотя бы иногда, но если вдруг конные или пешие — сразу же нырнуть с головой в траву.

Когда солнце почти скрылось за горизонтом, а мошкара окончательно подтвердила, что страшнее комара зверя нет, я поняла, что умная женщина никогда не будет брать тяжелого в руки, а дурного — в голову. Но то — мудрая. Увы, я таковой не была ни разу. Потому как сумела прихватить и то, и другое: куль с мокрой одеждой весил изрядно, а мысли, бродившие в голове, — и того больше.

Каждый шаг давался все тяжелее. В животе не просто урчало, там, судя по звукам, выл Джигурда. Голова кружилась. Наконец, я сдалась. Плюхнулась под первым попавшимся деревом и вытянула ноги.

Задним числом пожалела, что взяла все, кроме самого главного: еды. С водой в организме после продолжительных принудительных водных процедур пока был порядок.

Стала перебирать в уме, что же я знаю о съедобных растениях и грибах. Оказалось, что только как их искать. Да и то не в лесу, а в гугле. Но тут взгляд упал на поклажу, и я вспомнила о недоеденном батончике.

Руки, до этого неподъемные, поняв, что организму светит углеводная пожива, потянулись к узелку. Уже спустя минуту я с утробным урчанием уплетала остатки шоколада с орехами. Когда фантик был тщательно облизан по третьему разу, с прискорбием пришлось признать: вечерней трапезе конец. Пора подумать о ночлеге. Идти куда-то сил не было. А ночевать на земле…

Я уже убедилась, что моя кровушка — весьма недурственная закуска для местных обитателей. И если комарам и пиявкам посягательства можно было если не простить, но хотя бы с ними смириться, то с волками, подозреваю, я ста граммами второй отрицательной не отделаюсь. Решение заночевать на дереве показалось мне правильным.

«Кровати» на мой непритязательный взгляд отличались лишь тем, что одни — с иголками, другие — с листьями. Последние мне нравились больше.

Задрала голову. Я сидела как раз под раскидистым дубом.

«Значит, дуб», — решила я, с кряхтением вставая. Как залезала на дерево уже почти в темноте — отдельная сага. Но нет в мире той стены, что устоит перед женской целеустремленностью. Хотя в моем случае — скорее банальным упрямством. В итоге я все же оседлала одну из веток. Убедившись, что подо мною метра четыре свободы, решила, что я пока корочек пилота не имею, оттого к полётам мое бренное тело допускать не стоит. Достала из узла джинсы, выдернула из них ремень и, привалившись спиной к толстому стволу, вытянула ноги вдоль ветки.

Чтобы приковать себя за талию, длины ремня не хватало, но вот соединить ногу и толстый сук — вполне.

Думала, что долго не засну в таком положении. Ан нет, сегодняшний день измотал меня настолько, что я вырубилась практически сразу же.

Вот только сон был не долгий. Проснулась от грохота. Едва не свалилась, но чудом успела вцепиться в ветки. Вокруг ещё было черно, и я, слепо щурясь, начала лихорадочно озираться. А когда наконец углядела, что внизу, под дубом, сердце ушло в пятки.

Она была мертва. Стеклянный взгляд, бледное до синевы лицо, неподвижное, как гипсовая маска. Слишком прямая спина, неестественно вывернутая шея, плети рук. Рубаха, заляпанная в крови, посреди которой, прямо в груди торчала стрела.

Кнесса стояла, не смея зайти под сень дубовой кроны.

Мое сознание будто огненной плетью хлестнули. Сон слетел напрочь. Зато животный ужас, от которого хочется выть и пятиться в угол, готов был заполучить меня всю в свою безраздельную власть.

Гостья стояла, смотря на меня своим немигающим глазами и не шевелилась. Я тоже будто приросла к дубу, уже представляя, как эта посланница нави сейчас взберется по стволу и начнет душить меня. Почему именно душить? Я сама не знала. Но воображение отдало предпочтение почему-то именно этому способу убийства.

Все же усилием воли если не отогнала, то хотя бы чуть приглушила панику. Ободрила себя тем, что если бы пришлая могла со мной разделаться, то давно бы уже это сделала, пока я спала.

Она же стояла, как проржавшие жигули: теоретически двигаться могла, но считала ниже своего достоинства. Хотя… Закралось подозрение, что этой убиенной мешает именно дуб. Ну боятся же вампиры осины? Может, и у данной неупокойницы аллергия на конкретные деревья?

Не знаю, сколько бы мы с ней ещё играли в гляделки, но вдалеке пророкотал гром. Этот предвестник гнева туч, брюхатых отчаянным дождем, будто подстегнул загробницу.

Она заговорила. Ее голос, такой же неживой, размеренный, как удары метронома, и негромкий, тем не менее ввинчивался в уши и, казалось, даже забирался под кожу.

— Моя жертва оказалась не напрасной. Несколько последних веретен жизни стоили того, чтобы их отдать в обмен на услышанную мольбу. Перед тем, как я уйду в навь, знай: — в ее речи не было пауз, что нужны живым для вдоха, оттого смотреть на говорящую оказалось жутко вдвойне, — ты обещала сохранить мир. Ты поклялась передать печать кнессу Верхнего предела, стражу небесных врат.

Тут я не выдержала и перебила монотонный голос.

— Помедленнее, пожалуйста, сейчас запишу! — то, что я сейчас слышала, было столь бредовым, что мозг отказался это воспринимать, и верх взяли рефлексы. Благо не безусловные, вроде глотательного и дыхательного, а сугубо профессиональные, журналистские.

Руки сами потянулись к рюкзачку, в котором лежал диктофон. Мне бы подумать: ведь электронный трудяга мог и не пережить купание, в котором я сама чуть не сдохла. Но, вопреки всему, водонепроницаемый китайский чехол оказался действительно водонепроницаемым.

Пальцы нащупали кнопку и мигнул красный огонек: запись пошла.

Мертвая гостья же наоборот тут же умолкла. То ли ее смутила моя рефлекторная просьба, то ли результат гения инженерной мысли, что сейчас исправно записывал звуки тишины.

— Простите, а можно поподробнее, чем вы пожертвовали, кому и при чем здесь я?

Как оказалось, умершие — натуры тонкие и с ограниченным функционалом памяти. Сразу несколько вопросов им задавать нельзя, иначе зависают почище интернет эксплорера, в котором за раз открыли двадцать окон.

Пока я споро постигала азы некромантии, в частности, общения со свежевоскресшими трупами, удалось выяснить, что эта кнесса в обмен на последние часы своей жизни (или как здесь принято отмерять время — веретена) и крохи собственной же магии решила-таки выполнить возложенную на нее отцом миссию. То бишь передать эту гребаную печать адресату. Но поскольку сама умирающая по понятным причинам этого сделать не могла, то провидение послало ей того, кто оказался ближе всего.

На мое осторожное замечание, что не так я близко была от этой самой кнессы (другой мир, как-никак), умершая лишь обронила, что, значит, я очень хотела жить и ее зов совпал с моим желанием. К тому же мертвые легко проходят меж мирами, в отличие от живых…

В общем, кто может оказаться ближе и роднее всего полутрупу? Правильно — второй такой же полутруп. Только в моем случае «подлежащий восстановлению»: ран, оторванной головы, тройной дозы яда мое тело не имело, а посему вернуть его к жизни можно было, всего лишь выкинув из водной круговерти. А там, как говорится, если сильно жить хочешь, сама справишься. Другого объяснения всему этому я просто не нашла.

Но вот если в первой части нашей милой беседы, которую периодически перекрывали громовые раскаты, все стало понятно, то вопрос касательно самой печати и ее «доставки»… Змея на мой шее являлась грузом архиценным, но почему-то идущим исключительно в комплекте с носителем.

Я уже было навострилась задать очередной вопрос, когда блеснула молния. Совсем близко.

Мертвая посмотрела на небо и, обронив: «Мое время вышло», сделала шаг назад. В этот миг новая молния, вылетевшая из тучи словно арбалетный болт, ударила ровно в то место, где стояла неупокоенная.

Яркая вспышка, от которой кровь застыла в жилах. Оглушительный треск, раздирающий барабанные перепонки. Но даже сквозь него я не услышала, но ощутила последние слова кнессы: «Не выполнишь зарока — умрешь и телом, и душою. Станешь небытием».

За молнией, поразившей пришлую, сразу ливанул дождь. Капли не разменивались на морось. Они били сразу тяжело, стеной. А я сидела недвижимая на дереве, не в силах пошевелиться. В мозгу все звучали последние слова кнессы.

Дождь барабанил по листьям раскидистого дуба. Молния сверкала теперь где-то вдалеке, уже не такая яростная, а словно спустившая пар склочная баба, что отгавкивается скорее по привычке, когда пыл свары уже прошел, но поднятая пыль ещё не улеглась.

«Вроде бы при грозе надо прятаться в кустах, а никак не на деревьях», — мелькнула мысль. Мелькнула и пропала. В отличие от холодного ручейка, что тек мне аккурат за шиворот.

Крона укрыла шатром, но этот тонкий, в иглу, ручеек, не иначе как по стечению обстоятельств избрал местом своего десантирования именно мою злополучную шею. Наверное, исключительно ему стоит быть благодарной за то, что я окончательно не впала в прострацию от всего пережитого и увиденного за сегодня.

До мозга наконец-то начало доходить не только понимание, но и осознание, принятие: я в другом мире. Другом, мать его! Или отец? О местном пантеоне мне ровным счетом было ничего не известно, поэтому я предпочла мыслить привычными категориями.

Сказать, что я была ошеломлена — значит, не сказать ровным счетом ни звука. Еще сегодня утром сетовала на несправедливость жизни? Три раза «ха»! Но отчего я такая везучая? И вроде бы мои полушария защищены черепом, а не штанами, так отчего у меня в жизни тогда все через жопу?

Теперь, подозреваю, что именно это время буду вспоминать как самое счастливое и беззаботное. Лика Южная, что так любила загребать жар чужими руками, главгад, самоутверждавшийся за счет унижения сотрудников, да даже собственная мать, которая скинула меня, как мусор с совка, едва я поступила в университет… Хотя она и до этого не сильно пеклась обо мне. И дело вовсе не в том, что я лишь одна из пяти ее детей. Моя мать вообще не особо переживала по поводу своего «выводка», считая, что это — забота очередного ее мужа. На моей памяти таковых было три. А уж «хахалей» (как точно характеризовал список любовников моей родительницы конклав околоподъездных бабулек-сплетниц) у маман было без счету. Но что больше всего меня поражало: мужья терпели любые загулы моей родительницы, и разводилась все три раза именно мать.

Несмотря на то, что моя жизнь была отнюдь не золотой, она меня устраивала. Я была уверена, что не останусь голодной и не сдохну в обшарпанном подъезде хотя бы потому, что все свое детство и отчаянные школьные годы провела далеко не в тепличных условиях. В тринадцать лет я уже освоила десяток законных способов заработать деньги на кусок хлеба и три десятка — относительно законных. Я мыла стекла и сливала бензин из баков машин — бабушкиных ровесниц, могла шпилькой открыть почтовый ящик и убедить в крайней, буквально жизненной необходимости абсолютно бесполезной вещи случайную тетку на рынке и даже продать ей эту фигню. В общем, как и любой подросток, я хотела денег. Вот только в отличие от большинства сверстников не для походов в кино.

Может, я бы в конце концов накрепко связалась с уличной шпаной и наплевала на школу, но тут, при очередном разводе моей матери, объявилась тетка. Эта сухопарая чопорная старуха отчего-то решила облагодетельствовать из пятерых детей именно меня. Хотя я точно не могла быть ее кровной племянницей, поскольку ее брат удочерил меня, когда я уже радовала мир дырками от молочных зубов.

Но, несмотря на это, после развода родительницы с отчимом, Эльза Марковна забрала у матери меня, вазу, лично подаренную ей на свадьбу брата с «этой распутной женщиной» и долг по кредиту своего великовозрастного кровника. К слову, самого братишку она даже не пожалела и не поздравила с кончиной его брака, с усмешкой заявив: «Не плачься, я предупреждала, что из вашего супружества ничего путного не выйдет».

Мне на тот момент едва стукнуло пятнадцать.

Тетка оказалась, мягко говоря, эксцентричной, но чего у нее было не отнять — это железной воли. Впрочем, у меня тоже. Но Эльза Марковна все же победила и умудрилась наставить меня на путь истинный. Я окончила школу без золотой медали (скорее уж хорошо, что двоек по некоторым предметом в аттестате не стояло), но зато профильные дисциплины я, как свидетельница ЕГЭовы, оттяпала у тестовой системы на высокий балл. Настолько высокий, что поступила в университет на бесплатное отделение. Жаль только, что тетя этого уже не узнала. Она отбыла в мир иной аккурат накануне экзаменов.

К матери я вернулась ровно на месяц, да и то не в силу душевного порыва, а по велению законодательства. А потом мне исполнилось восемнадцать. Спустя же четыре недели и вовсе началась моя новая студенческая жизнь.

Я сидела, прислонившись к дубу, и молчала. По щекам текли беззвучные слезы. Я перебирала свою прежнюю жизнь, как четки, и осознавала, что сегодняшний день отрезал меня от нее. И самым дорогим в этом отсеченном куске были воспоминания об Эльзе.

Рассвет встретила, не сомкнув глаз. Сначала запели соловьи, потом отчаянно закрякала утка, а когда зачирикали воробьи, лес стрелами пронзили утренние лучи.

Комариное царство, что поредело от тяжелых капель, не торопилось подниматься на крыло.

Сползла с дуба. Есть хотелось не просто зверски. Я была голодна настолько, что чувствовала: ещё немного, и начну убивать за еду.

Зато, как и вчера, пить хотелось не особо. Одежда оказалась мокрой настолько, что я могла конкурировать с коренными обитательницами болот. Но все же я напилась с листа лопуха, так сказать, впрок.

Особых идей не было, кроме как убраться ещё дальше от разграбленного обоза. Хотя на тракт выходить я все же не рискнула и кралась так же, как и накануне, по лесу, невдалеке. Чуть позже выяснилось, что предосторожность была отнюдь не излишней. До полудня меня обогнали две телеги и один всадник, мчавшийся как угорелый, а вот ближе к вечеру…

Конский топот и ржание оповестили о том, что на дороге появились новые путники. Едва я увидела знакомую броню четверки всадников, к которым примкнули ещё несколько конных — тут же нырнула в траву.

Они проехали мимо. Бряцание сбруи и доспехов уже давно стихло, а мое сердце все ещё гулко отсчитывало удары. Но потом все же отпустило: обошлось.

На лес опускалась ночь, когда я добралась до развилки. Поскольку особой цели у меня пока не было, то я поступила в лучших традициях изменщиков: пошла налево. Эта дорога была ничем не лучше и не хуже товарки, но как человек, закаленный очередями в кассах супермаркетов, я всегда выбирала именно «левую полосу».

Когда же уже не было видно ни зги, а желудок успешно переваривал сам себя, обещая язву (зато заверял он в этом приобретении уверенно, как депутат на предвыборной кампании), я решила, что у меня начались галлюцинации. Иначе чем объяснить то, что мой нос уловил запах жареного мяса?