Помоги проекту - поделись книгой:
Порадовавшись за Катерину, Вера болела душой за непристроенного Леонида Григорьевича. А еще у нее душа болела за Женю — выпускницу культпросветучилища по классу фортепиано. Она по распределению попала на должность музыкального руководителя во Дворец культуры комбината и жила в общежитии, хотя все сроки предоставления жилья молодому специалисту давным-давно прошли. Вот эти две свои душевные боли Вера и пыталась объединить в одну здоровую семью.
— Я тебе полностью верю, — повторила Женя.
— Да ты не мне, ты себе поверь — вот что главное.
Женя покорно кивнула. Вера со вздохом глянула на нее и сказала осторожно:
— Знаешь, я тебе посоветовать хочу… Не обидишься?
— Что ты! — испугалась Женя.
— Понимаешь, Женечка, очень ты… безропотная, что ли. А мужчине надо иногда и характер показать. Не гонор, нет, но характер.
— А если, — робко спросила Женя, — если у меня нет характера?
— Так не бывает. Женщина — это уже характер! И у тебя он тоже есть — тонкий, интеллигентный. Хотя, извини, но чересчур аккуратный и… как это?.. педантичный, вот.
— Разве можно быть аккуратной чересчур? — удивилась Женя.
— Можно. Нерях, конечно, не любят, но и аккуратисток… Знаешь, почему Ширяев от Лили ушел?
— Почему?
— Железным порядком доконала. Представляешь, он ночью встанет… ну там, воды попить… вернется — а постель уже застелена!
Потом Вера ехала к своему цеху на автокаре с конопатенькой водительницей Машей.
— Нет, Машенька, пока нет, — говорила Вера.
— Я понимаю, — печально кивала конопатенькая.
— Но все равно будет! — уверяла Вера. — Вчера я с одним из ОТК говорила. Он, правда, разведенный, но ты понимаешь…
— Я понимаю.
— Нет-нет, если ты против, мы другого найдем. Обязательно найдем! Ты, главное, надейся, — улыбнулась Вера.
— Я надеюсь, — ответила без улыбки Маша.
В цехе Вера ловко связывала нитку на станке Милочки и что-то объясняла ей. Милочка понимающе кивала. Затем сама почти так же ловко связала концы нити и вопросительно посмотрела на наставницу. Вера удовлетворенно улыбнулась и пошла было к своим станкам. Но по центральному проходу цеха катился толстячок Леонид Григорьевич, о котором она только утром беседовала с Женей. Он размахивал розовыми билетиками.
— Вот! — кричал Леонид Григорьевич сквозь станочный гул. — Два в цирк! На медведей!
Вера только вздохнула. Он заволновался.
— Что? Не надо? Не надо медведей?
— Да нет, можно, конечно. Но понимаете, Леонид Григорьевич, может, Катерине на Брамса было рановато… А Женечка все же не из тундры, а из почти что консерватории, на ней вся наша самодеятельность держится. Как бы ее медведи поначалу не пуганули.
— Вы правы, вы совершенно правы, — огорчился он.
— Так, может, Женю как раз — на Брамса?
— Конечно, конечно! В воскресенье в филармонии… правда, не Брамс, а Гендель…
— Тоже неплохо, — одобрила Вера. И добавила с улыбкой, но строго: — А вообще я вам хотела — выговор.
— За что? За что же? — обеспокоился он.
— Что это у вас за привычка: спрашивать у женщин, сколько им лет!
Было такое, было. С этого начал он знакомство с Катериной и теперь успел задать аналогичный вопрос Жене.
— А что, — удивился Леонид Григорьевич, — разве я не могу знать возраст?
— Можете. Но — частично, — ответила Вера.
После работы Вера из общего потока, медленно подымающегося по холму к общежитию, свернула к голубому домику почты.
На этот раз она ничего не отправляла, только получила в окошке без предъявления документов — здесь ее хорошо знали — несколько заказных писем. Вера пробежала глазами адреса: Мурманск, Душанбе, Смоленск… И остановилась на письме из Запорожья. Нетерпеливо вскрыла конверт, достала фотографию мужчины и уставилась на него оценивающим глазом. Простое курносое загорелое лицо. Чуть лысоват. Сорока пяти лет. Рыбаков Иван Васильевич.
Вот он, значит, каков, этот таинственный «И. В.» — под такими застенчивыми инициалами в абонентный ящик № 1217 он просил отвечать на его объявление о желании вступить в брак, помещенное в днепропетровской «Вечерке». Узнав о существовании «одинокого геолога, всю жизнь проведшего в изыскательских экспедициях, непьющего, некурящего и ныне желающего вступить в брак с женщиной до сорока лет, можно с ребенком» — так вот, прочитав обо всем этом, Вера немедленно откликнулась. Выслала ему со всеми необходимыми характеристиками фотографию крановщицы Насти Зайковой — разведенки с восьмилетней дочкой. И вот наконец ответ.
Вера вложила фотографию в конверт и собралась было уходить с почты. Но не выдержала, присела у стола, достала из конверта письмо и взволнованно углубилась в изложение повести жизни одинокого геолога.
В воскресенье комендант Фролов в неизменной тельняшке и трусах прибирался в своей комнате общежития. Он смахнул тряпкой пыль со стола. Аккуратно расставил вокруг него стулья. Подравнял книги на полке. Прошелся ладонью по одеялу идеально, «под ниточку» застланной кровати.
Послышался свисток: на тумбочке закипел электрочайник. Фролов выключил его, включил утюг, достал из тумбочки заварной чайничек и железную коробку с чаем, засыпал заварку, залил кипятком и накрыл чайничек салфеткой — настаиваться. Затем он расстелил на столе брюки и принялся выводить утюгом лезвия «стрелок».
Во всем, что делал Фролов, ощущались его любимый флотский порядок и сноровка продолжительной холостяцкой жизни.
Пытался он навести этот самый флотский порядок и во вверенном ему общежитии. Пытался все минувшее лето. Но не вышло: то ли он чего-то еще не понимал и не умел, то ли лето не самое подходящее время для наведения порядка. Отпуска и колхозы похищали людей из цехов. Подводили смежники, у которых были свои отпуска и колхозы. Терроризировали зарубежные заказчики, у которых этого не было, но были свои — глубоко чуждые нам — представления о сроках и договорных обязательствах.
В общем, производство трещало по швам. А как говорил друг Фролова замдиректора Илья Ефимович, «когда горит производство — быт позабыт»! Фролов с этим не соглашался, отлавливал крайне занятого друга где только мог и приставал как с ножом к горлу: ремонт, кухня, учебная комната… Илья Ефимович, подчиняясь его напору, давал Фролову обещание все сделать. Потом — твердое обещание. Потом — самое последнее обещание. И наконец — клятву.
Дав обещание, Илья Ефимович не выполнил его, попытавшись уговорить Фролова, что все равно вот-вот сдадут новое общежитие. Дав твердое обещание, Илья Ефимович умчался в зарубежную командировку: никто лучше него не умел уговаривать заказчиков подождать со своими дурацкими сроками. Самое последнее обещание Беленькому помешал выполнить вечный соперник первый зам Чубарев, приковав его в конце квартала к цехам, заваливавшим план. А уж дав Фролову клятву, Илья Ефимович уехал в отпуск — заслужил.
Вчера, в субботу, он вернулся, и мрачный Фролов водил утюгом по брюкам, прокручивая в уме схему последнего решительного разговора с руководящим другом в понедельник.
В дверь постучали. Он поспешно натянул недоглаженные брюки и пошел открывать. Это была возмущенная Лариса Евгеньевна с каким-то плакатом в руках.
— Вот! Полюбуйтесь! Только что сняла с двери «красного уголка».
Фролов удивленно глянул: на плакате был изображен он сам, довольно похожий, в тельняшке, клешах, со шрамом через щеку, в пиратской косынке на голове и с большим рупором, из которого вылетали одни восклицательные знаки. Под рисунком имелись стихи:
— Ага! — Лицо Фролова потемнело. — Кто художник?
— Это Лаптева! — уверенно заявила Лариса Евгеньевна. — Я вас предупреждала, эта Лаптева…
— Лаптева так Лаптева, — перебил он. — Давайте эту художницу!
— Сейчас, сейчас… А стихи — это точно Зелинская…
— Давайте обеих! — скомандовал Фролов. — И срочно соберите совет общежития!
Сладкий послеотпускной воскресный сон замдиректора Беленького был прерван разрывающимся звонком. Фролов звонил у кожаной с металлическими звездочками двери не отпуская кнопку, пока не выглянул испуганный Илья Ефимович в полосатой пижаме.
— Собирайся! — опередил все его вопросы Фролов.
— Куда? — сонно протирал глаза Илья Ефимович.
— В общежитие. Люди ждут.
Из глубины квартиры донесся голос жены Ильи, тихой женщины Сонечки, посвятившей свою жизнь делу домашнего служения своему кипучему мужу.
— Что случилось, Илюша? Кто там?
— Не волнуйся, Сонечка, это наш Витенька! — крикнул Илья Ефимович, все еще не впуская Фролова в квартиру. — Ему в воскресенье не спится, так он решил и нас разбудить. Ты же его знаешь, он у нас весельчак!
— А-а, — отвечала жена, — здравствуй, Витя! Заходи, я сейчас оденусь…
— Спасибо, Соня! — крикнул Фролов. — Не хлопочи, я только на минутку.
— Да-да, — подхватил Илья Ефимович, — он только заскочил, пошутил и пойдет дальше.
Фролов сгреб друга за пижаму и сказал негромко, но внятно:
— Целое лето ты кормил меня обещаниями. Теперь всё! Сейчас пойдешь со мной и сам лично пообещаешь людям. Последний раз и с точными сроками.
— Пусти, щекотно! — отбивался Илья Ефимович. — Никуда я не пойду!
— Не пойдешь — понесу!
Фролов не выпускал Илью из железной хватки. И по глазам его было видно, что этот выполнит свою угрозу — понесет.
Илья Ефимович обмяк и сказал покорно:
— Дай хоть одеться.
Фролов выпустил его. Илья Ефимович пошел в квартиру. Фролов неотступно, как статуя командора, двигался за ним. На пороге комнаты Илья Ефимович не удержался и шепнул другу с привычной игривостью:
— Только, Витенька, уговор: Сонечке ни слова, что мы идем к девочкам. Она этого почему-то страшно не любит!
Илья вел свои золотистые «Жигули» очень ловко, с лихим пижонством. Но Фролов на это не реагировал, мрачно глядел вперед, и только вперед.
— Ай-яй-яй, — укорял Илья, — я думал, устрою друга детства на хорошую работенку, он мне спасибо скажет, а он… Ни сна тебе, ни отдыха! Не-ет, Витенька, уволю я тебя, в шею выгоню.
— Вот тогда я тебе и скажу большое спасибо! — пообещал Фролов. — А пока не уволил, я тебя предупреждал: покоя от меня не жди — я человек морской!
— Ты человек тупой! Не можешь усвоить простую истину: мы сдаем новое общежитие весной…
— До весны доживем, — перебил Фролов. — А сейчас выполняй обещания — или у тебя будет веселая жизнь!
— Ви-тя, — простонал Илья, — ты ребенок! За срыв на главном корпусе генеральша даст мне по шее, за склады — вмажет по спине, за реконструкцию цехов — двинет мне еще ниже… А за общежитие — максимум на ковер в фабком. Разумно.
— Нет, очень глупо, — убежденно сказал Фролов. — В общежитии — люди, работники. А без работников хрен цена всем твоим цехам и складам!
— Солнце мое, а ты, оказывается, демагог, — прищурился Илья. — Вырастил, называется, на свою голову… Давай лучше о чем-нибудь лирическом. Что-то ты к нам совсем в гости не заходишь? Новых друзей завел? — Илья хихикнул. — Или подруг?
— Нет, — коротко ответил Фролов.
— И зря! — Илья посерьезнел. — Знаешь, хватит уже одному небо коптить…
— Илья! — с угрозой оборвал Фролов.
— Что «Илья», что? — Он вздохнул. — Витя, я всё понимаю… Но пойми и ты наконец: не от тебя одного жена ушла.
— Она не ушла, — глухо сказал Фролов. — Она сбежала, когда я был в море. Когда я после вахты пел с ребятами в кубрике хорошую песню: «Пусть и штормы и торосы, — верно ждет жена матроса»… Всё, больше я эту песню не пою. И петь не буду. Никогда!
Шрам на его щеке дернулся, и он умолк.
Все было так, как он сказал. То есть, конечно, трудно утверждать, что жена ушла именно в тот момент, когда он пел в кубрике свою хорошую песню. Может, это произошло раньше, а может — позже. Но так или иначе, произошло. И поход-то был недолгим и недальним, всего неделю. А вернулся из похода он уже в пустую квартиру. И хорошо, что в пустую, понял он. Не сразу, а потом, когда чуть отошел от первого удара, он подумал и понял: хорошо, что не успели завести детей.
Она уехала с залетным гастролером, артистом концертной бригады, слегка потрепанным жизнью, но все еще импозантным и речистым завсегдатаем провинциальных салонов. Всё — как в пошлых романах. А впрочем, разве пошлые романы не есть отражение пошлости жизни?
Когда уходит жена, одни начинают пить, другие ударяются в разгул. Фролов не сделал ни того, ни другого. У него только очень сильно заболело в груди. Слева — где сердце. Это было тоже как в романах: сердечная боль от великой любви и печали. Потом, с годами, осталась только печаль. А великая любовь сменилась столь же великой ненавистью. Не конкретно к бывшей жене, а ко всему женскому сословью, ко всем представительницам столь прекрасной, но, как выяснилось, и столь коварной половины рода человеческого.
И еще осталась сердечная боль. Не в фигуральном, а в самом прямом смысле. Он прятался от врачей, но они отлавливали его на неизбежно регулярных медосмотрах. Были оттяжки, наивные хитрости, слезные мольбы, но все равно наконец был объявлен диагноз-приговор: жить будете долго, плавать — никогда.
— Витя, — сочувственно сказал Илья, — но сколько можно жить одной болью? Ты ведь уже пять лет…
— Семь! — оборвал Фролов.
— Тем паче!
Поделиться книгой: