Мелькор тоже встал:
— Я прошу тебя, подумай. Выслушай…
— Я жалею, что позволила тебе говорить. Уходи прочь! Верно говорят о тебе: ты — враг, безжалостное слепое зло!
— Ты увидишь сама, что я говорил правду, — глухо ответил Мелькор.
— Я не желаю ничего видеть! Уходи! Уходи, слышишь?!
Борондир снова сидел передо мной. Стоял ясный день, в небе над горизонтом тянулись почти прозрачные, еле заметные облачка, словно перышки неведомой чудесной птицы плыли по воздуху. Если вплотную приблизиться к стеклышкам в свинцовом переплете, можно разглядеть. Хотя стекло и неровное.
Ясный — стало быть, холодный день. До весны еще далеко. В кабинете потрескивает жаровня.
Как решителен я наедине с собой, как я громлю своего соперника речами — и как теряюсь сразу при нем. Воображаемый собеседник — это так просто, а вот говорить с живым человеком…
Которого я так опасаюсь обидеть.
— А вам не кажется, что в замысле Единого не должно было быть места смерти как таковой — я не говорю о той, что дарована людям? Ни деревья, ни звери не должны были умирать и убивать друг друга? Есть и такое мнение.
— Ну, мнений можно иметь сколько угодно, но будут ли они истинны? В этом случае Эру следовало создать людей и животных, да и эльфов тоже, которые питались бы воздухом и ступали бы, не приминая травы. Человек — как вы говорите, он создан только Илуватаром — каждым шагом своим творит убийство. Я знавал на Востоке народ, где мудрецы пытаются достичь совершенства, отрицая всякое убийство. Но, увы, им все равно приходится есть хотя бы траву — а стебель травы, как вы понимаете, этого не переживет. Да и размножаться тогда ничего не должно было бы. Разве не так?
Здесь он меня поймал. Сказать нечего.
— Смерть ведь и в Валиноре появилась куда раньше, чем в ваших хрониках записано. Ведь, если помните, Оромэ имел псов, которых натаскивал на травлю тварей Моргота. Причем в Валиноре. А вам не любопытно, на кого же он там охотился?
— А вам не кажется, что в Валиноре пес мог натаскиваться на то, чтобы только настичь, но не убить?
— Не кажется. Иначе он никогда не станет охотником.
— Верно. Только вот псы Оромэ — не простые псы. Они разумнее обычных собак, точно так же как майя мудрее человека. Можно сказать, это майя среди зверей, майя низшего ранга. И не как простого пса его натаскивают. Вы ведь сами же понимаете, что прячетесь за слова. Нет, я не скажу, что все это непонятно, — отец-бог желает, чтобы его дети-боги делали то, что задумал он, не преступая границ его Замысла. Но вам не кажется, что его Замысел как раз в первую очередь и состоял в том, чтобы дать им самостоятельность? Да, он дал им как бы толчок, направил — но разве то, что он прервал Песнь, означает, что он велел Мелькору замолкнуть? Нет. Песнь не была спета до конца. Она была лишь начата — но не закончена.
— Тогда зачем же было прерывать Песнь Мелькора?
— Он же не единственный. Почему Единый должен был жертвовать Песнью других своих детей ради Песни Мелькора? Или, если бы все остальные стали лишь вторить Мелькору, было бы лучше? Только его Песнь? Без участия других? И все, кто не так поет, должны либо подчиниться, либо замолкнуть?
— Вот именно так и считал Эру.
— Эру вашего писания. Но не моего. И вообще, почему я должен верить в ТАКОГО Эру? Пока ничто еще меня не переубедило.
— Ну и не переубеждайтесь. Но, может, вы хотя бы попробуете посмотреть на Песнь Мелькора немного по-другому? Не принять — так понять попытаетесь?
— Валу, который разгневался и обиделся, что другие решили петь не так, как он: Попробую. Хотя вряд ли могу вам обещать, что сумею понять. Ну, и что же там создала его Песнь?
— Слушайте. Слушайте…
ХЭЛГЭАЙНИ — ДУХИ ЛЬДА
…Люди сюда не придут — в ночную землю вечных льдов, в бессмертное царство холода, куда он ушел, измученный болью Арты. Живого и юного мира, которыйВалар усмиряли, переделывая по воле и замыслу Эру. Он пытался говорить — его не слышали. Он пытался показать им — вот, смотрите, ведь мир — есть, он ждет лишь прикосновения ваших рук, вы же рвете живое… Они не видели. Он говорил — вы убиваете вашу песню, ведь эта музыка — ваша Музыка! Они не понимали. Он умолял — кому в угоду, чему в жертву приносите вы ваши замыслы, святая святых ваших душ?! Но они ожесточились против него. Война, в которой не было победителей. И у него почти не осталось сил.
Сюда не придут и Валар — к горам на границе царства зимней ночи. Только звездный Венец горит в небе: семь звезд — осколки льда, одна — светлое пламя.
Хэлгор — Ледяные горы. Хэлгор — горький лед. Хэлгор, печаль.
Горы, венчанные башнями, — словно высечены изо льда вечной ночи. Это позже первое убежище Черного Валы назовут Утумно; сейчас о нем не знает никто, и в одиночестве бродит он по подземным залам. Снова — один.
Они стали созданиями его одиночества — те, кого позже северяне назовут Духами Льда. Он дал им плоть морозного тумана и крылья метели, одеяния из мерцающего ледяного пламени и холодные звезды глаз, кристальную чистоту мысли и голоса, похожие на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей. Все-таки они были похожи на людей, хотя и облик, и сущность их были иными.
— Что-то я не помню, чтобы наши северные предки упоминали о Духах Льда. Вот о Балрогах говорили, это точно.
— Не одни эдайн жили на севере.
— Согласен, но даже самые северные народы, что зовутся лоссхот, не знают никаких Духов Льда.
— Самые северные? — прищурился он.
— А что, есть на севере еще народы? — У меня сердце заколотилось. Вот сейчас откроется еще одна тайна…
Но он улыбнулся, словно перехватив мою мысль, и продолжал читать.
Если Духам Льда ведома любовь, должно быть, любили они своего создателя. Они редко появлялись в его обители — чаще он приходил к ним, и странный мерцающий мир, который творили они и частью которого были, дарил ему недолгие минуты покоя, и не так мучило одиночество.
Они были мудры и прекрасны. Но они не были людьми.
Он перевернул еще страницу. Эта была чуть желтее, с каким-то золотистым отливом. Поднял взгляд на меня.
— Вы сами предпочтете читать? Или опять мне?
— Сам, — улыбнулся я. — Это красиво. И любопытно. Несчастный, непонятый, обиженный Мелькор удаляется от всех и творит ради своего удовольствия. Прямо как ребенок маленький — вот вы плохие, нехорошие, уйду от вас!
Как ни странно, он не обиделся. Он смотрел на меня с улыбкой.
— Да, он был похож на ребенка. Представьте себе существо, сразу рожденное взрослым. Разве оно даже при всем своем разуме, понимании и умении не остается ребенком?
— Не путайте Валу и человека. Понимаете, вы все меряете как бы по себе. А разве вы — мерило всего? Не одни люди живут в Арде, не для них одних она создана.
— А разве Валар не приняли обличье Детей Единого, чтобы лучше понимать их? Почему же тогда и не мерить их людской меркой?
— Да, но люди и эльфы куда ближе друг другу, чем Валар и люди. Так почему же вы считаете, что людям легче понять Мелькора, чем эльфов?
Он помолчал.
— Мне трудно это объяснить, — сказал он наконец, — но все предания говорят — да и вы сами прочтете, — что он умел говорить так, что его было легко понимать. Конечно, вы сразу же истолкуете, что он умел совращать души. Но это не так! — Он смотрел на меня какими-то тревожными глазами. Я, конечно же, сразу сказал, что я ничего подобного сказать не хотел. Но мне в голову пришла совершенно чудовищная мысль — что он сам говорил с Мелькором. Впечатление было именно такое… Потому я быстро сменил предмет беседы.
— Продолжим?
Он явно испытал облегчение. Кивнул.
И мы продолжили читать повесть о Творении.
АРНИ — СОТВОРЕННЫЕ
Велико могущество Валар, но и бессмертные могут устать от трудов своих. Потому было так: собрал Король Мира Могучих Арды и рек им:
— Подобно тому, как сотворил Единый Айнур, что были плодом мысли Его, создадим и мы ныне помощников себе, и будут они частью разума Великих. И как Айнур суть орудия в руке Единого, призванные вершить волю Его, так и они станут орудиями в руках наших, и наречется имя им — майяр. Да станут они слугами и учениками нашими, народом Валар. Пусть же сотворит каждый себе майяр по образу и подобию своему. И вложил мне в сердце Эру, что это деяние будет угодно Ему, и даст Он жизнь творениям нашим, как некогда дал Он жизнь Айнур.
И было по слову его.
Любопытно. Мне приходилось читать предания, в которых говорилось, что майяр происходят не из младших Айнур и сотворены не Единым, а уже самими Айнур и в Арде. Хотя эти предания не входят в число канонических, но все же любопытное совпадение.
Майяр Королевы Мира были схожи, как одинаково ограненные сапфиры в одном венце: лазурноокие, золотоволосые, отмеченные печатью совершенной завершенности. Сотворенные же Повелителя Ветров — грозовые облака, похожие на распахнувших крылья огромных орлов, — лишь иногда принимали обличье, подобное облику Детей Единого; так и майяр Ульмо чаще являлись в облике морских волн, увенчанных гребнями белоснежной пены.
Майяр Намо были его иными «я»: вряд ли среди них можно было найти похожих. Изменчивы видения и сны — и изменчивыми были майяр Ирмо — Ткущего Туманы. А к прозваниям Валиэ Ниенны тогда прибавилось еще одно: Одинокая. У нее единственной не было продолжения в Сотворенных-майяр — она не пожелала этого.
Майяр Йаванны Кементари, стройные и гибкие, как юные деревца, подобные духам лесов, способны были принимать облик кэлвар и олвар; схожи с ними были Сотворенные Ваны, Девы-Весны, и Нэссы, Индис-Невесты.
Ну, уж Валар и майяр понятия не имели ни о каких Духах Лесов! Даже наши древние предки в своих преданиях не упоминают о таком. А вот племена иные, не эдайн, часто духов поминают. Правда, может, наши предки духами лесов считали друэдайн? Да вот только они не на стройные деревца, а на коряги да булыжники моховые похожи…
Оромэ, Великий Охотник, беспощаден к Искажению, воплощенному в мрачных тварях, поселившихся во тьме Средиземья. Не ведомы ему ни сомнения, ни страдания. И мысли его, способные найти и затравить то, что было против Замысла Единого, стали Сворой и Загонщиками. Мощные, молчаливые, непреклонные, никогда не теряющие следа псы мчались серыми тенями за белым конем хозяина, и не было спасения от них, и ужас в сердца тварей Тьмы вселял дальний звук рогаОхотника. Мрачные, молчаливыеЗагонщики летели на серых конях следом за кипенно-белым, сверкающим Нахаром — конем своего хозяина…
Ячуть ли не оттолкнул Книгу от себя. Оромэ, Великий Охотник, Таурон, не тем славен, что кого-то травил или убивал. Он — покровитель диких лесов и диких зверей, как Йаванна — садов и зверей домашних. Мне показалось, что за этими строками сквозит какая-то детская обида — вот ведь, Мелькор уничтожал неправильные творения других, а они, нехорошие, посмели ответить ему тем же. Он полагался на то, что они ни в коем случае не посмеют причинить боль Арде, и потому он может творить что пожелает. Но они восстали на него только тогда, когда боль Арды от деяний Мелькора стала уже нестерпимой, — так лекарь отсекает загнившую плоть от здоровой, чтобы человек не умер.
Один вопрос меня мучил всегда. Если Арда Алахаста — Арда Неискаженная — была задумана не такой, какой она является ныне, то зачем нужны были в ней Владыка Судеб — Владыка Мертвых, Ниенна-Скорбящая, Эстэ-Целительница? Ведь там не должно было быть страданий… Может, изначально они должны были быть другими? И Искажение — которое иные называют Несозвучием — сделало их такими? Тогда они и вправду не слишком должны любить Мелькора.
Мелькор пел, и сплетались в ладонях его нити звездного света и языки пламени, шорохи листвы, пение трав под ветром, шепот ломких льдинок, шелест дождя и звон ручья, и глуховатая песнь камня. Каждому из Начал — то, что изменяет его: Дереву — Вода, Металлу — Огонь, Камню — Ветер. Средоточием их — Арта…
Из пламени и темного льда, из живой плоти Земли и вечной изменчивости бегущей воды, из призрачного тумана, из глубины видений явились они, его Сотворенные, в ком была часть души и сердца его, разума и силы его — сути его.
И старший из двух открыл глаза и, увидев лицо склонившегося над ним, — улыбнулся, потянувшись к Крылатому, как ребенок. Изначальный заглянул в глаза Сотворенному, положил руки ему на лоб и на грудь. Фаэрни сомкнул веки.
…Оглушающая волна чужой ненависти обрушилась на него, подобно гневу Эру; сейчас он был — душа без защиты плоти, сердце, распахнутое миру: он не успел заслониться, и клокочущая ярость сбила его с ног, швырнула в воющую воронку стремительной пустоты, лишая сознания и сил. Он перестал видеть и слышать, он терял себя; он не помнил ни что было с ним, ни сколько длилось это. Только когда все кончилось, тьма мягко коснулась его пылающего лба, и звезды взглянули ему в лицо…
…Два неподвижных тела в золото-огненном сумраке кузни Ваятеля Ауле. В недоумении он смотрит на них, не понимая, как эти двое Сотворенных оказались здесь, откуда, что ему делать с ними.
Слишком знакомы острые и тонкие черты лиц Сотворенных: не им созданы, не для его рук эти орудия — из тьмы и пламени, из огня и льда.
У Мелькора были свои майяр? Такого в преданиях я не встречал. Говорилось о тех, кого он переманил, ибо в гордыне своей он считал, что ему нужны не помощники, а слуги… Здесь же все наоборот…
А это имя — Ортхэннэр — я уже встречал. Стало быть, Гортаур изначально был майя Мелькора, а потом был отдан Ауле?
Как же любопытно все это читать! Спорить тут смысла нет — спор может быть на какой-то общей основе, тут же общего только имена…
…Тот, кого в Сфере Мира нарекли Тулкасом Астальдо, пришел в мир не по велению души: такова была воля Всеотца. Так Он сказал своему Сотворенному: ты низойдешь в Арду, дабы сразиться с Отступником. Но часть Айну — та, что была призвана творить, — воспротивилась этому.
Он не умел сражаться и разрушать.
Но так повелел Единый.
И та часть его, что подчинилась велению Илуватара, воплотилась в мире, став Тулкасом Астальдо, Гневом Эру.
Что-то я не понял. Они что, считают, что можно вот так разделить личность? Да это деяние превосходит, на мой взгляд, все то, что натворил Мелькор. Ну понятно. Надо же показать, какой злодей и негодяй Эру…
Единственный из всех Изначальных, Гнев Эру ненавидел Отступника.
Единственный из Валар, он не мог создать себе помощников — не может быть продолжения у того, кто сам лишен цельности. Вместо живого творил Вала Тулкасгрубые статуи со смазанными чертами — словно скульптор с силой провел по лицу едва вылепленного изваяния. А он пытался — снова и снова; не потому даже, что так было сказано, скорее эти лишенные мысли и воли истуканы были для негонадеждой наизбавление от одиночества: прочие Валар сторонились его, как века спустя люди будут сторониться сумасшедших и прокаженных. В конце концов, не вынеся этого безумия, Нэсса Индис воззвала к Аратар, и Намо силой своей дал завершенностьдуши двоим из майяр Тулкаса. Махар и Мэассэ звались они.
Да, такие имена есть в одном из древних-древних преданий. Там эти двое в своем чертоге привечают павших в бою, и те вечно рубятся, пируют и травят бессмертного кабана. А Мэассэ с руками по локоть в крови подает особо ярым кровавое вино. И даже Тулкасу не по себе в их чертогах.
Весь чертог кажется одной огромной пиршественной залой — а может, так оно и есть. Могучий Тулкас восседает на золотом престоле с тяжелым, червонного золота кубком, усыпанным алыми камнями, в руке.
А перед ним рубятся насмерть, пронзают друг друга воины, и кровь их, как багряное вино, льется по полу.
Льется багряное вино из червленого кубка.
Воины рубятся — но их лица мертвы и неподвижны. Ни боли, ни страданий нетна них. Они падают — чтобы встать, когда воинственным кличем Тулкас поднимает их к подобию жизни. И льется по кубкам вино, алое, как кровь…
И Махар, чуть раньше сестры ступивший на порог, останавливается.
Потому что у всех пирующих — их лица.
Вала поворачивается к дверям. Брат и сестра чувствуют, как тянется к ниммыслью Могучий, но почти невозможным кажется остаться здесь, среди этих подобий живого…
Даже их, Сотворенных, невыносимо видеть Гневу Эру — тому, кто не сознает, но чувствует, что лишен цельности, тому, кто утратил большую часть своего «я». Даже они, которым назначено быть его орудиями, сторонятся его. И бежит МогучегоИндис-Невеста, та, что знала его в Безначалье, та, у которой не достало сил вернуть ему цельность: один пирует в своем чертоге непобедимый Воитель Валар. Он ждет своего часа. Так изрек Единый:
Опять все с ног да на голову! Мне доводилось читать списки с преданий, записанных в первые годы Нуменора, чудом сохранившиеся в колониях. Там Махар и сестра его Мэассэ такие неукротимые воины, что даже Тулкасу тяжко в их чертогах. Значит, вот каков, по их мнению, Тулкас? Ну, тут он не Гнев Эру, а прямая Ненависть. Разные вещи.
И Эру… Расщепить надвое Айну — до такого даже Мелькор в наших преданиях не додумывался. Это уж не просто Искажение, а Всем-Искажениям-Искажение!
В преданиях часто так бывает — смещаются события, меняются имена. Слишком много прошло времени, и былое стало слишком похоже на сказку. На то, чего никогда не было… Или — было?
Я не верю в то, во что верит он, потому что моя вера — это вся наша история. Так же как его вера — его история. Но мы оба — нуменорцы. Так откуда у него-то все это взялось? Откуда? Почему? И почему те, кто веками был нашими врагами, в этой книге стали героями? Бунтарями, восставшими против тупых и ограниченных собратьев и жестокого отца? Неужели для кого-то Мелькор и Саурон были добрыми учителями?
Поделиться книгой: