Эльдарион снова застонал, резко повернул голову, чтобы боль снова пронзила все тело и утихла омерзительной слабостью в животе, вцепился в подушку зубами. Сейчас он был похож на пленного зверя.

Предан государем, которому безгранично верил.

Даже враг оказался честнее!

Отче, Ты являлся ко мне, Ты взял меня за руку и вывел из бездны. Зачем? Почему Ты не дал мне умереть?

Он застонал от боли, попытавшись повернуть голову, и боль, словно бесцеремонный и безжалостный насмешник, напомнила о том, что было. Глухо зарычал и стиснул зубы. Какое унижение… Он побежден. Он — побежден!

— Пожалуйста, не надо, — послышался рядом тихий голос.

Он открыл глаза.

Над ним стояла молодая женщина, аскетически худая и очень бледная, одетая подчеркнуто строго, в серое закрытое платье. Волосы скрыты белым полотняным покрывалом. И все же она была странно привлекательна. Почти красива.

— Ты кто? — хрипло спросил он. После всего, что с ним было, голос с трудом слушался его — связки перетрудил, когда орал, что не верит, что никогда не может такого быть…

Пришлось поверить.

— Нуменорка, как и вы, — со спокойной будничной печалью и привычным, видимо, смирением ответила она и, приподняв его голову, дала ему выпить приятно и остро пахнущего травами сладкого напитка.

«А как ты сюда попала? Тебя тоже предали?»

Женщина отерла ему лоб, что-то поставила на столик. Положила ему под спину подушку, взятую с простого кресла, сняла белую полотняную салфетку с оловянного блюда, взяла лепешку с глиняного горшочка, и оттуда пахнуло горячим и вкусным мясным духом. Он ощутил внезапный приступ волчьего голода. Женщина прикрыла его салфеткой до подбородка и начала отламывать кусочки лепешки и поить крепким мясным отваром из горшочка. Ел он медленно и потому скоро насытился. Она подала ему оловянный стакан с крепким красным вином, затем заботливо отерла губы.

— Как ты попала сюда?

Она все так же покорно кивнула и сказала:

— Мой муж оказался предателем. Я любила его и не спрашивала ни о чем, просто шла за ним. Я очень верила ему.

«Так и я верил… И меня тоже предали…»

Женщина ровно и спокойно продолжала рассказ.

— А он, как теперь понимаю, хотел изучать искусство, — она пошевелила губами и нахмурилась, припоминая слово, — наверное, ближе всего будет наше слово «магия». Вот так и вышло, что он покинул наши новые земли и направился сначала к морэдайн, потом в Харад, потом попал сюда. Он увез меня с собой. Потом оставил меня — и вот я здесь. Я даже не знаю, где он, жив ли. А мне уже не вернуться. Я ведь жена предателя. Тут я не то пленница, не то просто забытая всеми ничтожная тварь. Я служу здесь, при раненых и больных. Помогаю, чем могу, кто бы они ни были. Все мы Дети Единого, в конце концов. А поскольку я нуменорка, меня приставили к вам. Вот и вся моя история.

— Как тебя зовут?

— Что вам в моем имени… Впрочем, называйте меня, — она чуть запнулась, — Эль.

— Эль? Что… за имя…

— Это не имя, — горько усмехнулась она. — Огрызок имени. Все, что у меня осталось.

Она произнесла эти слова с таким высоким достоинством, что он даже отвел взгляд. Она, как и он, унижена, растоптана — и такое достоинство, такая гордость, подобная старому нетленному золоту, которое остается золотом даже в грязи.

Она осторожно и умело обтерла его, без тени какого-либо особого интереса. Она просто старалась не причинять ненужной боли. Странно и ново было ощущать себя беспомощным и слабым в этих маленьких крепких руках, прохладных и осторожных, странно и приятно. Он закрыл глаза, погружаясь в блаженную и одновременно какую-то тревожную истому, а потом незаметно соскользнул в глубокий спокойный сон — в первый раз он спал без сновидений. И черный прибой не захлестывал его.

Проснувшись, он был почти спокоен. Решение принято.

Он вырвется отсюда. Он вернется в Нуменор и заставит всех ответить. Кто бы то ни был.

Мысль об Атанамире как о короле теперь вызывала приступ тошнотворной, черной злобы, такой невыносимой, что он рвал зубами подушку. Мысль о себе как о государе казалась решением всех вопросов.

Тогда ответят и Атанамир, и враг. Все ответят.

Но ему нужен свой Нуменор.

Эль взяла пригоршню пахучей мази, холодившей поначалу кожу, и начала, как всегда, медленно растирать ее по его груди, рукам, бедрам. Так же бесстрастно и отвлеченно, как всегда. И снова истома начала медленно овладевать им, и мысли опять начали путаться в голове — но не медленно, как перемешиваются цветные струи, а вдруг понеслись бешено, сминая и сбивая друг друга. Сердце забилось сильно и быстро, тело охватил жар, отозвавшись мучительным и томительно-приятным ощущением внизу живота. Он открыл глаза и схватил ее за запястья. Эль, полуоткрыв от неожиданности рот, испуганно застыла над ним. Он приподнялся, сел и медленно снял покрывало с ее головы. Она замерла, расширив глаза и не смея пошевелиться, как мышка под взглядом змеи. А он распустил тугой узел ее темных волос — как приятно было ощущать их вес, запах, шелковую гладкость… Он тяжело дышал, едва сдерживая желание коснуться губами этой шеи, под кожей которой отчаянно бьется голубая жилка, ощутить эти вдруг потемневшие и припухшие губы…

— Что… ты…

— Молчи, — ответил он шепотом — голос предал его. — Молчи.

Сейчас он снова был прежним победителем, который не желает признавать никаких преград, сметая их все единым махом. Эль что-то шептала, всхлипывая, на лице ее ужас мешался с восторгом и каким-то страшноватым колдовским торжеством. Он запрокинул ей голову, скользя губами от крепкого круглого подбородка по шее вниз, рванул ткань серого платья, так же легко разорвал льняную рубашку. Эль вдруг больно, хищно вцепилась ногтями в его плечи, застонала и выгнулась. Тело ее стало горячим, сердце быстро колотилось. Он швырнул ее на спину, грубо, резко раздвинул ее бедра, она забилась и коротко задышала, страшась и жаждая того, что должно было произойти. Горячая волна прошла по его телу, и он, теряя последние остатки самообладания вошел в нее, выпуская в ее существо этот нестерпимый жар. Эль выгнулась и закричала, как от прикосновения раскаленного железа, она дрожала и металась под ним, умоляя о пощаде и одновременно жаждая продолжения. А потом она вскрикнула, изогнулась и вдруг обмякла, тяжело дыша. Он был опустошен. Он лежал на ее груди, и время тоже было опустошено, оно остановилось для них.

— Теперь пусть смерть… — наконец еле слышно сказала она.

Он не ответил. Странное ощущение владело им. Никогда он не был так захвачен близостью с женщиной. Никогда. Сейчас он снова ощущал себя способным победить. Что угодно и кого угодно.

Он сел. С удивлением поймал себя на том, что смутные, хаотичные воспоминания уже не пугают. Это было уже неважно. Он уже не чувствовал себя раздавленным. Он снова мог побеждать, он снова крепко держал поводья своей судьбы. Он знал, что ему делать.

— Я вернусь, — пробормотал он.

— Куда? — села Эль, набросив на плечи простыню.

— В Нуменор. — Он осекся. За этим словом не было прежнего значения. Не было гордости, не было величия. Была темная бездна, из которой опять медленно поднималась волна ненависти.

— Зачем? — Она вдруг резко оттолкнула его. — Ты забыл — на родине тебя считают погибшим. А если ты вернешься живым, как ты это объяснишь? Я живу как тень, меня мало кто замечает, но ухо я держу востро. Если ты вернешься живым, ты будешь для своих предателем. Уж об этом позаботятся и здешние, и тамошние твои ненавистники. И тебе придется доказывать свою невиновность. Ты этого хочешь?

Он хрипло рассмеялся, чувствуя, как его затопляет жгучая чернота. Глупая женщина. Она не понимает. Он вернется — но не каяться. Ему оправдываться? Перед кем? Нет, это перед ним должны оправдываться. Это его предали. Он вернется. Он призовет к ответу…

— Кого? — Он вздрогнул. Даже и не заметил, что говорит вслух. — Кого ты обвинишь? Короля? Ты для всех сейчас предатель. Это тебе придется доказывать, что ты чист.

Черная волна плескалась уже где-то в груди.

— Закон Нуменора… Законы пишут люди. — Он почти не понимал, что говорит, пытаясь загнать назад черную плещущую тяжесть, от которой кружилась и болела голова и хотелось кого-нибудь убить.

— Ты из тех, кто пишет законы другим…

Он, не слушая ее, продолжал:

— Раз Закон Нуменора несправедлив ко мне, я изменю Закон. — В голосе его слышалось шипение черного прибоя.

— Как? Тебе придется изменить Нуменор.

— Значит, я изменю Нуменор. Уничтожу старый, оскверненный, и построю новый. — Слова его уже звучали не прибоем, в них слышался гневный рев черной бури. Он не слышал себя, не сознавал, что почти рычит.

— В одиночку? Пойдешь один, как герой древности, вызывать на поединок короля? Да тебя мигом в порошок сотрут! Ищи союзников. Хотя бы на время.

Как будто зарыли по горло в песок в полосе прилива. Скоро будет нечем дышать.

— Слушай. Здесь есть люди, ушедшие из-под Закона Нуменора. Они примут тебя как вождя. Тебя здесь знают, ох знают… Ты вернешь им родину, очистив ее от скверны. Или создашь новую.

— Эльдарион сейчас не слишком нужен Нуменору, — медленно проговорил он. — Что ж. Я создам тот Нуменор, который будет всем мне обязан. И, видит Единый, Закон этого Нуменора не будет несправедлив ни к кому! Ни к адану, ни к ханаттанне, ни к кому! Пусть придут ко мне униженные, и я дам им справедливость! — Он встал. Он был прекрасен.

Волна накрыла с головой, он задохнулся — и все вдруг стало легко и ясно.

Он улыбался. Он увидел свой путь, свое предназначение. Снова мир снизошел в душу его, ибо он понял то, что судил ему свершить Единый. Он снова стал Его дланью. Просто надо было впустить в себя этот прибой. Это тоже был Знак, а он, дурак, не понял.

Да, он вернется. Как карающий судья, чтобы очистить избранную землю от скверны. И, снеся старое, прогнившее здание, построит новый Нуменор. Его Нуменор.

— Ты прекрасен, Аргор.

Он недоумевающе воззрился на нее.

— Ты уже не Эльдарион. Тот умер вместе с твоим Нуменором, которого никогда не было. А это имя звучит неплохо на слух нуменорца. Пусть так и будет.

— Пусть, — усмехнулся он, пробуя на вкус новое имя… — Оно что-то значит или это тоже — огрызок имени?

— Оно будет значить то, что ты пожелаешь. Разве не так?

Аргор ответил торжественной улыбкой, подобной тем, что вечно сияет на бесстрастных бронзовых лицах статуй харадских богов.

Он поднял руку, усмехаясь, посмотрел на кольцо, которое так и не снималось с руки. Усмехнулся. Атанамир тоже когда-то подарил ему перстень. Враг думает, что посадил его на цепь? Что же, пусть мнит себя победителем. Цепь трудно порвать, лишь когда думаешь, что она несокрушима. И самая крепкая цепь — верность. А он ее уже порвал однажды. Порвет и второй раз, тем более что клятвы он никакой давать не будет. Врагу он нужен? Так пусть принимает те условия, которые выдвинет ему… как там сказала Эль? Аргор?

Он посмотрел сверху вниз — но Эль уже куда-то исчезла, словно ее и не было. А может, ее и правда не было? И того подвала не было? И все это просто морок, в который превратилось осознание предательства?

Да, наверное, это так. И тело болело только потому, что он бился и извивался в ремнях, рыча от ненависти к предателям, когда разум его затоплял черный прибой.

Да, так.

«Отче, Ты не оставил меня. Ты открыл мне очи. Я вижу теперь, почему Ты предал меня в руки врага моего. Я должен покарать предателей. Я должен свершить волю Единого — пусть даже руками врага. И я построю СВОЙ Нуменор…»

«И я построю СВОЙ Нуменор…» Майя улыбнулся. Пусть так. Пусть думает так… Майя ударил в маленький бронзовый гонг на столе. Бесшумно возник худощавый харадец в красной жреческой одежде.

— Он придет сегодня. Встречайте его и проводите ко мне.

Снова ветерок играл легкими занавесями и шестиугольной комнатке-шкатулке, где-то далеко за окном тонули в дымке гребни темно-синих гор. День был неярок, что предвещало дождь. Оно и хорошо — весна быстро сгорала на солнце, а лето здесь жаркое.

Нуменорец почти надменно осматривал комнату. Майя сдержал усмешку. Надо же — совсем прежний. Та же стать, та же властность та же гордость в глазах. Саурон почти восхищался этим человеком, он почти любил его. Свое творение. Он создал его. Разве не так? Этот могучий, красивый, мудрый, гордый человек — его орудие. Его человек. Образец будущего человека. Человека, который выше, чем просто человек. Единый создал их жалкими, бросив им, как подачку, призрачное воздаяние где-то там когда-то там… А он, майя Гортхауэр, даст им все здесь. И они будут принадлежать ему.

Нуменорец смотрел на него изучающе. На сей раз майя улыбнулся открыто.

— Итак? Ты принял решение, раз ты велел привести тебя сюда?

— Да, — буднично кивнул головой нуменорец и пододвинул кресло. Майя, дабы не терять лица, тоже неторопливо уселся по другую сторону стола. — Я буду с тобой, доколе наши цели совпадают. Потом можешь меня убить.

Майя кивнул. Если бы этот человек уже не был пойман на крючок, то с ним именно так и пришлось бы поступить.

— Я буду делать все так, как считаю нужным.

«Именно этого я от тебя и жду».

— Таковы мои условия. Иначе — убивай сразу.

— Незачем. Я согласен. Твои слова разумны. И к тому же наши цели совпадают, не так ли? Ты хочешь создать новый Нуменор, и я, как ни странно, тоже, — коротко усмехнулся майя. — Так что пока мы друг другу нужны.

Нуменорец смотрел на собеседника тяжелым непроницаемым взглядом.

— Но ты тоже должен выслушать мои условия. Это будет справедливо и разумно, — сказал майя.

Нуменорец после некоторого молчания кивнул.

— Я буду несколько многословен. Ты никогда не задумывался, почему существую? Да, знаю, вы считаете, что Единый просто не может уничтожить меня лично, потому как иначе уничтожил бы со мной вместе этот мир. Он же велик, а если Ему придется сюда войти, то что будет с миром? Но может я просто нужен Ему? Нужен для каких-то Его целей? А? И — обрати внимание — уничтожить меня значит уничтожить мир. Задумайся.

Нуменорец молчал, глядя на майя тяжелым непроницаемым взглядом. Его светлые глаза сейчас казались черными.

Майя продолжал:

— Единый создал мир. Валар устроили его и дали ему законы Моргот исказил его. Мне суждено его исправить. — Он уже не смотрел на нуменорца, рассуждая с самим собой. — Построить, как ты говоришь, свой Нуменор. И ты здесь потому, что ты тоже стремишься исправлять неправильное. Ты тоже хочешь построить Свой Нуменор. Так строй. Это все, чего я от тебя жду. Видишь, я даже не пытаюсь втолковывать тебе, каков должен быть Мой Нуменор. А знаешь, почему? А потому, что ты сам как следует не понимаешь, чего хочешь. А я — понимаю. И знаю, что любой разумный человек, который осмелится перешагнуть через дурацкие традиции и запреты и сказать себе — «можно», придет к тому же самому выводу, что и я. К одному и тому же новому Нуменору. Я даю тебе время понять себя — и мою правоту. — Он помолчал. — Любому государству нужна армия. Иначе, — он усмехнулся, — много кому захочется задушить новое в зародыше. Причем под самым благовидным предлогом. Добро должно быть с кулаками, нуменорец. Ты будешь создавать армию. Из нуменорцев — нет, не нынешних, из нуменорцев будущего Нуменора. Нет ни адана, ни ханаттанны, есть — Нуменорец. Ты найдешь себе своих нуменорцев и будешь строить Нуменор. У меня нуменорцев мало. Но у меня есть союзник — Ханатта. Ты будешь создавать армию из людей этого народа. Нам нужны мечи, верные мечи. Может, они и не станут нуменорцами, но они сумеют уберечь ростки нового Нуменора. Других людей я тебе дать не могу. Действуй.

Нуменорец пожал плечами.

«Единый дал мне Знак. И все свершается, как я и хочу. А с врагом сочтемся попозже».

Майя позвонил в гонг. Вошел харадец майя что-то сказал ему на ухо, тот почтительно поклонился.

— Ты пойдешь с ним, Эльдарион.

— Эльдарион умер вместе с моим Нуменором, — ответил нуменорец сквозь зубы, пытаясь загнать назад душную черную волну ослепляющей ненависти, которая подступила к горлу. — Теперь я — Аргор.

Уже выходя, он вдруг обернулся, спохватившись:

— А, да… А где та женщина, Эль? Что с ней?

— Ты хочешь ее увидеть?

— Я благодарен ей.

Майя еле заметно улыбнулся.

— Не беспокойся о ней, у нее будет все, чтобы жить спокойно и достойно. Ты хотел бы ей дать что-то большее? Если ты желаешь ее видеть или держать при себе, я велю ее привести.

Нуменорец покачал головой.

— Нет.