Недобрые Самаритяне: Миф о свободе торговли и Тайная История капитализма

Это утверждение искажает процесс глобализации среди богатых стран того периода. Эти страны значительно снизили тарифные барьеры в период с 1950-х по 1970- е годы. Но, в это же самое время, они также прибегали ко многим другим защитным средствам, чтобы поддержать своё собственное экономическое развитие – субсидирование (особенно НИОКР – научных исследований и опытно-конструкторских разработок), государственные предприятия, правительственное руководство банковским кредитованием, контроль за капиталами и т.д. Когда они стали воплощать неолиберальные программы, их рост замедлился. В 1960-е и 1970-е годы подушевой ВВП в богатых странах рос по 3,2 % в год, но в последующие два десятилетия его прирост существенно упал, до 2,1%.[26]

Но ещё более искажено описание опыта развивающихся стран. Послевоенный период описывается официальными историками глобализации как эпоха экономических катастроф в этих странах. Они происходили потому, утверждают последние, что эти страны верили в «неправильные» экономические теории, которые убедили их, что они могут бросить вызов логике рынка. В результате, они подавляли деятельность, в которой они были сильны (сельское хозяйство, разработка полезных ископаемых, трудоёмкие производства) и продвигали проекты «белого слона» [престижные, но невыгодные и обременительные], которые придавали им гордости, но были экономической бессмыслицей – самый печально известный пример этому – это сильно дотируемое производство Индонезией реактивных самолётов.

Право на «ассиметричную защиту», которое развивающиеся страны выторговали себе в 1964 в ГАТТ, изображается, пресловутой «верёвкой на которой повесить свою экономику!», в хорошо известной статье Джеффри Сакса и Эндрю Уорнера[27] [поговорка про верёвку: Give one enough rope and he will hang himself- эквивалентна – Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт]. Густаво Франко (Gustavo Franco), бывший президент бразильского Центрального банка (1997-1999 гг.), высказал ту же мысль короче и грубее, когда говорил о целях своей политики: «свести на нет сорок лет тупости», и что единственным выбором было «быть неолибералом или неоидиотом».[28]

Проблема такой интерпретации в том, что «проклятое прошлое» в развивающихся странах вовсе не было такими уж плохим. В 1960-е и 1970-е годы, когда они прибегали к «неверной» политике протекционизма и государственного вмешательства, среднедушевой ВВП в развивающихся странах ежегодно прирастал на 3%.[29] Как однажды указал мой достопочтенный коллега Аджит Сингх (Ajit Singh), это был период «Промышленной революции Третьего мира».[30] Такой прирост является огромным достижением, по сравнению с тем, что они имели при свободе торговли в «империалистическую эпоху» (см. выше) и выгодно отличается от 1-1,5%, которые имели богатые страны во времена [своей] Промышленной революции XIX-го века. Этот результат так и остаётся непревзойдённым. С 1980-х годов, после принятия ими неолиберальной политики, их скорость прироста [ВВП] составляла около половины той скорости, которую они видели в 1960-е и 1970-е годы (1,7%). Прирост замедлился и в богатых странах тоже, но замедление было менее выражено (с 3,2% до 2,1%), не в последнюю очередь из-за того, что они не вводили неолиберальную политику до такой же степени, как развивающиеся страны. Средний прирост развивающихся стран будет ещё ниже, если мы исключим из расчётов Китай и Индию. Эти две страны, на которые приходилось 12% всего дохода развивающихся стран в 1980 году и 30% в 2000 году, пока что отказываются надевать «Золотую смирительную рубашку» Томаса Фридмана.[31]

Падение роста было особенно заметно в Латинской Америке и Африке, где неолиберальные программы были осуществлены более полно, по сравнению с Азией. В 1960-е и 1970-е годы, среднедушевой ВВП в Латинской Америке прирастал по 3,1% в год, слегка быстрее, чем по развивающимся странам в среднем. Бразилия в особенности, росла почти так же быстро, как страны Восточно-Азиатского «экономического чуда». С 1980-х годов, когда континент принял неолиберализм, Латинская Америка росла со скоростью составляющей менее одной трети от «проклятого прошлого». Даже если мы сбросим со счетов 1980-е годы, как десятилетие адаптации и выведем его из уравнения, подушевой ВВП в регионе в 1990-е годы рос практически с половинной скоростью от «проклятого прошлого» (1,7% против 3,1%). В период с 2000 по 2005 годы дела у региона обстояли ещё хуже; по существу он не развивался, подушевой ВВП прирастал только по 0,6% в год.[32] Что до Африки, её подушевой ВВП прирастал относительно медленно даже в 1960-е и 1970-е годы (1-2% в год). Но с 1980-х годов, регион испытал обвал в уровне жизни. Этот результат является обвинительным приговором неолиберальной ортодоксии, потому что экономики большинства африканских стран последние четверть века практически [вручную] управлялись МВФ и Всемирным банком.

Низкие показатели роста при неолиберальной глобализации с 1980-х годов особенно позорны. Ускоряющийся рост, если потребуется даже ценой увеличения неравенства и, возможно, даже численности бедных, был объявлен целью неолиберальной реформы. Нам постоянно говорили, что сначала нужно «создать больше богатства», до того как мы сможем перераспределять его более широко, и что неолиберализм как раз рецепт для этого. В результате неолиберальной политики, неравенство в доходах увеличилось в большинстве стран, как и предсказывалось, но рост, на самом деле, значительно затормозился.[33]

Более того, за время неолиберального господства, экономическая нестабильность отчётливо возросла. С 1980-х годов, мир, особенно мир развивающийся, видел все более частые и крупномасштабные финансовые кризисы. Другими словами, неолиберальная глобализация не смогла обеспечить ничего из обещанного по всем фронтам экономической жизни – роста, равенства и стабильности. Несмотря на это, нам постоянно твердят, как неолиберальная глобализация принесла беспримерную пользу.

Искажение фактов в официальной истории глобализации также очевидны и на уровне отдельных стран. Вопреки тому, во что хочет заставить нас поверить ортодоксия, практически все успешные развивающиеся страны со времён Второй мировой войны, первоначально достигли успеха при помощи мер защиты национальных интересов, протекционизма, субсидирования и других мер государственного вмешательства.

Я уже довольно подробно описал в Прологе, как обстояло дело в моей родной Корее, но другие страны «экономического чуда» из Восточной Азии тоже преуспели, применив стратегический подход к интеграции с мировой экономикой. Тайвань воспользовался стратегией, которая была очень схожа с корейской, хотя на Тайване госпредприятия были распространены более широко, и при этом условия для иностранных инвесторов были несколько мягче, чем в Корее. Сингапур имел свободную торговлю и широко опирался на иностранные инвестиции, но даже и при этих условиях, он не вписывался в либеральный идеал в других отношениях. Хотя он и приветствовал иностранные инвестиции, он прибегал к значительному субсидированию для того, чтобы привлечь транснациональные корпорации в отрасли, которые он считал стратегическими, особенно в форме государственных инвестиций в инфраструктуру и образование, нацеленное на определённые [научные] дициплины. Более того, Сингапур имеет один из крупнейших в мире государственный сектор, в состав которого входит Совет по Жилищному Развитию, который предоставляет 85% всего жилья (почти вся земля принадлежит государству).

Гонконг является исключением, которое подтверждает правило. Он разбогател имея свободную торговлю и промышленную политику laissez-faire[невмешательства]. Но он никогда не был независимым государством (даже городом-государством как Сингапур), а только городом в рамках большего образования. До 1997 года, он был британской колонией, работая как платформа для британских торговых и финансовых интересов в Азии. Сегодня, он является финансовым центром экономики Китая. В силу этих обстоятельств для Гонконга менее необходимо иметь независимую промышленную базу, но и при всём при этом, до середины 1980-х годов, когда Гонконг начал своё присоединение к Китаю, он производил продукции обрабатывающей промышленности на душу населения вдвое больше чем Корея. Но даже Гонконг не был полностью экономикой свободного рынка. Немаловажно также, что вся земля принадлежала государству для того, чтобы контролировать жилищный вопрос.

Более недавние успехи Китая и всёвозрастающие успехи Индии, также являются примером, который демонстрирует важность стратегической, а не безусловной интеграции с мировой экономикой, основываясь на видении национальных интересов и их защиты. Подобно Соединённым Штатам в середине XIX-го столетия или Японии и Корее в середине XX-го, Китай прибегал к высоким тарифам, чтобы выстроить свою промышленную базу. Вплоть до середины 1990-х годов средний китайский таможенный тариф превышал 30%.

Нужно признать, что он был более дружелюбен в отношении иностранных инвестиций, нежели Япония или Корея. Но всё равно, он ввёл потолок доли иностранного владения и требования по локализации (требования, чтобы иностранные фирмы приобретали как минимум определённую долю своих сырья и материалов у местных поставщиков).

Сторонники глобализации часто приписывают недавний экономический успех Индии торговой и финансовой либерализации в начале 1990-х годов. Как показывают некоторые недавние исследования, ускорение в росте Индии, на самом деле началось в 1980-е годы, что опровергает простую присказку «большая открытость – быстрее рост».[34] Больше того, даже после торговой либерализации начала 1990-х, средние таможенные тарифы в Индии оставались на уровне свыше 30% (они и сегодня остаются на уровне 25%). Индийский протекционизм определённо был чрезмерным в некоторых сферах до 1990-х. Но это не означает, что Индия была бы более успешной, если бы она приняла свободу торговли в момент обретения независимости в 1947 году. Индия также налагала жёсткие ограничения на прямые иностранные инвестиции – ограничения по допуску, ограничения владения и различные требования к функционированию (к примеру требования по локализации).

Единственная страна, которая, по-видимому, преуспела в послевоенный период глобализации, пользуясь неолиберальной стратегией – это Чили. Действительно, Чили приняла её раньше всех, включая США и Британию, после coupd’etat [государственного переворота] генерала Аугусто Пиночета (Augusto Pinochet) 1973-го года. С тех пор [экономика] Чили неплохо росла – хотя совсем не так быстро, как страны «экономического чуда» из Восточной Азии.[35] И Чили постоянно приводится как пример успеха неолиберализма. Хорошие показатели роста невозможно отрицать. Но даже чилийская история [на самом деле] более сложна, чем то, что ней рассказывает ортодоксия.

Ранние эксперименты Чили с неолиберализмом, под руководством так называемых «чикагских мальчиков» (группы чилийских экономистов, обученных в Университете Чикаго, одном из центров неолиберальной экономики), были катастрофой. Они окончились ужасным финансовым крахом в 1982 году, из которого пришлось выходить национализировав весь банковский сектор. Из-за этого краха Чили восстановила допиночетовский уровень [подушевого] дохода только в конце 1980-х.[36] И только, когда в результате краха чилийский неолиберализм стал более прагматичным, Чили начала чувствовать себя хорошо. К примеру, государство предоставляло экспортёром обширную помощь с зарубежным маркетингом и НИОКР.[37] Оно также прибегло к мерам контроля за капиталом в 1990-е годы и тем самым успешно сократило наплыв краткосрочного спекулятивного капитала, хотя их недавнее соглашение с США о свободе торговли вынудило чилийцев пообещать никогда более к этим мерам не прибегать. Что более важно, высказываются много сомнений в отношении устойчивости чилийского развития. За последние три десятилетия страна потеряла много перерабатывающих промышленных производств и стала чрезмерно полагаться на экспорт природных ресурсов. Не имея технологических возможностей для перехода к высокопроизводительной хозяйственной деятельности, Чили столкнулась с чётким пределом своего уровня процветания, которого она может достичь в долгосрочной перспективе.

Подытожим: правда о глобализации начиная с 1945 года является почти полной противоположностью официальной истории. Во времена контролируемой глобализации, поддерживаемой политикой защиты национальных интересов, в период с 1950-х по 1970-е годы, мировая экономика, особенно в развивающемся мире, росла быстрее, была более стабильной и имела более справедливое распределение доходов, чем за последние двадцать пять лет быстрой и бесконтрольной неолиберальной глобализации. Тем не менее, в официальной истории этот период рисуется как полный провал политики защиты национальных интересов, особенно в развивающихся странах. Таким искажением исторических данных торгуют оптом и в розницу, чтобы замаскировать провал неолиберальной политики.

Кто управляет мировой экономикой?

Многое из того, что происходит в мировой экономике определяют богатые страны, даже не прилагая особенных усилий. На них приходится 80 % мирового продукта, они проводят 70% операций в международной торговле и дают 70-90 % (зависит от года) всех прямых иностранных инвестиций.[38] Это означает, что их внутренняя политика может очень сильно влиять на мировую экономику.

Но важнее их «весовой категории», является их полная готовность давить этой самой массой в формировании правил глобальной экономики. К примеру, развитые страны заставляют бедные страны принять определённую политику, сделав её условием своей помощи или предлагая им льготные торговые соглашения в обмен на «хорошее поведение» (принятие неолиберальной политики). Ещё более важными факторами, определяющими имеющиеся для развивающихся стран варианты, являются действия многосторонних организаций, таких как «Нечестивая Троица», а именно МВФ, ВБ и ВТО. Хотя они – не просто марионетки в руках богатых стран, «Нечестивая Троица» в значительной степени находится под их влиянием, так что она разрабатывает и воплощает политику Недобрых Самаритян, желательную этим странам.

МВФ и ВБ были учреждены в 1944 году на конференции Союзных сил (по существу США и Великобритании), которая определила форму послевоенного международного экономического управления. Эта конференция имела место в штате Нью-Гемпшир, на курорте, под названием Бреттон-Вудс [BrettonWoods], так что эти организации иногда собирательно называют Бреттон-Вудские институты (БВИ). МВФ был создан для того, чтобы одалживать деньги странам, находящимся в состоянии кризиса платёжного баланса, чтобы они могли сокращать дефицит платёжного баланса, не прибегая к дефляции. Всемирный банк был создан, чтобы помочь в восстановлении разрушенных войной европейских стран и экономическому развитию постколониальных обществ, которые вскоре должны были появиться, поэтому официально он называется Международный банк для Реконструкции и Развития. [Реконструкцию и Развитие] предполагалось осуществлять финансируя проекты по развитию инфраструктуры (например, дороги, мосты, плотины).

После Долгового Кризиса Третьего мира в 1982 году, роль МВФ и ВБ изменилась кардинально. Они принялись оказывать гораздо большее политическое влияние на развивающиеся страны через их [Троицы] совместные операции, так называемые программы структурной перестройки (SAP – structural adjustment programmes). Эти программы охватывали гораздо более широкий круг политических вопросов, чем Бреттон-Вудским Институтам позволял их первоначальный мандат. Начиная с этого момента, БВИ стали глубоко участвовать практически во всех сферах экономической политики развивающихся стран. Они вторгались в такие сферы, как государственные бюджеты, промышленное регулирование, сельскохозяйственное ценообразование, регулирование рынка труда, приватизация и так далее. В 1990-е годы последовало ещё большее углубление этого «расширения роли», когда они начали связывать свои займы с так называемыми «условиями [для государственного] управления» (governance conditionalities). Они заключались во вторжении в доселе немыслимые сферы, такие как демократия, децентрализация государственного управления, независимость центрального банка и корпоративное управление.

Такое расползание их роли поднимает серьёзный вопрос. Изначально ВБ и МВФ создавались имея довольно ограниченные мандаты. В последствии, как они утверждают, им пришлось вмешиваться в новые сферы, выходящие за рамки их изначальных полномочий, поскольку они [новые сферы] также влияли на экономические показатели, падение которых и заставляло страны прибегать к заимствованию. Однако, рассуждая таким образом, нет ни одной сферы нашей жизни, в которые БВИ не могут вмешаться. Всё, что происходит в стране влияет на её экономические показатели. Следуя такой логике, МВФ и ВБ должны налагать свои «условия» на всё, начиная с принятия решения иметь детей, этнической интеграции и заканчивая гендерным равенством и культурными ценностями.

Не поймите меня превратно, я не из тех, кто против обусловленных займов в принципе. Совершенно разумно, что заимодавец ставит условия. Но условия должны быть ограничены только наиболее влияющими на выплату займа аспектами. В противном случае, заимодавец рискует вмешаться во все сферы жизни заёмщика.

Допустим, я – мелкий бизнесмен и пытаюсь занять деньги в своём банке, чтобы расширить свою фабрику. Для моего банковского менеджера будет совершенно естественным выдвинуть мне одностороннее условие о том, как мне возвращать заём. Может быть даже разумным с его стороны будет условие, из какого материала мне строиться и какое оборудование мне покупать для расширения фабрики. Но если он включит в условия, что мне нужно сократить потребление жиров на тех (нельзя сказать, чтобы совсем уж не играющих никакой роли) основаниях, что жирная диета сократит мою возможность выплатить заём, сделав меня нездоровым, я сочту это непомерным вторжением не в свое дело. Конечно, если меня очень прижмёт, я могу проглотить свою гордость и согласиться даже на это чрезмерное условие. Но когда он ещё добавит условие, чтобы я проводил дома меньше часа в день (на том основании, что проводя меньше времени с семьёй, я увеличу время уделяемое бизнесу, и тем самым уменьшу шансы дефолта), я вероятно дам ему по морде и [в ярости] выбегу из банка. Не то, чтобы моя диета и семейная жизнь вообще не влияли на мою способность управлять бизнесом. Как и сказал мой банковский менеджер, они влияют. Вся штука в том, что их влияние является косвенным и незначительным.

В самом начале МВФ выдвигал только тесно связанные с управлением платёжным балансом страны-заёмщика условия, такие как девальвация национальной валюты. Но затем он начал ставить условия в отношении государственного бюджета, на основании того, что бюджетный дефицит является главной причиной проблем с платёжным балансом. Это привело к навязыванию таких условий, как приватизация госпредприятий, потому что утверждалось, что убытки ими претерпеваемые, были существенным источником дефицита бюджета во многих развивающихся странах. И когда такая расширительная логика началась, конца-края ей уже не было. Раз уж всё связано со всем, то всё что угодно могло стать условием. К примеру, в 1997 году в Корее, МВФ выдвинул условием установить лимит суммы долга, который могли иметь компании частного сектора, но основании того, что чрезмерные заимствования этих компаний являются главной причиной корейского финансового кризиса

Словно в насмешку, богатые страны Недобрых Самаритян часто ставят условием своего финансового участия в проектах МВФ, чтобы страна-заёмщица приняла такую политику, которая имеет отдалённое отношение к исправлению её экономики, но вместо этого служит интересам богатых стран, одалживающих деньги. К примеру, прочитав соглашение Кореи с МВФ от 1997 года, один возмущённый эксперт высказался: «Некоторые моменты плана МВФ воспроизводят ту политику, которую уже давно навязывают Корее США и Япония. Сюда входят… снижение торговых барьеров на определённую японскую продукцию, и открытие рынков капитала, чтобы иностранные инвесторы могли иметь мажоритарную долю в корейских фирмах, заниматься враждебными поглощениями…, и расширить своё прямое участие в банках и прочих финансовых услугах. Хотя большая конкуренция со стороны импортной промышленной продукции и большего иностранного участия могла бы… помочь корейской экономике, корейцы, и не только они, рассматривают это… как злоупотребление властью со стороны МВФ, с целью заставить Корею, в минуту слабости, принять торговую и финансовую политику, которую она ранее отвергла».[39] И это сказал не какой-нибудь анархист-антикапиталист, а Мартин Фельдштейн (Martin Feldstein), гарвардский экономист консервативных взглядов, который был главным экономическим советником при Рональде Рейгане в 1980-е годы.

Расползание роли МВФ-ВБ, в сочетании со злоупотреблением особыми условиями со стороны стран Недобрых Самаритян, является особенно нетерпимым, когда политика БВИ приводит к замедлению роста, более неравномерному распределению дохода и большей экономической нестабильности в большинстве развивающихся стран, на что я уже указывал выше в этой главе.

Как можно, чтобы МВФ и ВБ могли так долго настаивать в проведении неверной политики, которая приносит такие плохие результаты? Всё это [возможно] потому, что их структура управления, сильнейшим образом склоняет их в пользу интересов богатых стран. Их решения принимаются по существу в соответствии с долей в капитале, которую имеет та или иная страна, (другими словами у них система «один доллар – один голос»). Это значит, что богатые страны, которые в совокупности контролируют 60% голосующих акций, обладают абсолютным контролем над их политикой, хотя defacto США обладает правом вето на принятие решений в 18 наиважнейших сферах.[40]

Одним из результатов такой структуры управления является то, что МВФ и ВБ навязали развивающимся странам стандартный набор политических мер, которые богатые страны считают универсально действенными, вместо того чтобы тщательно разрабатывать такие меры для каждой конкретной развивающейся страны, что предсказуемо приводит к плохим результатам. Другим следствием стало то, что даже когда предлагаемые меры могут оказаться уместными, они зачастую проваливаются, потому что местное население сопротивляется им, как навязанным извне.

В ответ на растущую критику, ВБ и МВФ недавно приняли ряд мер. С одной стороны, были предприняты чисто декоративные меры. Так МВФ теперь называет Программы структурной перестройки Программами снижения бедности и содействия росту (Poverty Reduction and Growth Facility Programme), чтобы продемонстрировать, что им не безразлична проблема бедности, хотя их содержание едва ли в чём-то отличается от прежних. С другой стороны, имели место подлинные усилия начать диалог с более широким кругом общественности, особенно контакты ВБ с НПО (неправительственными организациями). Но влияние таких консультаций являются в лучшем случае малозначительным. Более того, когда всё большее число НПО в развивающихся странах, опосредовано финансируются самим ВБ, ценность таких ритуалов становится ещё более сомнительной.

МВФ и ВБ также пытались увеличить «местную принадлежность» своих программ, привлекая местные кадры к их разработке. Однако, это принесло мало плодов. Многим развивающимся странам недостаёт интеллектуальных ресурсов, чтобы спорить с могущественными международными организациями, имеющими армию экономистов с прекрасным образованием и огромное финансовое влияние. Более того, МВФ и ВБ приняли то, что я называю «подход Генри Форда к разнообразию» (он однажды сказал, что вы можете иметь машину «любого цвета, при условии, что она чёрная»). Спектр местного разнообразия в подходах, который они считают приемлемым, очень узок. И при всё возрастающей тенденции в развивающихся странах избирать или назначать бывших чиновников МВФ или ВБ на ключевые экономические посты, «местные» решения всё больше напоминают решения предоставляемые БВИ.

По окончании, так называемого, Уругвайского раунда переговоров ГАТТ, в 1995 году начала свою работу ВТО, завершая собой «Нечестивую Троицу». Я уделю достаточно внимания существу того, чем занимается ВТО в последующих главах, а сейчас давайте остановимся на её управленческой структуре.

ВТО критиковали по множеству причин. Многие считают, что она не более чем инструмент, которым развитые страны взламывают развивающиеся рынки. Другие утверждают, что она стала проводником интересов транснациональных корпораций. Конечно, есть элементы истины в обоих этих утверждениях, и я проиллюстрирую это позднее.

Но, несмотря на всю эту критику, ВТО является международной организацией, в управлении которой развивающиеся страны имеют наибольшее право голоса. В отличие от МВФ и ВБ она «демократична» – в том смысле, что даёт одной стране один голос (конечно, можно поспорить о том, что, так ли «демократично» давать Китаю с населением в 1,3 миллиарда человек и Люксембургу, с населением менее полумиллиона, по одному голосу). В отличие от ООН, где пять постоянных членов Совета Безопасности имеют право вето, ни одна страна в ВТО не имеет права вето. И, поскольку, они имеют численное преимущество, развивающиеся страны имеют гораздо больший вес в ВТО, чем в ВТО или ВБ.

К сожалению, на практике, голосование не проводится, и организацией по сути управляет олигархия, состоящая из небольшого числа богатых стран. Сообщают, что на различных министерских встречах (Женева 1998 г., Сиэтл 1999 г., Доха 2001 г., Канкун 2003 г.) все важные переговоры проводились в так называемых «зелёных комнатах», с участием «строго по приглашениям». Были приглашены только богатые страны и некоторые крупные развивающиеся, которых они не могут проигнорировать (например, Индия и Бразилия). Также сообщают, что, особенно на Сиэтлской встрече 1999 года, когда делегаты от развивающихся стран попытались попасть в «Зелёные комнаты» без пригласительных, их попросту физически вышвырнули.

Но, даже и без таких крайних мер, решения имеют все шансы быть однобокими в пользу богатых стран. Они могут угрожать и подкупать развивающиеся страны посредством своих бюджетов иностранной помощи, или пользуясь своим влиянием при принятии кредитных решений МВФ, ВБ и «региональными» многосторонними финансовыми организациями.[41]

Кроме того, существует зияющий разрыв в интеллектуальных и организационных ресурсах между этими группами стран. Как-то мой бывший студент, который недавно оставил дипломатическую службу в своей родной стране в Африке, рассказал мне, что, включая его самого, на всех совещаниях ВТО в Женеве, от его страны было только три человека. Количество совещаний в день часто превышало дюжину, так что ему с коллегами пришлось отказаться от некоторых из них совсем, а оставшиеся они разделили на троих. Это означало, что они могли выделить только два или три часа на каждое из них. Иногда они входили на совещание в нужный момент и вносили более или менее полезную лепту. Другие разы не были такими удачными и были полностью упущенными. Если взять другую крайность, для контраста, то только по одним правам интеллектуальной собственности от США работали десятки людей. Но нам ещё повезло, сказал мой бывший студент, у более чем 20 развивающихся стран не было никого на постоянной основе в Женеве, а многим странам пришлось обходится одним или двумя человеками. Таких историй можно рассказать много, и все они наводят на мысль, что переговоры о международной торговле – это очень однобокое дело; это как война, когда одна сторона сражается вооружённая пистолетами, в то время как другая прибегает к воздушной бомбардировке.

Побеждают ли Недобрые Самаритяне?

Маргарет Тэтчер (Margaret Thatcher), премьер-министр Великобритании, которая являлась авангардом неолиберальной контрреволюции, однажды лихо отбрила своих критиков, сказав, что «иного не дано». Дух этого аргумента, известного как TINA (There Is No Alternative), пронизывает собой то, как глобализация преподносится Недобрыми Самаритянами.

Недобрые Самаритяне любят представлять глобализацию как неизбежный результат безостановочного развития технологий связи и транспорта. Им нравится представлять своих оппонентов в виде ретроградов, «современных луддитов»[42], которые «сражаются из-за того, кому принадлежит какое оливковое дерево». Утверждается, что идти против этого потока истории, означает своими руками создавать бедствия, о чём свидетельствуют коллапс мировой экономики в период между двумя мировыми войнами и неудачи руководимых государством индустриализаций в развивающихся странах в 1960-е и 1970-е годы. Утверждается, что есть только один способ выжить в этом потоке исторических сил – это глобализация, и это означает надеть «золотую смирительную рубашку» «одного стандартного размера на всех», которую практически все успешные экономики, якобы, носили на пути к процветанию.

В этой главе я показал, что тезис TINA [«другой альтернативы просто нет» или же, в отечественном употреблении, «иного не дано»] является результатом фундаментально неверного понимания того, какие силы движут глобализацией и [намеренного] искажения истории, с целью подогнать её под теорию. Слабым странам зачастую навязывали свободную торговлю, нежели они избирали её сами. Большинство стран, которые [на самом деле] имели свободу выбора, не избирали свободную торговлю в течении продолжительного времени. По существу, все успешные экономики, развитые и развивающиеся, обязаны своим нынешним положением избирательной стратегической интеграции с мировой экономикой, а не совершенно безусловной глобальной интеграции. Экономические показатели развивающихся стран были много лучше в «проклятом прошлом», во времена направляемой государством индустриализации, когда у них было много автономии, чем когда они были полностью лишены её в первую глобализацию (в эпоху колониализма и неравноправных договоров), или когда их автономия была значительно урезана (как это имеет место в последние четверть века).

Нет ничего неизбежного в глобализации, потому что ею движет больше политика (то есть человеческие воля и решения), а не технологии, как утверждают Недобрые Самаритяне. Если бы технологии определяли степень и глубину глобализации, то было бы невозможно объяснить, почему мир был менее глобализован в 1970-е годы (когда у нас были все современные технологии транспорта и связи, за исключением Интернета), чем в 1870-е (когда мы полагались на пароходы и проволочный телеграф). Технологии определяют только внешние пределы глобализации. Какую именно форму она примет, зависит от того, как мы поступаем во внутренней политике, и какие международные соглашения мы заключаем. И если это так, то тезис TINA – это неправда. Есть такая альтернатива, или даже альтернативы, происходящей сегодня неолиберальной глобализации. Далее в этой книге мы исследуем такие альтернативы.

ГЛАВА 2

Двойная жизнь Даниэля Дефо

Как разбогатели богатые страны?

Даниэль Дефо (Daniel Defoe), автор «Робинзона Крузо» прожил яркую жизнь. До того как он стал писателем, он был бизнесменом и занимался импортом шерстяных товаров, трикотажа, вина и табака. Также он служил короне, в королевской лотерее и в Податной Стекольной Инспекции (Glass Duty Office), которая взимала печально известный «оконный налог», т.е. налог на недвижимость, исчисляемый пропорционально количеству окон [«оконный налог» заменял собою подоходный налог; кроме того существовал «стекольный налог», взимавшийся с веса стекла и стеклянных изделий]. Ещё он был влиятельным политическим памфлетистом [сейчас бы сказали блоггером] и вёл двойную жизнь в качестве правительственного шпиона. Сначала он шпионил на Роберта Харли (тори), спикера Палаты Общин. Затем он ещё больше осложнил себе жизнь, начав работать на заклятого врага Харли – правительство вигов Роберта Уолпола.

Как если бы быть только бизнесменом, романистом, налоговым инспектором и шпионом ему было слишком скучно, Дефо был ещё и экономистом. Эта сторона его жизни ещё менее известна, чем его шпионство. В отличие от романов «Робинзон Крузо» и «Молль Фландерс», его главная экономическая работа «План английской торговли» (1728) ныне почти забыта. В популярной биографии Дефо, написанной Ричардом Вестом (Richard West), эта книга не упоминается вовсе, а в удостоенной наград биографии, пера Полы Бакшайдер (Paula Backscheider), она упоминается, в основном, в связи с малозначительными вопросами, такими как отношение Дефо к американским индейцам.[43] Тем не менее работа была доскональным и глубоким докладом о тюдоровской промышленной политике (во времена правления Тюдоровской династии в Англии), который многому может нас сегодня научить.

В книге (здесь и далее «План»), Дефо описывает как династия Тюдоров, в особенности Генрих VII и Елизавета I, прибегали к протекционизму, государственному субсидированию, выдаче монопольных прав, организованному государством промышленному шпионажу и другим мерам государственного вмешательства, с целью развить английскую шерстяную промышленность – высокотехнологическую отрасль в Европе того времени. До Тюдоровской эпохи Британия была относительно отсталой экономикой, зависящей от экспорта шерсти-сырца, для покрытия своего импорта. Индустрия шерстоткацких и суконных мануфактур была сосредоточена в Нижних Странах (сегодняшние Бельгия и Нидерланды), особенно в городах Брюгге, Гент и Ипр во Фландрии. Британия экспортировала свою шерсть-сырец и делала на этом разумную прибыль. Но те иностранцы, которые знали как превратить шерсть в сукно, получали гораздо большие барыши. Таков закон конкуренции, когда тот, кто может делать сложные вещи, которых другие не могут, зарабатывает больше. Вот это положение и захотел изменить Генрих VII в конце XV века.[44]

Как пишет Дефо, Генрих VII устроил изыскания, чтобы определить подходящие места для суконных мануфактур.[45] Как и Эдвард III до него он переманивал опытных работников из Нижних Стран.[46] Ещё он повысил налог на экспорт шерсти-сырца и даже временно запретил её экспорт, чтобы побудить её дальнейшую переработку дома. В 1489 году он также запретил экспорт сукна-суровья [полуфабриката], за исключением кусков, стоимостью ниже установленного порога, чтобы поощрить дальнейшую отделку на родине [осмотр, штопанье, отравка, крашение, валка, ворсование, стрижка и прессование].[47] Его сын Генрих VII продолжил этот курс и запрещал экспорт сукна-суровья в 1512, 1513 и 1536 годах.

Дефо подчёркивает, что у Генриха VII не было никаких иллюзий, в отношении того, как скоро английские производители нагонят своих искушённых конкурентов из Нижних стран.[48] Король поднял экспортные пошлины на шерсть-сырец только когда английская промышленность встала на ноги достаточно, чтобы справляться со всем объёмом шерсти, подлежащей переработке. И затем Генрих немедленно снял запрет на экспорт шерсти-сырца, когда стало ясно, что Британия просто не способна перерабатывать всю шерсть, которую она производила.[49] И действительно, как и сообщает «План», только после 1578 года, в самый разгар правления Елизаветы I (1558-1603 гг.), почти сто лет спустя после того как в 1489 году Генрих VII начал свою политику «импортозаместительной индустриализации», Британия обрела достаточно перерабатывающих мощностей, чтобы полностью запретить экспорт шерсти-сырца.[50] Раз введённый, запрет на экспорт обрёк, ныне лишённых сырья конкурентов из Нижних Стран, на разорение.

Не начни Генрих VII этой политики, и не развей её его последователи, было бы очень трудно, а может быть и невозможно, чтобы Британия превратилась из экспортёра сырья в европейский центр высокотехнологической индустрии того времени. Суконные мануфактуры стали самой важной британской экспортной отраслью. Она давала большую часть экспортных поступлений, чтобы финансировать масштабный импорт сырья и продовольствия, которые питали Промышленную Революцию.[51]«План» разбивает вдребезги основополагающий миф о капитализме, в котором Британия преуспела, потому что поняла истинный путь к процветания раньше других стран – свободный рынок и свободную торговлю.

Преподаватели экономики часто используют персонажа Даниэля Дефо, как чистый пример «рационального экономического человека», главного героя неолиберальной экономики свободного рынка. Они утверждают, что хотя он и живёт один, Крузо вынужден постоянно принимать «экономические» решения. Он должен решать, сколько работать, чтобы удовлетворить свои потребности в материальном потреблении и удовольствиях. Будучи рациональным человеком, он вкладывает ровно столько работы, сколько необходимо, чтобы добиться своей цели. Допустим, Крузо обнаруживает другого человека, живущего в одиночку на соседнем острове. Как им торговать друг с другом? Теория свободного рынка гласит, что введение рынка (обмена), фундаментально не меняет природу ситуации Крузо. Жизнь продолжается почти как и прежде, за исключением дополнительного соображения, что ему теперь нужно установить курс обмена его продуктов на соседские. Как рациональный человек, он продолжает принимать верные решения. Согласно экономике свободного рынка, свободный рынок функционирует именно в силу того, что мы [все] такие же как Крузо. Мы в точности знаем, чего мы хотим, и как наилучшим образом достигнуть этого. Следовательно, предоставить людям делать то, чего они желают, и знают, что это хорошо для них, это и есть наилучший способ управления экономикой. Государство лишь мешает.

Экономика, которая стоит в основании «Плана» Дефо является полной противоположностью экономике Робинзона Крузо. В «Плане» Дефо ясно продемонстрировал, что не свободный рынок, а государственная защита и субсидии развили британские суконное производство. Игнорируя сигналы рынка, на котором его страна была успешным производителем шерстяного сырья и должна была оставаться таковой, Генрих VII ввёл политику, которая целенаправленно посрамила такие представления. Совершив это, он начал процесс, который в конечном итоге превратил Британию в ведущую промышленную страну. Экономическому развитию требуются такие люди, как Генрих VII, которые творят новое будущее, а не такие как Робинзон Крузо, которые живут сегодняшним днём. Так что, двойная жизнь была у Дефо не только как у шпиона, но и как у экономиста – сам того не зная, в своей прозе он создал персонаж для экономики свободного рынка, хотя в своём собственном экономическом анализе он ясно показал пределы свободного рынка и свободной торговли.

Британия бросает вызов миру

Как я уже говорил, Дефо начинал шпионом в пользу правительства тори, а закончил шпионом в пользу правительства вигов Роберта Уолпола (Robert Walpole). Уолпол широко известен как первый британский Премьер-министр, хотя его современники его так не называли.[52]

Уолпол был известен своею продажностью, говорят, что он «сделал коррупцию обыкновением». Он ловко жонглировал денежной оплатой аристократических титулов, правительственных постов, различными льготами и привилегиями, чтобы укреплять свою властную базу, которая позволила ему оставаться Премьер-министром в течении ошеломляющего срока – 21 год, с 1721 по 1742 годы. Его политическая ловкость была увековечена Джонатаном Свифтом (Jonathan Swift) в романе «Путешествия Гулливера» в образе персонажа Флимнапа. Флимнап – это Премьер-министр империи лилипутов и чемпион в Танце на Канате, своеобразном методе, коим отбирались держатели высших постов в Лилипутии.[53]

И при этом Уолпол был весьма сведущим экономическим управленцем. Будучи в своё время Канцлером казначейства, он усилил кредитоспособность своего правительства, создав фонд, предназначенный для погашения долгов (sinking fund). Его сделали Премьер-министром в 1721 году, потому что посчитали, что только он один в состоянии справиться с хаосом в финансах, оставшимся после злополучной пирамиды «Компании Южных морей» («The South Sea Company»).[54]

Став Премьер-министром Уолпол начал реформу, которая радикальным образом сместила фокус британской промышленной и торговой политики. До Уолпола главными целями британской политики, обобщённо говоря, были, во-первых, захват и расширение торговли, посредством колонизации и «Закона о мореплавании» (Navigation Act), который требовал чтобы вся торговля с Британией обслуживалась британскими судами и, во-вторых, на создание дохода государству. Поддержка суконного производства была наиважнейшим исключением, но даже и оно частично мотивировалось желанием увеличить доход государства. В противоположность этому, политика введённая Уолполом после 1721 года, была сознательно направлена на поддержку обрабатывающей промышленности. Представляя новый закон, Уолпол, устами Короля обращавшегося к парламенту, заявил: «очевидно, что ничто так не способствует повышению общественного благосостояния, как вывоз произведённых товаров и ввоз иностранного сырья».[55]

Законодательство Уолпола 1721 года, по существу, было направлено на защиту британских отраслей обрабатывающей промышленности от иностранной конкуренции, субсидирование их и поощрение их экспортировать.[56] Таможенные тарифы на иностранную промышленную продукцию были значительно повышены, в то время как тарифы на импортное сырьё, применяемое в промышленности, были снижены или отменены вовсе. Экспорт промышленной продукции поощрялся целой серией мер, включавшей в себя и экспортные субсидии.[57] Наконец, было введено административное регулирование, имеющее целью контроль качества промышленной продукции, в особенности текстильной продукции, чтобы неразборчивые производители не могли повредить репутации британских товаров на иностранных рынках.[58]

Все эти политические меры поразительно напоминают меры, с таким успехом применявшиеся после Второй мировой войны странами «экономического чуда» Восточной Азии, такими как Япония, Корея и Тайвань. Меры, про которые многие полагают, как и я раньше считал, что их придумали японские законодатели в 1950-е годы, и которые включали в себя «возвратную пошлину на компоненты при экспорте промышленной продукции»[59] и «установление государственного стандарта качества экспортной продукции»[60] - вообще-то были давним британским изобретением.[61]

Протекционистская политика Уолпола оставалась неизменной в течении следующего столетия, помогая британским отраслям промышленности нагнать и затем, в конечном итоге, оторваться от своих континентальных коллег. Британия оставалась высоко протекционистской страной до середины XIX века. В 1820 году средняя ставка [таможенного] тарифа на ввоз продукции обрабатывающей промышленности составляла 45-55%, по сравнению с 6-8% в Нижних Странах, 8-12% в Германии и Швейцарии и около 20% во Франции.[62]

Однако, тарифы не были единственным оружием в арсенале британской торговой политики. Когда дело касалось её колоний, Британия вполне спокойно налагала и прямой запрет на сложные промышленные операции, если не хотела, чтобы они развивались. Уолпол запретил строительство новых прокатных станов и пил для продольной резки металла в Америке, принуждая американцев специализироваться на продукции с низкой добавленной стоимостью, такой как чушки и прутки, а не на более прибыльной стальной продукции [Закон о железе – Iron Act].

Ещё Британия запрещала экспорт из своих колоний товаров, которые конкурировали с её собственной продукцией, как на внутреннем рынке, так и за рубежом. Она запретила импорт текстиля из Индии («калико» [ситец, коленкор]), который в то время превосходил британский. В 1699 году она запретила экспорт шерстяного сукна из своих колоний в другие страны (Закон о шерсти – The Wool Act), уничтожая тем самым ирландскую суконную промышленность и удушая возникновение суконной промышленности в Америке.

И наконец, применялся целый комплекс мер, чтобы поощрить производство сырьевых товаров в колониях. Одной рукой Уолпол предоставлял экспортные субсидии на сырьевые товары (с американской стороны), а другой – устранял импортные пошлины на сырьевые товары, произведённые в Америке (с британской стороны), такие как пенька, брёвна и доски. Он желал обеспечить раз и навсегда, чтобы колонисты занимались строго сырьевыми товарами и никогда не стали бы конкурентами британским производителям. Таким образом, они были принуждены оставить самые прибыльные «высокотехнологичные» отрасли в руках Британии – что гарантировало, что Британия будет пользоваться всеми преимуществами, находясь на гребне мирового развития.[63]

Двойная жизнь британской экономики

Первый всемирно известный экономист свободного рынка Адам Смит (Adam Smith) яростно нападал на эту систему, которую он называл «системой меркантилизма» и главным архитектором которой был Уолпол. Работа Адама Смита «Богатство народов» была опубликована в 1776 году, в самый разгар британского меркантилизма. Он утверждал, что ограничения конкуренции, которые система создавала через протекционизм, субсидии и раздачу монопольных прав, вредили британской экономике.[64]

Адам Смит понял, что политика Уолпола изживала себя. Без неё многие британские отрасли промышленности были бы сметены, ещё до того, как они бы получили возможность нагнать своих более развитых зарубежных конкурентов. Но когда британские отрасли промышленности стали конкурентоспособны в мире, протекционизм стал менее необходим и даже вреден. Защита отраслей, которым больше не нужна защита, как заметил Смит, скорее сделает их самодовольными и неэффективными. Следовательно, принятие свободной торговли всё больше становилось в интересах Британии. Тем не менее Смит несколько опережал своё время. Сменится ещё одно поколение, прежде чем его идеи по-настоящему завладеют умами, и не скорее чем через 84 года после публикации «Богатства народов» Британия станет действительно страной свободной торговли.

К концу эпохи Наполеоновских войн в 1815 году, через сорок лет после публикации «Богатства народов», британские производители твёрдо укрепились в роли самых эффективных в мире, за исключением немногих ограниченных сфер, в которых такие страны, как Бельгия и Швейцария обладали технологическим лидерством. Британские производители правильно понимали, что теперь свободная торговля в их интересах, и они начали агитировать за неё (декларируя её, они, совершенно естественно, по прежнему, с удовольствием ограничивали торговлю, когда это их устраивало; так поступили, например, хлопчатобумажные фабриканты, когда дело касалось экспорта текстильного оборудования, которое могло помочь иностранным конкурентам). В частности, производители агитировали за отмену «Кукурузных законов», которые ограничивали возможность закупать дешёвые зерновые. Удешевление продовольствия было важно для них, потому что оно позволяло снизить зарплаты и увеличить прибыли.

Кампании против «Кукурузных законов» неоценимую помощь оказал экономист, политик и игрок на бирже Давид Рикардо (David Ricardo). Рикардо выдвинул теорию сравнительных преимуществ, которая до сих пор составляет ядро теории свободной торговли. До Рикардо люди считали, что иностранная торговля оправдана только если страна может производить что-либо дешевле своего торгового партнёра [имеет абсолютное преимущество]. Блестяще перевернув эту очевидную мысль, Рикардо утверждал, что торговля между двумя странами имеет [экономический] смысл, даже когда одна страна может производить всё дешевле чем другая. Даже если такая страна более эффективна в производстве всего, чем другая, она всё равно может иметь выгоду от торговли [товарообмена], специализируясь на товарах, в которых она имеет наибольшее стоимостное преимущество над своим торговым партнёром. И наоборот, даже если страна не имеет стоимостного преимущества над своим торговым партнёром в производстве любого продукта, торговля всё равно будет выгодна ей, если она будет специализироваться на товарах, в которых она имеет наименьший проигрыш. Этой теорией Рикардо дал в руки сторонникам свободной торговли XIX века мощный инструмент, доказывающий, что свободная торговля идёт на пользу каждой стране.

Теория Рикардо совершенно верна – в своих узких рамках. Его теория верно утверждает, что, считая их настоящий уровень технологии фиксированным, странам лучше специализироваться на том, в чём они относительно лучше. С этим не поспоришь.

Его теория не работает, когда страна хочет овладеть более совершенными технологиями, чтобы она могла делать более сложные вещи, на которые мало кто способен, то есть когда она хочет развивать свою экономику. Требуется время и опыт [сын ошибок трудных], чтобы воспринять новые технологии, так что технологически отсталым производителям требуется период защиты от международной конкуренции на этот период обучения. Такая защита дорога, потому что страна отказывается от возможности импортировать лучшие и более дешёвые товары. Тем не менее, эта та цена, которую нужно заплатить, если страна хочет развить передовые отрасли. Рассмотренная под таким углом, теория Рикардо подходит тем, кто принимает status quo, а не тем, кто хочет его изменить.

Крупный сдвиг в британской торговой политике произошёл в 1846 году, когда «Кукурузные законы» были отменены и тарифы на многие промышленные товары были аннулированы. Современные экономисты свободной торговли любят преподносить отмену «Кукурузных законов», как окончательную победу мудрости Адама Смита и Давида Рикардо над упорствующем в своём заблуждении меркантилизмом.[65] Ведущий экономист свободной торговли нашего времени Джагдиш Бхагавати (Jagdish Bhagwati) из Колумбийского университета назвал это [событие] «историческим переходом».[66]

Однако, многие историки знакомые с тем периодом, указывают, что удешевление продовольствия было лишь одной из целей движения против «Кукурузных законов». Ещё это был акт «империализма свободной торговли», имеющий своей целью «остановить движение к индустриализации на континенте [в континентальной Европе], путём увеличения рынка для сельскохозяйственной продукции и сырьевых материалов».[67] Открыв шире свой внутренний сельскохозяйственный рынок, Британия хотела заманить своих конкурентов обратно в сельское хозяйство. И действительно, лидер движения за отмену «Кукурузных законов» Ричард Кобден (Richard Cobden) [критикуя «Кукурузные законы»] заявлял, что без «Кукурузных законов»: «Фабричная система, по всей вероятности, не появилась бы в Америке и Германии. Она, совершенно точно, не расцвела бы так, как она расцвела в этих государствах и во Франции, Бельгии и Швейцарии, без того преимущества, которое дорогое продовольствие британских ремесленников отдавало питавшимся намного дешевле производителям этих стран».[68] В том же духе в 1840 году Джон Бауринг (John Bowring), член Совета по торговле, и ключевой член Лиги за отмену «Кукурузных законов», недвусмысленно советовал странам-членам Германского Zollverein(Цольферайн -Таможенного Союза) [!] специализироваться на выращивании пшеницы и продавать пшеницу, чтобы покупать британскую промышленную продукцию.[69] Да и вообще, полностью тарифы были отменены не ранее 1860 года. Другими словами, Британия приняла свободную торговлю только тогда, когда она обрела технологическое превосходство над своими конкурентами «за высокими и долгосрочными тарифными барьерами», как заметил видный историк экономики Пол Бэйрох (Paul Bairoch).[70] Не удивительно, что Фридрих Лист говорил о «вышибании лестницы».

В схватку вступает Америка

Может быть самую удачную критику британского лицемерия и сформулировал немец, но страна, которая лучше всего сопротивлялась британскому «вышибанию лестницы» в политическом смысле, была не Германия. Не была ею и Франция, широко известная как протекционистский антагонист свободнорыночной Британии. На самом деле, противовес состоялся в лице США, бывших британской колонией и сегодняшних воинствующих поборников свободной торговли.

При британском правлении Америка в полной мере хлебнула британского колониального обращения. Само собой, ей не позволили пользоваться тарифами, чтобы защитить её юную промышленность. Ей запретили экспортировать продукцию, которая конкурировала с британской. Ей выдавали субсидии на производство сырьевых материалов. Более того, были введены прямые ограничения на то, что могли, и чего не могли производить американцы. Дух того, что стояло за такой политикой, лучше всего выражается в замечании Уильямам Питта старшего (William Pitt the Elder), сделанном им в 1770 году. Услыхав, что в Американских колониях возникают новые ремёсла, он сказал: «Колониям [Новой Англии] нельзя позволить делать даже гвоздей для подков».[71] В действительности британская политика была помягче, чем выражает эта формула: некоторая производственная деятельность была дозволена. Но производство высокотехнологичных товаров было запрещено.

Не все британцы были столь жестокосердны как Питт. Некоторые из них искренне верили, что помогают американцам, рекомендуя им свободную торговлю. В своём «Богатстве народов» Адам Смит, этот шотландский отец экономики свободного рынка, торжественно советует американцам не развивать промышленности. Он утверждал, что «прекращение импортирования европейской продукции… станет препятствием, а не содействием продвижению их страны в сторону подлинного богатства и величия».[72]

Многие американцы были с ним согласны, в их числе Томас Джефферсон (Thomas Jefferson), первый госсекретарь [министр иностранных дел] и затем третий президент. Но иные яростно возражали. Они утверждали, что стране нужно развивать производственные отрасли и для этого использовать государственную защиту и субсидии, как до них это делала Британия. Движущей интеллектуальной силой этого движения стал юный выскочка и наполовину шотландец по имени Александр Гамильтон (Alexander Hamilton).

Гамильтон родился на карибском острове Невис и был незаконнорожденным сыном шотландского лотошника (который заявлял о своём якобы аристократическом происхождении) и француженки. Он пришёл к власти исключительно благодаря своим блестящим способностям и кипучей энергии. В возрасте 22 лет он был адъютантом Джорджа Вашингтона во время Войны за независимость. В 1789 году, в возмутительно молодом возрасте, ему было только 33 года, он стал первым секретарём казначейства страны [министром финансов].

В 1791 году Гамильтон подал в Конгресс свой [знаменитый] «Доклад на Тему Промышленных товаров», здесь и далее «Доклад». В нём он изложил свои взгляды, о том что отсталые страны, такие как США, должны защищать свою «промышленность во младенчестве» от иностранной конкуренции и выращивать её до того момента, когда она сможет твёрдо стоять на ногах. Рекомендуя такой курс действий своей юной стране, дерзкий 35-летний министр финансов, у которого за душой была только степень в «liberal arts» из второразрядного по тем временам «King?s College of New York» (ныне Колумбийский университет), открыто шёл против совета всемирно известного экономиста Адама Смита.

Практика защиты «зарождающихся отраслей» существовала и ранее, как я уже продемонстрировал, но именно Гамильтон впервые превратил её в теорию и дал ей своё имя (термин «зарождающиеся отрасли» придумал тоже он). Теория в дальнейшем была глубже разработана Фридрихом Листом, которого сегодня ошибочно считают её отцом. На самом деле Лист поначалу был сторонником свободной торговли; он являлся одним из главных застрельщиков Немецкого «Zollverein» [Цольферайн] или Немецкого Таможенного Союза[!], одного из первых в мире соглашений о свободе торговли. Будучи в политэмиграции в США в 1820-е годы, он узнал от американцев о тезисах, касающихся «зарождающихся отраслей». Эти Гамильтоновы тезисы «зарождающихся отраслей» послужили источником вдохновения для создания программ экономического развития многих стран и bete noire [предметом особой ненависти] экономистов свободной торговли грядущих поколений.

В «Докладе» Гамильтон предложил серию мер для промышленного развития своей страны, включавшие в себя защитные тарифы и запрет на импорт, субсидии, запрет экспорта по ключевым сырьевым материалам, либерализацию и льготы на импорт промышленного сырья и компонентов, призы и патенты для изобретений, контроль за стандартами качества продукции и развитие финансовой и транспортной инфраструктур.[73] Хотя Гамильтон совершенно правильно предостерегал от того, чтобы заводить эти меры чересчур далеко, они тем не менее, [и по сей день] остаются очень мощным и [одновременно] «еретическим» политическим рецептом. Будь он министром финансов развивающейся страны сегодня, МВФ и ВБ определённо отказались бы одалживать деньги его стране и пролоббировали бы его смещение с поста.

После Доклада Гамильтона Конгресс воспользовался только небольшой частью его рекомендаций, в основном потому, что в американской политике того времени царили южане-плантаторы, у которых не было никакого интереса развивать американскую промышленность. Вполне понятно, что они хотели иметь возможность импортировать высококачественные промышленные товары из Европы по как можно более низкой цене, на те средства которые они выручали за экспорт сельхозпродукции. После «Доклада» Гамильтона средний тариф на иностранные промтовары подняли с приблизительно 5% до приблизительно 12,5%, но этого было слишком мало, чтобы побудить покупателей промышленных товаров поддержать нарождающуюся американскую промышленность.

Гамильтон оставил свой пост секретаря казначейства в 1795 году после скандала, вызванного его внебрачной связью с замужней женщиной, и не имел дальнейших возможностей продвигать свою программу. Жизнь этого блестящего, хотя и язвительного человека, оборвалась на 50-м году (в 1804 году) в пистолетной дуэли в Нью-Йорке, на которую его вызвал его бывший друг, ставший его политическим соперником, Аарон Бёрр (Aaron Burr), впоследствии вице-президент при Томасе Джефферсоне.[74] Проживи он ещё хотя бы десять лет, Гамильтон смог бы увидать воочию как его программа реализуется в полной мере.

Когда разразилась Война 1812 года [Англо-Американская война 1812-1815 гг.], Конгресс США немедленно удвоил тарифы подняв средний тариф с 12,5% до 25%. Прервав импорт промышленной продукции из Британии и остальной Европы, война также создала пространство для появления новых отраслей. Новая образовавшаяся прослойка промышленников, естественно захотела, чтобы защита продолжилась и даже усилилась после войны.[75] В 1816 году тарифы были подняты ещё выше, до среднего значения в 35%. К 1820 году средний тариф возрос до 40%, прочно укореняя программу Гамильтона.

То, что создал Гамильтон стало основой американской экономической политики вплоть до конца Второй мировой войны. Его программа зарождающихся отраслей создала условия для быстрого промышленного развития. Еще он создал рынок государственных ценных бумаг и стал инициатором дальнейшего развития банковской системы (опять же, вопреки оппозиции Томаса Джефферсона и его сторонников).[76] То, что на недавней выставке Нью-Йоркское Историческое общество назвало его «Человеком, создавшим современную Америку», не было преувеличением.[77] Отвергни США видение Гамильтона, и прими точку зрения его архисоперника Томаса Джефферсона, для которого идеальным обществом была аграрная экономика, состоящая из самостоятельных йоменов-фермеров (хотя этому рабовладельцу пришлось стыдливо замести под ковёр рабов, которые обеспечивали ему его образ жизни), то они никогда бы не смогли выдвинуться из мелкой аграрной страны, бунтующей против своего могущественного колониального господина в величайшую в мире сверхдержаву.

Авраам Линкольн и ставка Америки на превосходство

Хотя американская торговая политика уже вполне установилась к 1820-м годам, тарифы были постоянным источником напряжённости в американской внутренней политике в последующие три десятилетия. Южные сельскохозяйственные штаты постоянно пытались снизить тарифы на промышленную продукцию, в то время как Северные индустриальные штаты стремились удержать их на высоком уровне или даже ещё больше повысить. В 1832 году, выступавшая за свободную торговлю Южная Каролина даже отказалась признавать новый федеральный тарифный закон, вызвав тем самым политический кризис. Так называемый «Кризис Недействительности» («Nullification Crisis») разрешил президент Эндрю Джексон (Andrew Jackson), который предложил некоторое снижение тарифа (хотя и не намного, несмотря на свой имидж народного героя американского капитализма свободного рынка), в то же самое время угрожая Южной Каролине применением военной силы. Это помогло притушить вопрос на время, но тлеющий конфликт, в конце концов, пришёл к насильственному разрешению, вылившись в Гражданскую войну, которая случилась при президенте Аврааме Линкольне.

Многие американцы называют Авраама Линкольна (Abraham Lincoln), 16-го президента (1861-1865 гг.) «Великим Освободителем» – американских рабов. Но в равной мере его можно окрестить «Великим Защитником» [Протектором] – американской промышленности. Линкольн был убеждённым сторонником защиты зарождающихся отраслей. Политически он сформировался под руководством Генри Клэя (Henry Clay) и его партии Вигов (Whig Party), который проповедовал создание «Американской Системы», состоявшей из защиты зарождающихся отраслей («Протекция отечественной индустрии», по словам самого Клэя) и капиталовложений в инфраструктуру, например в каналы («Внутренние усовершенствования»).[78] Линкольн родился в том же штате Кентукки, что и Клэй, и взошел на политическую арену как законодатель штата Иллинойс от партии Вигов в возрасте 25 лет; в ранний период своей политической жизни он являлся доверенным помощником Клея.

Харизматичный Клэй ярко выделялся с самого начала своей политической карьеры. Почти сразу после избрания его в Конгресс в 1810 году, он стал Спикером Палаты представителей (с 1810 по 1820 годы, и затем вновь с 1823 по 1825 гг.). Будучи политиком с Запада, он стремился убедить Западные штаты объединить силы с Северными штатами, в развитии промышленности которых Клэй видел будущее своей страны. Традиционно Западные штаты, почти не имея промышленности, выступали за свободную торговлю и, следовательно, блокировались с поддерживающими свободную торговлю Южными штатами. Клэй заявлял, что они должны перейти к поддержке протекционистской программы промышленного развития в обмен на федеральные капиталовложения в инфраструктуру, чтобы развить свой регион. Клэй трижды баллотировался в президенты (в 1824, 1832 и 1844 годах), и всё безуспешно, хотя на выборах 1844 года он был очень близок к победе. Кандидаты от партии Вигов, которые становились президентами – Уильям Харрисон (William Harrison) (1841-1844) и Захария Тейлор (Zachary Taylor) (1849-1851), были генералами и не имели ясных политических или экономических воззрений.

В конечном итоге, создание Республиканской партии помогло протекционистам занять президентский пост, с Линкольном в роли кандидата. В наши дни Республиканская партия называет себя «Великой Старой Партией» (GOP или Grand Old Party), хотя на самом деле, она моложе Демократической партии, которая в той или иной форме существовала со времён Томаса Джефферсона (когда она называлась, немного странно для современного читателя, Демократической Республиканской). Республиканская партия была изобретением середины XIX века, основанным на новом видении, подобающем стране, которая быстро развивалась вовне (на Запад) и вперёд (посредством индустриализации), вместо того, чтобы возвращаться ко всё менее жизнеспособной аграрной экономике, основанной на рабовладении.

Победной формулой Республиканской партии стало сочетание «Американской Системы» партии Вигов с бесплатной раздачей государственных земель (зачастую они и так были уже заняты в нарушение закона), которой так жаждали Западные штаты. Этот призыв к бесплатной раздаче государственных земель, естественно был ересью для Южных землевладельцев, которые видели в нём первый шаг на кривой дорожке, ведущей к всеобщей земельной реформе. Законопроектам для такой раздачи постоянно препятствовали Южные конгрессмены. Республиканская партия пыталась провести «Закон о земельных наделах» («Homestead Act»), который обещал дать 160 акров [64,75 га] земли любому, кто станет заниматься на ней сельским хозяйством в течении пяти лет. Этот закон был принят уже во время Гражданской войны в 1862 году, когда Юг перестал участвовать в работе Конгресса.

Рабство [и рабовладение] периода до Гражданской войны не было той проблемой, которая вызвала раскол в американской политике, вопреки тому, что в это верит большинство из нас сегодня. Аболиционисты [сторонники отмены рабства] обладали сильным влиянием в некоторых Северных штатах, особенно в Массачусетсе, но господствовавшие взгляды на Севере не были аболиционистскими. Многие из тех, кто был против рабства, считали чёрных расово ущербными, и в силу этого были против того, чтобы давать им полные права гражданства, включая право голосовать. Многие считали предложение радикалов о немедленной отмене рабства исключительно нереалистичным. И сам Великий Освободитель разделял эти взгляды. В ответ на газетную передовицу, призывавшую к немедленному освобождению рабов, Линкольн писал: «Если бы я мог спасти Союз, не освобождая рабов, я бы пошёл на это; и если бы я мог спасти Союз, освободив всех рабов, я бы пошёл на это; и если бы я мог спасти Союз, освободив некоторых рабов, а других[79] – нет, я бы пошёл и на это тоже». Историки сходятся во мнении, что отмена им рабства в 1862 году была более стратегическим ходом [вообще-то, тактическим], с целью выиграть войну, нежели актом внутреннего убеждения. В разжигании войны, противоречия относительно торговой политики сыграли не меньшую, а возможно и большую чем рабство, роль.

Во время избирательной кампании 1860 года в некоторых протекционистских штатах Республиканцы ругали Демократов, называя их: «Южной-Британской-Антитарифной-Разъединяющей партией» (курсив автора), обыгрывая идею Клэя об Американской системе, которая подразумевала, что свободная торговля была в британских, а не американских интересах.[80] И всё равно, во время избирательной кампании Линкольн старался помалкивать насчёт тарифной проблемы, не только, чтобы избежать нападок Демократов, но также чтобы сохранить хрупкое единство в своей новообразованной партии, поскольку в ней тоже были свободнорыночники (в основном из числа бывших Демократов, выступавших против рабства).

Но как только его избрали, Линкольн поднял тарифы на промышленную продукцию до высочайшей отметки за всю американскую историю.[81] И расходы на Гражданскую войну выступили в роли предлога [этому повышению], подобно тому, как первое существенное повышение американских тарифов случилось во время Англо-Американской войны (1812-1816 гг.). Однако, после войны тарифы остались на военном уровне или даже выше. Ставка тарифа на промышленную продукцию оставалась на уровне 40-50% до начала Первой мировой войны, и являлась самой высокой в мире.[82]

В 1913 году, после победы на выборах Демократов, был принят «Тарифный закон Ундервуда» («Underwood Tariff bill»), снижавший среднюю ставку тарифа на промышленную продукцию с 44% до 25%.[83] Но вскоре их снова подняли благодаря американскому участию в Первой мировой войне. После возвращения ко власти Республиканцев в 1921 году, тарифы опять пошли вверх, хотя они так и не вернулись к вершинам периода 1861-1913 гг. К 1925 году средний тариф на промышленную продукцию поднялся к отметке 37%. За разразившейся Великой Депрессией последовал тариф Смута-Хоули (Smooth-Hawley tariff) 1930 года, который поднял их ставку ещё выше.

На пару с повсеместно разрекламированной мудростью движения против «Кукурузных законов», глупость тарифов Смута-Хоули стала важнейшей небылицей в мифологии свободной торговли. Джагдиш Бхагавати назвал её «наиболее показательным и драматическим актом антиторгового недомыслия».[84] Но такая оценка вводит в заблуждение. Может тариф Смута-Хоули и спровоцировал международную тарифную войну, из-за неудачно выбранного момента, и особенно, учитывая, что после Первой мировой войны США стали крупнейшим в мире кредитором. Но он никоим образом не является радикальным отклонением от традиционной американской позиции в торговой политике, как нам это изображают экономисты свободной торговли. После принятия закона средний тариф на промышленную продукцию вырос до 48%. Повышение с 37% (1925 г.) до 48% (1930 г.) не очень-то мало, но и тектоническим сдвигом его не назовёшь. Более того, цифра 48%, установленная этим законом, спокойно укладывается в диапазон ставок, которые преобладали в США со времён Гражданской войны, хотя и в верхнюю часть этого диапазона.

Несмотря на то, что США были самой протекционистской страной в мире весь XIX век и вплоть до 1920-х годов, они [одновременно] являлись самой быстрорастущей экономикой. Выдающийся швейцарский историк экономики Пауль Байрох (Paul Bairoch) указывает, что нет никаких доказательств, что единственный в истории США период значительного снижения протекционистских мер (с 1846 по 1861 годы), оказал хоть сколько-нибудь заметное положительное влияние на темпы экономического роста США.[85]Некоторые экономисты свободной торговли утверждают, что США имели высокие темпы роста в этот период несмотря на протекционизм, потому что они имели много других благоприятных условий для роста, в частности обильные природные ресурсы, большой внутренний рынок и высокий процент грамотности [населения].[86] Действенность этого контраргумента подрывается тем фактом, что, как мы увидим далее, многие другие страны, почти не имевшие таких условий, также быстро росли за защитными барьерами. В голову сразу же приходят Германия, Швеция, Франция, Финляндия, Австрия, Япония, Тайвань и Корея.

И только после Второй мировой войны, США, уже обладая неоспоримым промышленным превосходством, либерализовали свою торговлю и принялись отстаивать дело свободной торговли. При всём при этом, США никогда не осуществляли на практике свободную торговлю так, как это делала Британия во времена своего периода свободной торговли (с 1860 по 1932 гг.). У них никогда не было режима нулевого тарифа как в Британии. И они были намного более активны в применении нетарифных протекционистских мер, когда им это было нужно.[87] Более того, даже когда США двинулись в сторону более свободной (хотя и не абсолютно свободной) торговли, американское правительство развивало свои ключевые отрасли другими средствами, а именно государственным финансированием НИОКР. В период с начала 1950-х по середину 1990-х годов расходы федерального правительства составляли 50-70% всех расходов страны на НИОКР, что намного больше цифры в 20%, в таких «регулируемых государством» [«зарегулированных»] странах как Япония и Корея. Без финансирования НИОКР со стороны федерального правительства, США не смогли бы удерживать мировое технологическое лидерство в таких ключевых областях, как компьютеры, полупроводники, интернет, медико-биологические и аэрокосмические науки.

Другие страны, неудобные секреты

Если протекционизм вреден для экономики, как вышло, что две самые успешные экономики в истории были настолько протекционистскими? Возможно, что хотя США и Британия и были протекционистскими странами, их экономические успехи связаны с тем, что они были менее протекционистскими чем другие страны. И действительно, кажется вполне достоверным, что другие богатые страны, известные своими протекционистскими наклонностями, такие как Франция, Германия и Япония, возвели ещё более высокие тарифные стены, чем США и Британия.