Лейтенант Бертрам

— Хороший пес! — похвалил он.

— А чуткий какой! — с гордостью сказал Христенсен. — И преданный. Он и меня любит, и жену мою, и дом. Он нас знает. У него там свое место есть, своя миска… И что же… мне его завтра прогнать? Ты же тоже в это не веришь? Не могу я с этим смириться. Но с нами…

Рыбак умолк и схватил спички, которые ему протянул Хайн.

Неужто ничего нельзя сделать? Неужто и вправду ничего нельзя сделать? — размышлял Хайн. Старик между тем зажег фонарь. И повесил его на мачту, на высоте человеческого роста.

— А что будет, если вы не уйдете с острова? — спросил внезапно Хайн, словно застигнутый врасплох собственной мыслью.

— Что ты имеешь ввиду? — заинтересовался рыбак и сел рядом с Хайном.

— Ну… — Голос Хайна сперва звучал неуверенно, но мало-помалу окреп, — …что вы останетесь. Вот возьмете и останетесь, просто не тронетесь с места. Пускай являются и увозят вас, если им охота. Может, если вы все будете заодно, они и не посмеют вас тронуть.

Он думал: у ландрата и так хватает неприятностей с крестьянами из-за поставок яиц и молока, вряд ли ему теперь будет с руки ссориться еще и с рыбаками. А если он все-таки настоит на своем? Почему бы и нет? А что, если этот незаметный, можно считать, символический протест найдет отклик везде, по всей стране? — размечтался Хайн. Он знал, все будет не так, как ему грезится, этот час пробьет еще не скоро. Но он уже вцепился в свою мечту.

— Ты же не знаешь наш остров, — удивился Фридрих Христенсен, — ты мне сам сказал. И людей не знаешь, а говоришь так, как будто это тебя касается.

Хайн рассмеялся, а потом ответил:

— Уж такой у меня характер, привык беспокоиться и о чужих делах.

— Не самый лучший характер, — проворчал Христенсен, возясь с мотором.

— Если тебя это не устраивает, — насмешливо проговорил Хайн, — то посоветуйся со своими адвокатами.

Рыбак вновь выпрямился.

— Я об этом и не думаю! — воскликнул он, его опять охватил страх, что же будет, если он вернется домой, вопреки своему обещанию, без всякой помощи?

Островитяне дали ему поручение, они подарили его своим доверием. Он вышел, как говорится, на всех парусах, а теперь должен возвращаться тайком, под покровом ночи, с пустыми руками и без единой мысли в голове?

— Если ты такой умный и можешь дать совет, — заговорил он, обращаясь к тени Хайна, — то, как истинный христианин, не бросишь нас в беде.

Вместо того чтобы ответить рыбаку, Хайн нагнулся, так как прямо над ним по набережной маршировал патруль портовой полиции. Стук кованых сапог нарушал тишину ночи.

— Они не должны меня тут видеть, — шепнул он рыбаку, подождал еще немного, покуда полицейские не прошли опять мимо них, а потом придвинулся вплотную к Фридриху Христенсену.

— Ничто вам не поможет! — проговорил он все еще тихо. — Вы сами должны оказать сопротивление. Если не выходит по-хорошему, надо добиваться силой.

Вот теперь Хайн был уверен в своей правоте, знал, чего хочет.

— Господь не допустит, — уклонился от ответа старик и вновь с недоверием взглянул на гостя, которого пригласил к себе в лодку. Христенсен боялся его. — Ты что-то недоброе затеял! — недовольно заявил он.

— Времена сейчас недобрые!

— Ты навлечешь на нас беду.

— Я думал, вы и так уже в беде.

Черная вода взметнулась за бортом, заскрипела деревянная мачта, с громким шорохом натянулся канат. Христенсен в нетерпении постукивал пальцами по мотору, он все никак не заводился. Старику пришлось взять новую канистру, чтобы залить бензин. Это дало ему время еще раз все обдумать. Он хотел произвести точный расчет, честно взвесить все «за» и «против». Но никак не мог с этим управиться. Мысль, что им придется покинуть остров, была точно петля у него на шее. Он сглотнул слюну, к горлу подступали рыдания. Он оставил мотор и высморкался, перегнувшись через борт.

— Ну ладно, так что, по-твоему, мы должны делать? — заговорил он.

— У тебя что, уши дерьмом заложило? — нетерпеливо спросил Хайн. — Вы просто должны оставаться на острове. Вот и все. А если они явятся за вами, ну, тогда уж вы сопротивляйтесь.

— Дьявольский совет ты нам даешь, — сказал рыбак, — да, лучше не скажешь, именно что дьявольский. Если бы кто-то из нас это говорил, совсем бы другое дело было. Я бы тогда понимал — зачем. Я бы знал, что это говорится не просто так. Надо быть в нашей шкуре, чтобы так говорить.

Хайн засмеялся и воскликнул:

— А кто тебе сказал, что я не смогу влезть в вашу шкуру?

Рыбак не взял протянутую ему руку. Он придвинул свое лицо вплотную к лицу Хайна, так что тот ощутил на губах дыхание старика. Лодку слегка качало.

— Зачем? — спросил Христенсен. — Зачем ты это говоришь? Зачем ты это делаешь?

Хайн почувствовал, что старик пристально глядит ему в лицо, пытаясь в тусклом свете керосиновой лампы уловить малейшее движение его век или губ.

— Разве только вы одни завязли в дерьме? — вспылил Хайн. — Только вас одних сгоняют с насиженного места, только вас одних притесняют? Так почему же вы отказываетесь, когда вам хотят помочь?

Вот тут Христенсен пожал Хайну руку. Он принял его совет, этот дьявольский его совет; другого совета ему никто не дал. Христенсен обещал опять наведаться в город и ввести Хайна в курс дела. Наконец мотор зарычал. Хайн выпрыгнул из лодки и отдал швартовы. Далеко над морем занимался рассвет. Небо стало цвета зеленого стекла. Хайн прибавил шагу, чтобы успеть поспать хоть часок.

Он и сам толком не знал: гордиться ему собой или злиться на себя? Что ему с того, если даже рыбаки на Вюсте окажут сопротивление властям? Если они последуют его совету, дело для них, конечно же, плохо кончится. В этом нет и тени сомнения! И какой же детской была надежда на то, что власти уступят лишь оттого, что у них и так хватает сложностей? Ах, да у власти ведь железный лоб и железный кулак в придачу. Остров забирают для военных нужд. И тут бессильны любые протесты. Это закон, и закон непререкаемый.

Хайн открыл дверь и по старой винтовой лестнице поднялся в свою мансарду. Прежде чем заснуть, он вспомнил, что сегодня опять встретился с Йостом. Надо бы мне все-таки повидаться с Марианной, подумал он.

Утром, когда Фридрих Христенсен вернулся домой, бухта была пуста. Понадеявшись на него, остальные рыбаки, как обычно, вышли в море. Вернулись они лишь к полудню, угрюмые из-за неудачного лова. И обступили Христенсена, чтобы послушать, что он им скажет.

То, что произошло у ландрата, разозлило их до крайности. Но то, что визиты Христенсена к адвокатам оказались безрезультатными, заставило их призадуматься. Если никто не хочет защищать их интересы, это плохой признак. Надежды их меркли, а с ними и доверие к рыжебородому. И они уже были готовы усомниться в своей правоте.

И все, что потом еще пытался сказать им Христенсен, они уже не слушали. И все его слова обтекали их, как морская вода обтекает корпус корабля. Они хранили каменное молчание. В их застывших взглядах Христенсен не мог прочитать ни да, ни нет.

Тогда он решил поклясться — неуверенно и патетически — перед богом и людьми, что не уйдет с острова. Он останется здесь и, если за ним явятся, окажет сопротивление.

И на это они промолчали.

— Даже если я останусь совсем один! — добавил Христенсен.

В этих его словах им послышался стон, но в то же время и что-то вроде угрозы.

— Надо это все обмозговать, — уклончиво решили они. — Такие дела не решают в два счета. Да и вообще, серьезные решения негоже принимать наспех.

И они разошлись, оставив его одного.

Он поднялся к своему дому, в задумчивости запер за собой покосившуюся калитку и прогнал из сада соседских кур.

В последующие дни он продолжал, как обычно, работать, тогда как другие уже начинали мало-помалу готовиться к отъезду. Фридрих Христенсен втайне надеялся, что они еще передумают. И как же он торжествовал, когда однажды утром увидел, что к его дому поднимается старый Иоганнес Йенсен. Но старик пришел лишь сообщить, что они, мол, не слышали его клятвы на берегу. Он должен одуматься и уйти с острова вместе с ними.

Христенсен вышвырнул старика из своего дома.

Вдобавок ко всему выяснилось, что рыбаки получат возмещение ущерба не деньгами, а просто их за счет правительства поселят где-нибудь на берегу, на материке; теперь уже не было никаких сомнений в том, что они покинут свою родину. Как в городах — переедут с одной квартиры на другую.

Христенсен ни с кем больше не разговаривал, и никто не знал, что он задумал, когда однажды холодным утром он направил свою лодку к материку. На пути туда он был мрачен и подавлен, как и все эти дни. Мысль о встрече с Хайном Зоммервандом не могла улучшить его настроения. Ему было стыдно, и не только за своих земляков, но и за себя самого, за свое бессилие. Он может показаться этому парню таким же хвастуном, каким кажется людям на острове. Он сидел у руля, недовольный собой, своей неуверенностью и беспочвенностью своих действий. Но когда он причалил к берегу, все вдруг встало на свои места и обрело ясность. Он нашел Хайна в пивной, где встретился с ним в прошлый раз.

— Все в порядке? — нетерпеливо осведомился Хайн.

— Даже больше, чем тебе бы хотелось, — отвечал рыбак. Вполголоса он рассказал Хайну, что люди на острове покорились судьбе, а его бросили. Хайн слушал открыв рот и не поднимая глаз от стола. Рассказ рыбака поверг его в замешательство. Значит, все пропало, так показалось ему, и в провале своего плана он увидел знак какого-то абсолютного своего невезения. Его надежда, что рыбаки восстанут, оказалась просто глупостью.

У него и раньше бывали причины впасть в уныние, но Хайн умел держаться. На сей раз было хуже. В последние дни он буквально лелеял мысль о восстании рыбаков, не зная толком, что же им движет — честолюбие, желание доказать отрекшимся от него друзьям, что он за человек, или вера в то, что он, которого выкинули из сплоченных рядов борцов за правое дело, возглавит кучку растерявшихся рыбаков и падет в бою, так сказать, на переднем крае.

Охрипнув от шепота, Фридрих Христенсен закончил свой рассказ заверением, что он сдержит клятву.

— Может, когда-нибудь они об этом еще вспомнят, — произнес он торжественно и немного даже тщеславно. — Я не допущу, чтобы наш остров, этот дар господень, стал гнездом для хищных птиц будущей войны.

Хайн лишь издевательски расхохотался в ответ на рассуждения о даре господнем. Рыбак в этот момент зажал большим пальцем отверстие своей трубки. Он поднял глаза и взглянул на Хайна. И Хайн почувствовал, что одиночество рыбака куда страшнее его собственного. Он отвернулся и стал разглядывать сумеречную залу с деревянными панелями по стенам.

— Ты ничего не будешь иметь против, если я тоже поеду на остров? — спросил он.

— Если хочешь… Приезжай, раз остальные смываются. Я пришлю тебе лодку.

VI

Накануне решающих маневров после ужина Йост вышел из дома лесничего, где он теперь квартировал. Он обошел вокруг поросшего плющом кирпичного строения. Немного понаблюдал за олененком, бегавшим взад-вперед за решетчатой оградой вольера, и сердито стучавшим копытцами. Йост был недоволен. В своем рвении создать для маневров «условия, максимально приближенные к боевым», командование зашло слишком далеко. Он должен был со всей своей эскадрой уместиться вокруг Биннензее, берега которого были чересчур плоскими. Йост приказал сделать запруду на небольшой речушке, вытекавшей из озера с северной стороны.

С последнего визита Бертрама, с того момента, когда в нем внезапно зародилось подозрение насчет Марианны, Йост утратил присущую ему жизнерадостность. Уныло смотрел он на черную воду озера. Поверхность его лишь слегка волновалась. Йост стоял на берегу, заложив руки за спину. Еще одна забота тяготила его. Отступление «синей» группы войск, к которой относилась его эскадра, продолжалось и сегодня. Но его эскадра не изменила места дислокации. Йост опасался внезапного нападения противника и решил сам проверить посты.

Стоило ему углубиться в лес всего на несколько метров, всю его неповоротливость и тяжесть как рукой сняло. Он учуял запах смолы, ощутил на языке горечь прелой листвы и мха. И припустился рысцой вдоль ряда светлых грушевых стволов по краю просеки. Уверенным шагом охотника ступал он по корням и мягкому мху. Он чувствовал, что слит воедино с ночным лесом. У края глубокого песчаного карьера он остановился. Тут он хотел свернуть влево, чтобы, обогнув карьер, выйти на опушку. Внизу вдруг раздался шорох чьих-то шагов. Он глянул вниз. Взблеснул потайной фонарь, две головы в стальных шлемах нагнулись над ним.

— Десять часов! — определил один из солдат. — Я уже совсем одурел. Мы спокойно могли бы выкурить но одной.

— Лучше не стоит! — отвечал второй.

Свет опять погас, но они продолжали разговаривать, стоя в темноте.

— Да ты каждую минуту готов в штаны наложить, — сказал первый.

— Обжегшись на молоке, дуешь на воду, — голос второго звучал протяжно.

Первый опять взялся за свое:

— Сегодня утром я был в штабе. И видел там, как два молодчика курили.

— Ну и что? — равнодушно спросил второй.

— Что? Что? Ничего! — рассердился первый.

Кто-то из них откашлялся.

Затем опять раздался голос первого:

— Ах, ни черта ты не понимаешь. Как будто тебе мозги отшибло. А на самом деле все очень просто, если правильно посмотреть. Они знай себе сидят и покуривают. Да постукивают еще сигареткой по серебряному портсигару — мы, мол, господа! Как будто дают тебе по носу: вот мы какие, знай наших! А как дым выпускают: идите вы все куда подальше! А окурок выбрасывают — чуть не полсигареты, им на это начхать! А ты, значит, понимай так: все вы дерьмо!

Второй засмеялся:

— Ну и идейки у тебя! Ладно, пошли.

— Так ты будешь курить?

— Нет.

— Нет так нет, тогда пошли спать.

Йост подождал еще мгновение, прислушиваясь к шагам обоих, а затем продолжал свой путь.

Шел он не спеша. Его раздражил тот странный голос недовольного. Несколько слов, которые он услышал, показались ему глупыми, попросту идиотскими. Но настораживала злоба, с которой это говорилось. Правда, Йост сам над собой посмеивался: мне в его голосе чудится столько же смысла, сколько ему в нашем курении. Однако, как ни верти, а в этом голосе звучала угроза. Мысль о том, что среди его людей есть человек, который ведет такие разговоры, была неприятна Йосту.

Поэтому, когда начальник караула сообщил ему, что отослал назад двух солдат, он хотел было спросить, как фамилии обоих, но ему вдруг стало стыдно и он махнул на это рукой.

На обратном пути мысли его были заняты Марианной. Он до сих пор не написал ей, а он ведь уже больше недели на маневрах. Йост просто не знал, что ей написать. Он так и не поговорил с Марианной. А что он мог сказать? Ведь не было никаких улик, ничего он не заметил между нею и Бертрамом, кроме этого молчаливого замешательства. Так какой же смысл спрашивать ее о чем-то? Но в этом его молчании было что-то недоброе, ибо в душе он молчать не мог. В душе его непрестанно и ядовито звучал вопрос: правда ли это? Он не желал его слышать, он хотел и впредь доверять Марианне, как доверял ей до сих пор. Его чувство собственного достоинства противилось даже мысли о возможности измены, обмана. Его поддерживали в этом и стремление к душевному комфорту, и разного рода боязни: боязнь огорчения, утраты душевного равновесия, которое и так уже было утрачено, и боязнь скандала, насмешки в глазах подчиненных, недовольства в тоне вышестоящих.

Еще и потому он ни о чем не спросил Марианну. Они ни словом об этом не обмолвились. Но — рассуждал Йост — если он действительно ошибается, то почему же тогда Марианна не завела разговор? Она наверняка почувствовала его недоверие, тут сомневаться не приходится. А разве поведение Бертрама не подтверждает его подозрений? Бертрам избегает его, держится отчужденно. Бертрам не осмеливается смотреть Йосту в глаза. И если ему все-таки случалось поднимать глаза на майора по долгу службы, он явно всякий раз смущался. И ведь это с ним уже давно, как сейчас сообразил Йост. Копаясь в прошлом, он вспомнил и то необычайное волнение, в котором пребывала Марианна после его вынужденной посадки на Вюст, ее странную, какую-то нервозную нежность.

Йост шел по лесу. Он устал и все думал: я должен написать Марианне.

Но каким в сложившейся ситуации должно быть это письмо?

Месяц выглянул из-за туч, его серебряный серп виднелся сквозь верхушки сосен. Ярко засветились стволы берез.

Что же мне написать ей? — думал Йост. Подняв с земли камень, он швырнул его в озеро. В лунном свете по воде разбежались блестящие круги.

На пути к дому лесничего Йосту встретились два офицера. Он зажег карманный фонарь. Свет фонаря отразился в очках Хартенека, который шел в сопровождении какого-то курсанта.

— Куда это вы так поздно? — спросил Йост.

— Еще раз проверить плотину, господин майор! — ответил Хартенек по всей форме.

Йост повел фонарем в сторону, свет его скользнул по нежному красивому лицу курсанта и замер на темной поверхности воды. Йост погасил фонарь.

Эта встреча была для него мучительна. Я должен положить конец этим дружбам Хартенека, решил он.

И тут же с воодушевлением воскликнул:

— Отлично! И если необходимо, велите сегодня же ночью еще укрепить плотину. Чтобы ни одна капля воды не просочилась зря!

Они стояли в темноте друг против друга. А ведь он весьма благонадежен, надо отдать ему должное, думал Йост. Потом все-таки спросил:

— А курсант что тут делает?