Помоги проекту - поделись книгой:
Lеutnant Bertram
1947
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
НАПАДЕНИЕ НА ВЮСТ
Блажен тот, кому радует сердце и дает силы его цветущее отечество. Мне же, когда кто-нибудь напоминает о моем отечестве, кажется, что меня бросили в трясину, что надо мной захлопнулась крышка гроба, и при слове «Греция» мне всякий раз чудится, что на моей шее затягивают собачий ошейник.
I
Лес дремал в полуденном зное. Лейтенант Бертрам со стрельбища шел по направлению к пляжу. Шаги его вспугнули кедровку, и та с шумом улетела прочь. Опять воцарилась тишина. Бертрам, обычно снедаемый честолюбием и завистью, испытывал глубокое удовлетворение и собой, и сложившимися обстоятельствами.
Кем он мог бы стать, если не солдатом? Воистину, нельзя было сделать лучшего выбора. Только профессия солдата обещает в наше время успех и величие. А этого он жаждал с детства. Разве не воображал он себе — сидя на полу в комнате матери — памятники, памятники, которые поставят ему когда-нибудь потом за его отважные, выдающиеся деяния?
Правда, до сих пор ему еще не представилось случая отличиться и потому приходилось довольствоваться дешевым вниманием общества к военной форме. Но война начнется обязательно, это уж как пить дать! И тогда — рядом со смертью — начнется жизнь!
На стрельбище, видимо, продолжаются занятия. Щелкают затворы карабинов, и пулеметные очереди звучат жизнерадостно, как стук дятла.
Бертрам, улыбаясь, вскарабкался на заросший дроком склон дюны. Морской ветерок развеивал тепло лесной чащи. Полуденное солнце заставляло лейтенанта щурить глаза. Он смотрел вниз, на море, на песчаный пляж. Там лежала Марианна, она ждала его.
Бертрам опять заулыбался. Опасная любовь, рискованная игра. В этот момент ему казалось, что так оно и должно быть у него. Он уже хотел было бежать к ней…
Но тут на горизонте появился моноплан. По коротким крыльям Бертрам узнал машину майора и невольно сделал шаг назад, к зарослям дрока.
Он не спускал глаз с самолета, который, совершив крутой вираж, стремительно шел вниз, чтобы промчаться вровень с верхушками дюн мимо Бертрама, и тому показалось, что он различил за штурвалом фигуру Йоста. Машина пронеслась над женщиной, через секунду снова взмыла в синеву, перевернулась в воздухе и опять ринулась вниз, прямо на Марианну.
Бертрам так сжал ветку дрока, что она впилась ему в ладонь. Он уже видел, как машина врезается в землю, погребая под собой Марианну.
Он готов был завопить от ужаса, но не успел открыть рот, как шум удаляющегося самолета пробудил его от кошмара.
Моноплан скользил над морем в небесной сини.
Бертрам спустился на пляж и, лишь помедлив, подошел к Марианне. Она лежала, раскинув руки. Под красным купальником отчетливо проступали крепкие соски. Она смотрела в высоту, туда, откуда на нее с налета, как коршун, бросался Йост.
В ответ на робкое приветствие Бертрама она лишь слегка повернула голову. Глаза ее влажно мерцали, губы, как почти всегда, были приоткрыты. Она смотрела мимо Бертрама.
Смущенный и раздосадованный, он уселся на песок в нескольких шагах от нее, подтянул колени к груди и молчал, угрюмо и ревниво. Воздух над морем был прозрачен, самолет исчезал вдали.
— …Ты пришел! — воскликнула Марианна немного погодя, она притворялась удивленной, тем самым как бы сводя на нет их договоренность, которая — по крайней мере, для Бертрама — означала больше, чем просто обещание увидеться.
Почему, почему я люблю ее, спрашивал он себя. Он часто мучился этим вопросом, но никогда прежде не задавал его себе в таком унынии. Она злая, думал он, и эта мысль посещала его не впервые; пытаясь быть циничным, он рассуждал: куда умнее было бы по примеру других соблазнить гимназистку или просто завести какую-нибудь девицу.
Песок, который он сгребал левой рукой, быстро и тепло струился между пальцами. Марианна засмеялась.
— Ты, кажется, сердишься? — спросила она. — Это неблагодарно.
Услышав ее звонкий голос, он повернулся к ней. Она уже поднялась и протягивала ему руку. Бертрам схватил ее с излишней готовностью. Пальцы оказались совсем холодными.
— Ты уже купалась? — спросил он, склоняясь к ее руке и нежно целуя. Слышно было, как волны бились о берег. Из лесу доносился крик какой-то птицы.
— Да, почти полчаса. И очень устала, — сказала она.
Только тут взгляды их встретились, и он увидел, что в ее синих глазах отражались и небо, и море.
— Быстро ступай в воду! Я подожду тебя здесь, — поторопила она его, отнимая руку. И вновь улеглась на песке. Закрыла глаза. Она чувствовала, что солнце согревает ее кожу и кровь.
Когда он вылез из воды, она с грустью подумала: надо мне кончать эту игру с ним, иначе он потеряет терпение и сбежит от меня. Она не была ни богатой, ни бедной, но то, что ей принадлежит, хотела сохранить за собой.
Бертрам отряхнул с себя воду и подсел к ней. Марианна тыльной стороной ладони погладила его по плечу. Ей хотелось, чтобы он почувствовал ее желание, и спросила:
— Куда ты запропастился в воскресенье? Почему не пришел?
— Я был в Ганзенштейне, у Вайсендорфов.
Вайсендорфы были помещиками, владевшими в здешней округе шестью тысячами моргенов земли. Их имя стало известным уже много лет назад, когда обнаружились злоупотребления государственными кредитами, тем не менее они слыли весьма уважаемыми людьми. Все офицеры авиационного полка бывали у них.
— Молоденькие девушки тоже там были? — Марианна хотела польстить ему ревностью.
— Разумеется, — равнодушным голосом отвечал Бертрам. — Бледная Сибилла собрала своих подруг. Играли в саду в разные детские игры, потом танцевали. Жарища была…
— И, несмотря на жару, ты много танцевал? — Марианна пристально смотрела на Бертрама.
— Но ведь, как говорится, служба обязывает, верно?
Он хочет меня проучить, испугалась она и вдруг решила напомнить ему кое-что:
— Ты хоть иногда вспоминаешь, как мы первый раз с тобой встретились? Это было в воскресенье. Йост привел тебя с собой. Мы сидели в саду, пахло ясменником…
Бертрам отчетливо вспомнил этот день, впрочем, он хранил в памяти все свои маленькие победы, и тогда он был очень горд доверием майора. Он видел его перед собой: изуродованный глаз за моноклем, сломанный грубый нос, губы в шрамах.
— Ты говорила ему, что пойдешь купаться? — спросил он, вспомнив акробатические номера Йоста над пляжем.
Да, говорила. Хотела тем самым спастись от самой себя. Но вместо ответа она спросила:
— Он видел тебя?
— Нет, он не мог меня видеть.
Они лежали рядом, на солнышке. Лишь изредка открывали глаза и смотрели на небо или на море.
— Идем! — предложила вдруг Марианна. — Наверху можно будет перекусить. Я проголодалась.
Перед домом они замедлили шаги, взгляды их встретились. Волны горячего воздуха накатывали на дюны.
— Я люблю тебя, — упрямо, почти враждебно сказал Бертрам.
Марианна шла впереди него.
— Зачем ты мне это говоришь? Я и так знаю.
Сперва Бертрам, как будто готовый к поражению, пожал плечами, но потом положил руку ей на плечо, словно отстаивая свою власть, и твердо произнес:
— Я всегда буду это повторять.
Она не шелохнулась. Только смотрела куда-то вдаль, на море, ждала, что на горизонте появится силуэт моноплана Йоста.
Потом она задрожала, как знойный воздух над пляжем.
Они одновременно протиснулись в узкую дверь. Тела их соприкоснулись. В комнате было темно, жарко, пахло сухим деревом.
Марианна притянула Бертрама к себе. Когда она обняла его, он закрыл глаза, а она открыла.
Два раза она гнала его прочь и оба раза только крепче прижимала к себе.
— Останься, слышишь, или я умру.
А потом — он подумал: как здесь душно и затхло, — она попросила:
— А теперь действительно иди, мой милый.
Она целовала его руки и грустно смеялась.
Бертрам присел на ступеньку крыльца, прислушиваясь к тому, как она медленно одевается и как звучат ее короткие шаги по деревянным половицам. Дверь была только притворена.
— А сколько тебе, собственно, лет? — спросила она из-за двери.
— Двадцать четыре, — крикнул он через плечо. Совсем рядом с ним по ступенькам ползало целое войско больших лесных муравьев. Он отодвинулся в сторону.
— Много у тебя было женщин?
Он подумал: я вел себя слишком неумело, и пристыжен-но молчал.
— А скажи, — Марианна хотела все узнать, — тебе нравится быть офицером?
— Конечно.
— Почему?
Что за вопрос! Готового ответа у него не было. На службе он, разумеется, ответил бы сразу. Для самого себя у него ответ тоже был наготове. Но с женщиной, груди которой он только что целовал, тело которой прижимал к себе, он не в состоянии был говорить о «версальском позоре» или о том, что «необходимо восстановить мировое значение Германии». Это были слишком высокие слова. Но и о другом тоже немыслимо было говорить вслух — о честолюбивых планах, о желании отличиться, о жажде «чести и славы».
Надо было бы все это как-то свести воедино, думал Бертрам. Но не находил нужных слов.
Марианна подошла к нему сзади и погладила по лбу. Он откинул голову. Над ним, в обрамлении кудрявых светлых волос — лицо Марианны. Ее слегка выступающие белые зубы прикусили алую нижнюю губу.
— Ты и сейчас еще любишь меня? — тихонько спросила она.
Когда они, поев, устало брели вдоль пляжа, небо было завешено желто-серыми воздушными шарами облаков, скрывавших солнце.
Оба молчали.
Бертрам заметил, что взгляд Марианны то и дело устремляется к морю. Оттуда должен был вернуться Йост. И все-таки он чувствовал, что она ждет от него каких-то слов, но не знал, что сказать.
Марианна спрашивала себя, как же теперь будет, и ей до слез было жалко, что кончилась эта чистая и нежная игра с Бертрамом. А вдруг я забеременею, испугалась Марианна. Она чувствовала себя одинокой и потерянной. Песчаная почва уходила у нее из-под ног. Все стало зыбко.
Перед тем как расстаться, Бертрам схватил ее руку, но она сразу вырвалась и убежала.
Удивленный и слегка задетый, он смотрел ей вслед, потом оправил мундир и пошел к аэродрому.
Часовой у ворот отдал ему честь. Со стуком упали первые тяжелые капли дождя. На деревянной наблюдательной вышке, на верхушке которой рвался к юго-западу конусный ветроуказатель, часовой как раз натягивал плащ. Последние машины спешно загоняли в ангары, двери за ними автоматически задвигались. Все, кроме одной, той, что была открыта для машины Йоста.
Бертрам стоял под дождем, не сводя глаз с темного четырехугольного проема. Йост должен был с минуты на минуту вынырнуть из туч.
А что, если он не вернется, мелькнуло в голове у Бертрама.
Ветер пластал по земле струи дождя; смеркалось, хотя время было еще совсем раннее. Лейтенант побежал наверх, в адъютантскую. Он позвонил радистам и приказал доставить последние метеосводки. Они предвещали ураганный ветер, который уже бился в окна. Бертрам распорядился зажечь посадочные огни и сел за работу. Но на душе у него было неспокойно. То и дело он вскакивал и начинал кружить по комнате. Как ему теперь встретиться с Йостом?
В дверь постучали.
— Разрешите, господин лейтенант? — спросил Хебештрайт, человек с широким мужицким лицом. Коротенькие усы только подчеркивали банальность этого лица. При виде фельдфебеля Бертрам всегда начинал злиться.
Майор опаздывает уже на час, сообщил Хебештрайт чуть ли не с укором. Бертрам взглянул на часы с жирными черными цифрами, лежавшие перед ним на столе. В самом деле, на час! Он приказал Хебештрайту навести справки на соседних авиабазах.
Фельдфебель сказал, что запрос уже сделан и всем аэродромам приказано немедленно передавать сообщения. Бертраму уже нечего было делать.
— Можете идти, — сказал он Хебештрайту.
Бертрам закурил сигарету и вновь принялся кружить по комнате. Он ждал сообщения. В конце концов должен же Йост где-то совершить вынужденную посадку.
За окном, промытым струями дождя, наступила ночь. Бертрам хотел зажечь свет, но передумал и в темноте сел на свой стол. Он устал, но его снедало возбуждение. Ему почудилось, что в комнату вошла Марианна. Встала за его спиной и провела рукой по лицу, как сегодня днем. Он поднял глаза и увидел над собой ее светлые локоны и белоснежные неровные зубы. В мечтах он вновь, как утром, забылся в ее объятиях.
И в смущении вскочил с места.
Он бежал по залитому дождем плацу. Яростный свет молнии ослепил его, и он вынужден был на мгновение остановиться. Наконец он добрался до ангара первой эскадрильи. В просторном помещении горело лишь несколько лампочек, там, где механики трудились над переборкой моторов. В углу на козлах лежали обломки транспортного самолета, которые — что за недоброе лето! — на днях при похожей погоде выловили из моря. На местах излома поблескивал металл.
Лейтенант прошелся вдоль ряда готовых к старту самолетов. В конце ряда оставался прогал… Это было место для моноплана Йоста. Большие раздвижные двери были тем не менее уже закрыты. Никто больше не ждал, что Йост вернется.
Просто невероятно, чтобы он был еще в воздухе, выше грозы… На сей раз, видно, ему не повезло, сухо подумал Бертрам. Уже второй раз у него мелькнула такая мысль. Глупая мысль, от которой он старался отделаться, ибо уважал Йоста, был ему благодарен и даже предан. Глупейшая мысль! И тут он увидел себя в стальном шлеме, идущим за гробом майора. Он нес подушечку с орденами. А за ним шла Марианна. Он слышал ее всхлипывания, чувствовал ее взгляд, устремленный на него через черную вуаль, на него, Бертрама, который отныне стал для нее всем.
Бертрам передернул плечами, словно хотел стряхнуть с себя эти опасные мысли. И, поспешив покинуть ангар, без всякой цели, просто чтобы убежать от себя, направился к казармам.
В коридорах чистили оружие, пахло кожей, смазочным маслом, по́том. В комнате для занятий собрались курсанты, которых между двумя курсами летного военного училища прикомандировали к полку. Обер-лейтенант Хартенек читал им лекцию но теории оружия. Он кивнул лейтенанту своей птичьей головой и двумя пальцами, большим и указательным, снял с носа очки. И закашлялся. Слышно было, как дождь бьет в стекло и громко свистит ветер.
Ученики обер-лейтенанта, сдвинув головы, шептались между собой. Хартенек собрался было призвать их к порядку, как с места вскочил курсант Кресс, высокий, красивый парень. Он попросил разрешения узнать у адъютанта, нет ли новостей об Йосте. Еще не смолк взволнованный детский голос курсанта, а товарищи его уже напряженно уставились на Бертрама.
Лишь когда Хартенек, немного помедлив, жестом разрешил задать вопрос, Бертрам официальным, но весьма недовольным тоном ответил, что никаких сообщений не поступало.
Кресс, бледный, сел на место, а Хартенек продолжал свою лекцию. Лейтенант Бертрам отдал честь и ушел. Надвинув низко на лоб фуражку, он шел против ветра.
Ему ничего не оставалось, как только ждать у себя в кабинете. Это было трудно. Он пытался понять, чего же он, собственно, ждет: того ли, что Йост подаст какие-то признаки жизни, или известия, что с ним что-то стряслось. На столе перед Бертрамом лежали написанные неуклюжим почерком Йоста указания к распорядку следующей недели. Он с отвращением отодвинул записку в сторону. Нет, он не мог работать. Просто сидел и ждал. И чем дольше это ожидание длилось, тем больше ему было не по себе. В конце концов он впал в отчаяние.
Поделиться книгой: