Помоги проекту - поделись книгой:
Были развернуты изыскательские работы. Огромные. Экспедиции бороздили Сибирь… Лавиной хлынули материалы, данные, которые требовали обработки, оценки. Нужно было либо создать новое проектное учреждение, либо распределить задачи между существующими. Предпочтение было отдано последнему: над проектом Магистрали стали работать в Москве, Ленинграде, Томске, Новосибирске, Хабаровске. Чтобы обеспечить стыковку, увязку, координацию, в составе Мосгипротранса создали «группу БАМ»… Работы шли интенсивно. Были разработаны, например, и изданы «Основные технические условия проекта БАМ» — «удостоверение личности» Магистрали, хотя до проекта и тем более до стройки было еще далеко.
— Ну вот мы и подошли к сегодняшнему дню, — улыбнулся Михаил Леонидович, — к году 1974-му. Году историческому, поскольку началось, а вернее, продолжилось строительство Байкало-Амурской магистрали. Почему же это событие пришлось именно на этот год? Какова государственная цель — вернемся к началу нашего разговора — в час ее осуществления, претворения в зримое, осязаемое, живое — рельсы в тайге?
За 40 лет, миновавших со времен «первого БАМа», многое изменилось. Допустим, что уже тогда, в 1932-м, мы располагали оценкой запасов, допустим даже, что построили бы всю Магистраль. Нагрузили бы ее, как говорим мы, проектировщики. Куда же пошли платформы, цистерны, вагоны? Приняла бы наша тогдашняя промышленность эти эшелоны сырья? В состоянии ли была она переработать эту лавину? Нет. Мы только-только вставали на ноги и были единственной в мире страной социализма.
В 1967-м, когда проектировщики принялись за «второй БАМ», Родина наша располагала мощной промышленностью, не только способной переработать огромные объемы сырья, но и требующей таких объемов. Сложились тесные хозяйственные связи стран СЭВ, и бурный рост национальных экономик этих стран в значительной степени обеспечивался сырьевыми запасами СССР. Байкало-Амурская магистраль была экономически целесообразна уже тогда, в 1967 году. Но вот построить ее — все три тысячи с лишним километров — задача была не из легких. Тогда. А теперь? Вы знаете, конечно, слова Л. И. Брежнева, произнесенные, им на XVII съезде комсомола: «Мы ставим и решаем такие задачи, которые даже десять лет назад были нам не по плечу». С шестьдесят седьмого прошло не десять — восемь. Всего лишь восемь лет. Но вот мы с вами встретились не в конструкторском бюро — на стройке! Магистраль не «мыслится» — живет. Этого требует отечественная экономика, государственная цель. Благодаря БАМу пробудился к жизни некогда совершенно дикий, суровый край. Здесь возникнут города, заводы, пашни. Территория, которую пересечет Магистраль, богата природными ресурсами. Здесь в изобилии лес, медь, железные руды, асбест, слюда, газ, уголь.
Главный инженер поднялся, отбросил со лба прядь седых волос.
— Так вы, значит, спрашиваете, какова же она, бумажная, ватманская Магистраль? Что ж, не без гордости отвечу: первой категории. Ну а если конкретно, то это значит, что БАМ обеспечит общегосударственные связи. Магистраль будет иметь почти двести станций и разъездов. Крупнейшие — Усть-Кут, Нижнеангарск, Чара, Тында, Ургал. В Нижиеангарске, Тынде, Зейске, Ургале — четыре основных локомотивных депо. Нам удалось найти такое инженерное решение приемо-отправочных путей, что на них полностью будут размещаться тяжеловесные, длинносоставные поезда. Это уникальный случай, позволяющий полностью использовать длину пути в сочетании с многосекционным локомотивом. Правда, он еще не создан, локомотив мощностью девять тысяч лошадиных сил, работы ведутся, но это уже, как говорится, дело техники… Колея Магистрали будет прочна и надежна: рельсы тяжелого типа, так называемые Р65. Движение поездов будет контролировать диспетчерская система — автоблокировка, электрическая централизация стрелок и сигналов, причем управление сигналами и стрелками всех станций и разъездов будет осуществляться из одного пункта, стрелочники Магистрали не понадобятся. Тепловозы, а в недалеком будущем электровозы будут оснащены автоматической локомотивной сигнализацией. Машинист поведет свой состав в туман, в пургу, в грозу, по склонам сопок, над каньонами и под сводами тоннелей на большой скорости и с полной уверенностью в безопасности рейса…
Мы сидели, разделенные столом; комнатка, в которой мы уединились, принадлежала, если не изменяет память, техническому отделу экспедиции — рулоны «миллиметровки», калька, пухлые папки… Но это все-таки была экспедиция, и на столе, среди бумаг, земно, царственно лежал кусочек угля. Блестящий на изломах, по-своему прекрасный, благородный не по рождению — по службе своей человечеству — «черной кости» алмаз.
— Чульманский, — сказал главный инженер. — Вот вам живая иллюстрация к проекту, к назначению Магистрали. Генеральной целью, конечно, была и будет социальная задача — преобразить сибирские просторы. Но для этого их надо сделать индустриальными, прежде всего вовлечь в оборот минеральные ресурсы. Сегодня они известны, оценены, даже распределены, если хотите. Уголь Чульмана, железная руда Алдана, асбест, слюда. Нефть и газ. Лес, еще нефть и газ… БАМ без работы не останется. Медь… Вы слышали о месторождении меди в Удокаие? Много в земле сибирской сокровищ, взять которые без дороги невозможно.
— Нет, на том заседании речь шла о другом. Магистраль — это вопрос особый, я бы сказал, чрезвычайный… В марте 1974-го на шестом заседании Совета обсуждались проблемы переброски вод Оби — Иртыша. Будущее Срединного региона. Это Урал… — Михайлов повернулся к карте, — вот так… вдоль границы… и по Енисею на востоке.
Михайлов умолк, сосредоточенно, цепко вглядываясь в большое зеленое пятно, обрамленное естественными рубежами Уральского хребта и енисейской воды, посеребренное на севере ягелем тундры, позолоченное на юге суходолом, степями, полупустынями, зонами «мертвых» песков… Нам не дано проникнуть в круг заветных мыслей ученого, в череду видений, образов, построений. Быть может, будь они спроецированы на некий внешний экран, мы увидели бы динамичную, взбудораженную панораму… Земля курилась под вешним солнцем, вчерашние мрачные, кислые хляби обсыхали, перерождались в живую, плодородную пахотную землю, а вода, веками стоявшая здесь, ушла, разведенная по артериям дренажных систем… Гигантские экскаваторы черпали и черпали грунт, вырезая русла новых, рукотворных рек. Обская, иртышская вода хлынула в эти русла и, повернув вспять, понеслась на юг, в края вечной жажды…
Такая, наверное, открылась бы нам картина. Но возможно, что мы оказались бы в маленькой аудиторий, на заседании научного совета — календарном, рядовом заседании, на котором рассматривается всего лишь одна проблема (таково условие!) и десятки решений, мнений и «точек зрения». И тогда мы оказались бы «у колыбели тайфуна» — в ноль-пункте будущих великих новостей и перемен, подобных нарисованным выше. Возможно, что докладчиком на этом заседаний оказался бы Юрий Петрович Михайлов как один из руководителей Совета по комплексному освоению таежных территорий — весьма деятельного центра в структуре Института географии Сибири и Дальнего Востока Сибирского отделения АН СССР. И тогда мы были бы вовлечены в спор откровенный, темпераментный, даже резкий, потому что не только призвание, но и профессия Михайлова — региональная география, и, следовательно, весь комплекс проблем «человек и среда» — в его, как говорится, компетенции. Друзья, коллеги, оппоненты охотно прощают ученому известную резкость, беспощадность суждений: региональная география никогда в принципе не была «кабинетной» наукой, а сегодня, во времена массированного «наступления на природу», последняя выставила своих часовых, конечно географов, и в первую очередь «регионщиков», «регионеров»… Нелишне, видимо, посвятить читателя в такую деталь. Ю. П. Михайлов — ленинградец. В Сибирское отделение Академии наук его привела не охота к перемене мест, а ясная, чистая, безмерная любовь к этому краю. Нужно ли говорить о чувствах этого человека к Байкалу — чуду Сибири, одному из чудес света? Байкал стал для него мерилом, символом, аргументом. «Второго Байкала не будет!» — заключает, случается, Михайлов спор. Ну а спорить географу приходится частенько.
Но вернемся к нашему разговору.
— Это будет грандиозный проект — переброска вод Оби — Иртыша, — сказал Михайлов. — Работу предполагается провести в три этапа. Этап первый — 25 кубических километров. Этап второй — 50. Этап третий — 100. Канал, перебрасывающий 25 кубических километров, будет больше Дона в его нижнем течении. Ширина — 250 метров. Глубина— 12. Уже сегодня есть одиннадцать вариантов переброски. Окончательным будет тот, который учтет всю сумму факторов — и экономических, и географических, и экологических. Канал — это стройка, которую мы сдаем особой «Госкомиссии» — потомкам, будущим поколениям.
Юрий Петрович снова повернулся к карте, к зеленому пятну региона.
— Пойма Оби… Уникальное творение природы. Форпост юга на севере. Пять миллионов гектаров прекраснейших лугов. Здесь можно развернуть гигантскую промышленность. Нет-нет, не добывающую. Производство травяной муки. Сегодня это одна из глобальных проблем, и редко где на Земле есть такое сочетание разных «луговых» факторов, как здесь, в Обской пойме… Но это дело будущего. Даже первый этап переброски вод — 25-кубовый — за пределами 2000 года. А вот Магистраль — вопрос сегодняшний, острый, и решать его нужно честно по отношению к природе.
Есть люди, наделенные даром передавать другим свое волнение. При этом доводы их просты, ясны, лишены внешней драматичности. Михайлов не старался нас убедить, просто вводил нас, что называется, в курс дела.
— Вот так пройдет БАМ, — сказал он. — Что это за районы? Горно-таежные. Северные. Да, от Читы до Чары около шестисот километров, но Чара — север. Даже в специальной литературе уже утвердилось понятие «Ближний Север». И точнее было бы вообще говорить во множественном числе — севера. Академик Шмидт, между прочим, так и поступал и насчитывал до ста северов. И вот здесь мы уже подходим вплотную к проблеме. Вам случалось быть в Чаре, в Чарской котловине?
…Под крылом тянулись, громоздились, теснились, рушились горы. Солнце, свет — и темные, мрачные камни. Зияющие «дыры» ущелий. Белые «языки» снежных лавин. Осыпи. Камнепады. Все дышало, все двигалось, все цепенело и вновь приходило в движение… Олекмо-Витимская горная страна. Грозные, «растущие» горы — живая тектоника. «Не приведи господи здесь… прилуниться…»— хмуро сказал пилот нашей «Аннушки», и все замолчали.
Прошло часа два, и вдруг пилот улыбнулся. Ласково, нежно.
— Чара…
Внизу двумя острыми гребнями тянулись мощные хребты. Но между ними покоилось прозрачное, невесомое озеро воздуха, света. Пронизанное солнцем. Сверкая в лучах солнца, крутила внизу петли река Чара. Поразительной красоты поблескивали внизу озера и озерки — маленькие Байкалы!.. То расходились, уступая болотам, то собирались, образуя непролазную тайгу, лиственницы, сосны, кедры. Впрочем, почему «тайгу»? Здесь росли березки, ивы, ольха — русский лес, «пятнышко» Подмосковья, Мещеры, Владимирщины… Впрочем, почему «русский лес»? Там, внизу… лежала пустыня, барханы, самая что ни на есть песчаная зыбь Каракумов! Но вопреки логике, здравому смыслу, зрению вопреки на песке, на барханах стоял олень. Северный олень.
— Вот именно, — сказал Михайлов, — в самую точку. Чара — это действительно чудо. Но попробуем взглянуть на это чудо с другой стороны. Два хребта — Кодар с севера и Удокан с юга — обрамляют глубокую впадину, голубой осью которой, можно сказать, является Чара. Кодар в переводе с эвенкийского— «Зуб собаки». Не знаю, что означает Удокан, но не удивлюсь, если «Зуб волка». Что и говорить, горы серьезные. По характеру своему самые настоящие альпийские горы. Щиты, ледники… Курумы — каменные реки, медленно, но верно сползающие по склонам в ущелья. Словом, степень устойчивости природных систем здесь низка. И опасна. Все держится, пока держится. Что держит? Деревья, кустарники. Флора — хранитель склонов… Но и днище котловины сложно и непрочно. Вся низина заболочена. Чара дренирует, течет меандрами. Узкой полоской вдоль берега — лес. Хранитель русла…
Голос Михайлова стал глуховат, пальцы с силой сдавили карандаш.
— Стоит тронуть этот лес — и река пойдет приступом на берег. Усилятся паводки. Чара будет захватывать террасы. А склоны хрупки. Хрупки, понимаете?! Хотя это и горы. Леса лесами, а полоска вдоль русла — от нескольких метров до нескольких десятков метров. Тронь — и все рассыпалось, одно потянуло другое…
Я потому так акцентирую сей «черный час», — усмехнулся Михайлов, — что в эти места, непосредственно к Чаре, пришла дорога. Более того, Магистраль. Дело даже не в производственных нуждах: просто поставить палатку — и то нужен пяток жердин. Случайно оставленный окурок — мелочь! — обернется трагедией!.. Стоит только свести лес — и будет либо болото, либо пустыня. Вроде той, что вы видели. Это урочище Пески. Антропогенного, между прочим, происхождения песочек. Семьдесят градусов жары, а в родниках бьют подрусловые воды Чары, тридцатиметровые барханы — и северный олень.
— Ну и что же делать? — спросили мы с попятной растерянностью. — В чем же выход? Не в «отказе» же от Магистрали и не в отречении от природы, от мира, с которым мы связаны и кровно и сердцем?
— Ни в коем случае! — энергично запротестовал Михайлов. — Есть великий инструмент — знание, и инструментом этим нужно пользоваться. Разумеется, холодное, «голое» знание, вне совести, ответственности — ничто.
Природа тайги, гор, конечно, изучалась и изучается, — продолжал ученый, — но изучена она пока — увы! — в мелком масштабе. С помощью спутников! А народному хозяйству, не говоря уже о науке, сегодня нужен крупный масштаб. Необходимы детальные, продолжительные исследования и соответствующие средства. Если говорить конкретно, то я имею в виду стационары, полигон-трансект в частности. Что это такое? На обширной территории (от нескольких сот до нескольких тысяч гектаров), выбранной с таким расчетом, чтобы она вполне отражала характер района в целом (например, степное — лесостепное — горно-таежное обрамление), в определенных точках устанавливаются приборы и ведутся наблюдения, длительные, комплексные и, главное, сопряженные, синхронизированные, за разными элементами ландшафта, продуктивностью растений, популяциями животных, за динамикой района в целом. По всем характеристикам. Это, конечно, было бы знание во всей его полноте. Но таких стационаров на территории Сибири и Дальнего Востока лишь 15–20, а надо было бы 100–150, если мы хотим безупречных и полных данных..
Нет, дело не в том, что в естественно-заповедные места пришла Магистраль. Пришли люди — люди разные. В одном поселке, рассказывали мне, строители по душам поговорили с одним «рыболовом»… А вот в другом месте исчезает глухарь. И вывод тут только один: организация заказников, с одной стороны, и охотничье-спортивных, туристских, рыболовных хозяйств и баз — с другой. В некоторых районах, а именно в районах интенсивного освоения природных ресурсов, то есть в первую очередь в районах, тяготеющих к трассе БАМ, необходимо создать заповедники. Да, государственные заповедники тайги… в тайге. Только так мы сохраним уникальные популяции животных, редкостный и часто невосполнимый растительный мир горно-таежных районов. Вблизи новых городов и рабочих поселков уже сейчас нужны зоны отдыха. Это будет демаркационная линия между современным городом и тайгой.
— Все, что я вам сейчас говорю, отнюдь не резонерство, — сказал Михайлов. — Это суть нашей работы, наших будней, научная подготовка освоения горно-таежных районов, ее цели и задачи. Но круг таких исследований чрезвычайно широк. Сюда входят и составление крупномасштабных карт, комплексных атласов того или иного района, и размещение новых промышленных узлов, городов, рабочих поселков, и поиск основного направления трасс железных и автомобильных дорог, линий электропередачи и трубопроводов… Это важно и нужно, и недаром полученные нами данные используются целым рядом министерств и ведомств, научными учреждениями и Госпланом СССР. Но еще важнее, что мы «извлекли корень» из истории с Байкалом. Главнейшая задача теперь — заблаговременный и максимально точный прогноз, рекомендации, как быть и что делать, чтобы не было так: правая рука созидает, а левая сводит на нет труды, — пальцы Михайлова снова с силой сжали карандаш.
Отбой в Магистральном в 23.00, но магистральцы не спешили укладываться спать. Темнело часов в девять, и с темнотой за палатками, на берегу Окакухты, загорались вечерние костерки. В палатках было электричество, бригады обзавелись печками, но у печки не посидишь за беседой, при электричестве не пооткровенничаешь. А первостроитель не просто строитель, тут у него на новом месте и работа, и дом, и семья, и друг на всю жизнь. И нужно войти в этот мир, познакомиться, людей послушать, о себе рассказать… Вот и искрят, потрескивают доверительно костерки, тренькает гитара, чернеет силуэт чайника на треноге, силуэты людей, резкие у огня и неясные, приглушенные на границе кострового света и темной сибирской ночи.
Таков был Магистральный вечерний, полуночный — геометрически строгий ряд палаток, костры, необъятность тьмы, обступающей палаточный строй и цепочку огней, да два одиноких огонька в окрестности Магистрального, по ту и другую сторону палаточного городища…
Прибыв в Магистральный, мы, естественно, пустились в расспросы: что? кто? где? чьи это два одиноких костерка светят на отшибе в час поздний? И нам пояснили, что этот вот костерок — взрывники, а тот — чумики. «Кто?»— переспросили мы, и нам повторили со смешком, прикрывающим уважение и определенную неосведомленность: «Чумики».
И мы отправились околицей поселка, мимо магистральской походной электростанции, мимо новенькой вертолетной площадки, за черту всех служб, к черте болот и рощиц, к поросшему кустарником берегу Окакухты… Горел костер. Чернел силуэтом чайник. Маячил в темноте острый верх палатки. Палатка как палатка, на крыше, правда, белый флаг с красным крестом. А на ближних кустах у входа развешаны полотнища больших флагов с коротким древком. И как снасти у какого-нибудь рыбачьего шалаша, у входа в палатку стояли довольно странные здесь, в Магистральном, большие сачки. Вроде тех, с которыми дети гоняются за бабочками… Владельцами сачков и были «чумики».
Мы представились, познакомились, и как-то так получилось, что сказали «чумикам», как их нарекли в Магистральном. Но «чумики» не обиделись, рассмеялись и даже выразили свое удовлетворение по поводу точности такого названия, в какой-то мере выражающего суть их профессии: они представляли на трассе Иркутский НИИ эпидемиологии и микробиологии. Маленькая экспедиция из пяти человек… Лаборант Оля представила весь личный состав: Олег Захарович Горин, эпидемиолог, начальник; Владимир Иванович Еропов, паразитолог; Анатолий Андреевич Ремарчук — из лаборатории ПОИ и Лариса Федоровна Герасимова — из лаборатории ЭКИ.
Видя наше недоумение, Олег Захарович Горин, рассмеявшись, раскрыл нам эти аббревиатуры — ПОИ и ЭКИ, а заодно цели и задачи маленькой экспедиции.
ПОИ — природно-очаговые инфекции, лаборатория по выявлению и изучению источников возможного заражения. ЭКИ — эпидемиология кишечных инфекций и соответственно лаборатория в маленькой экспедиции из пяти человек… И мы должны признаться, что и тогда, у костра, и сейчас, за своим рабочим столом, испытали одни чувства, одно волнение: неизмерима задача, которую решают эти пятеро, этот маленький форпост науки на грандиозной стройке, и невозможно не поклониться этим людям от имени всех тех, кого оберегают они от возможных, но роковых болезней! В глухие заповедные места Сибири пришла Магистраль. Это не только бетон и железо. Пришли люди, много людей издалека, из совершенно иных био- и географических зон. Дремала и дремала себе эта глухомань. Сложилось определенное равновесие, определенная гармония — если позволено так сказать — между агрессивными, инфекционными началами в природе и защитными, иммунными. Но пришел человек, нарушил вековое равновесие. Подставил себя под удар здешних агрессивных сил, не располагая, однако, здешним иммунитетом. Это серьезное дело — магистраль через «белые пятна» географии. ПОИ — это клещи и комары, грызуны и птицы. ПОИ — это энцефалит, туляремия, лептоспироз, лихорадка Ку… Стройка не табор, строитель обживает землю, на которой он первожитель. Бурят скважины, укладывают водопроводы, пускают в ход насосы. Но все это не сразу, первая вода — из реки, вода неведомая, населенная микроорганизмами. А плоды и ягоды, грибы и растения, тоже «населенные»! ЭКИ — это микроскопический, но чрезвычайно агрессивный мир, содержащий в потенции «взрыв» инфекционных болезней.
— В общем задача нашей экспедиции, — подытожил улыбкой свой рассказ Олег Захарович Горин, — дать эпидемиологическую характеристику местности, по которой пройдет трасса, и прилегающих к ней районов. Вот мы и поселились на отшибе, от всех людей подальше, с нечистым своим делом… Мы, можно сказать, охотники. Ставим «плошки» на грызунов, силки на птичек, имеем право на отлов и отстрел белок, зайцев, бурундуков, на крупных, вроде медведя, не успели оформить разрешение в Москве. Ловим комариков… вот этими вот сачками… Снимаем клеща флагами вот этими, волочим их по кустам, по траве… Вот такое у нас занятие. Добываем животных — вдруг попадутся зараженные…
Рано утром, когда еще не проснулись даже поднимающиеся ни свет ни заря магистральцы, эти охотники за микробами наскоро чаевничают, надевают высокие сапоги, застегивают попадежнее штормовки-энцефалитки, берут сачки и флаги и расходятся. Один идет в глубь болот, в гиблые, надо сказать, места, другой — в лес, третий забирается на сопку… Осматривают мышеловки, целятся в подозрительно слабенькую белочку (не больна ли?), считают птиц и записывают в половой дневник: «Рябчик — 1, скворец — 3, дятел— слышали стук…» Машут сачками, волочат флаги… Это работа — и работа трудная. Как любая другая полезная работа, имеющая свои единицы измерения, «флаго-час» например. Флаг — это орудие отлова клещей и… их учета. Сколько клещей вцепится в полотнище, волочимое по кустам и травам, за один час — таково и будет абсолютное значение этой единицы опасности. А относительное ее значение и не передать. Специалист скажет в результате измерений, очаг ли тут «природной» инфекции или «норма» как по числу, так и по видам клещей (это тоже нужно знать, мало одних лишь количественных оценок). Вот что за единица «флаго-час»… Стоит, видимо, сказать и о другой единице, раз уж к слову пришлось, да и относится она к истинному хозяину тайги, перед которым и медведь пасует, — к комару. Как же считают полчища комаров? Какие тут единицы? Взмахи. Столько-то видов комаров на 100 взмахов сачка… Если у кого-нибудь это вызовет улыбку, можно порекомендовать тому вооружиться сачком (маленьким детским) и выяснить, легкая эта работа или нет. Ну а если кто усомнится в серьезности ее, тому мы можем признаться откровенно, что вышли из тайги сплошь в волдырях от укусов. Нет, не отдали себя на съедение, мы защищались, конечно, пробовали и жидкость, и мази, и все, что есть от комаров. От комаров вообще. И кое-какие их виды нас действительно не трогали, но хватало других, которым все эти натирания служили скорее приманкой. Не изучены эти виды, как мы поняли из бесед у палатки с красным крестом. Но в тайге сейчас не только привыкшие ко всему охотники, которым комар не страшен. В тайге сегодня сотни, тысячи людей, не на шутку страдающих от комариных укусов. Так что все, чем занимаются иркутские ученые, — дело в высшей степени серьезное и неотложное.
Какие же операции они проделывают с комарами? Ловят, пересчитывают. Только что плененных, в сачке. Затем усыпляют эфиром, аккуратно извлекают из сачка, укладывают на матрасики. Да-да, это термин «матрасики» — тоненькие кусочки ваты, Матрасики столь же аккуратно перекладывают тоненькими, кусочками бумаги; бумага — хороший амортизатор. Затем матрасики укладывают один на другой в пробирку и пробирку затыкают пробкой. Все осторожно, все внимательно. Не приведи господи обломается одна-единственная щетинка на комариной лапке — и дело пропало. Это брак. Потеряна хоть одна щетинка — и вид часто уже невозможно определить. Такие уж церемонии с комарами, ничего не поделаешь…
— Если не секрет, — робко поинтересовались мы, — есть ли какие-нибудь, хоть самые общие, черновые прогнозы насчет трассы и прилегающих к ней районов?
— Ну что мы вам скажем? — хитро улыбнулся Олег Захарович. — Нам, эпидемиологам, паразитологам, этот район не интересен. Мы в проигрыше, наше профессиональное любопытство не удовлетворено. Но это, наверное, и хорошо! Конечно, по одному району трудно судить. Магистраль прорежет огромную территорию, большей частью совершенно глухие районы. Теоретически вдоль всей трассы с ПОИ будет спокойно. Но наш долг — подкрепить теорию (раз) и вооружить людей против ЭКИ (два). Охота наша, сачки, флаги — это полдела. Другая сторона задачи — просветительская, лекции, с которыми мы выступаем перед строителями, вооружаем их элементарными знаниями, навыками, которые должны быть известны каждому как приемы первой помощи… Теоретически мы представляем себе общую картину, — продолжал Олег Захарович. — Есть клещи? Есть. Энцефалитные, «с вирусом»? Попадаются и «с вирусом». Существует вероятность заболеваний? Да. Большая? Очень маленькая. На нашей стороне здесь сама география: суровая зима, короткое лето, ландшафт. Жизненный цикл членистоногих, клещей ограничен, «деформирован». У здешних клещиков затянувшееся детство. А если учесть, что опасны, собственно, самки, да и то в период приумножения своего кровососного рода, то отсюда понятно, что вероятность заражения резко падает. До нуля? Нет. Чтобы она упала до нуля, необходима санитарно-просветительская работа среди строителей, уроженцев других биогеозон. Местные, между прочим, все, что нужно, знают. Передают от отца к сыну…
— В общем наговорили мы гостям, Олег Захарович, — смущенно тронув очки, сказал Еропов. — Лишили их прекрасного неведения, самого стойкого иммунитета… Клещевой энцефалит, вирус энцефалита, нашли, между прочим, в Арктике, на побережье Северного Ледовитого океана, в пустынях Монголии, в Тургайской степи. Но не всякого вируса можно бояться. В самом безопасном, обжитом районе — в вашей квартире, например, — может обитать вирус, но, чтобы заболеть, нужен активный переносчик, транспорт, в роли которого и выступают всякие летающие и ползающие… Но это не значит, что нужно убивать первого попавшегося комара. Не всякий комар — враг. Опасность там, где есть или вдруг обнаружены ПОИ и ЭКИ. Вы ведь знаете, что это такое?..
— Не знаю, Федор Мефодьевич, — сказал шофер. — Непросто будет пройти. Лед-то какой! Влево подашь — скала. Вправо — скала. Нет пути. Смерть. Не знаю…
— Непросто, — согласился Морозов. — Конечно, непросто, кто же спорит!
Он рассеянно смотрел на подходивших к головной группе водителей, прикидывая, что же предпринять?
Семьсот верст позади. И так же: «Влево подашь — скала, вправо— скала». И мари, и наледи, и собачий холод, и семьсот раз за семьсот верст: «Ну все, пути нет». Но — утро вечера мудренее — находился какой-нибудь пролаз, ползли, карабкались, рвались вперед, чтобы раз и навсегда пробить зимник к Наминге и не зависеть больше от «воздуха». Раз и навсегда доказать, что путь самолетами из Читы в Чару и нартами из Чары в Намингу сегодня уже не годится. На первых порах, когда только нащупывали, узнавали Удокан, — да. Но сегодня Наминга ясна: это медь. И медь большая. Наминге нужна связь с базой. Прочная, рабочая связь. Зимник. Пуд соли пришлось съесть, чтобы это доказать. И еще пуд, чтобы подготовить выброску, выйти, пройти эти семьсот верст. И… не солоно хлебавши — после стольких-то трудов! — остановиться почти у цели, у ответа на все вопросы, на все сомнения — свои и чужие…
Морозов поежился. Обвел глазами людей, машины, скалы, пролом в горизонте. Там, за хребтом, были Чара, Наминга. Один переход — и пришли. Да, участочек этот действительно очень опасен. Очень…
— Мне нужно человек десять, — сказал он тихо и внятно. — Попробуем пройти. Остальные будут ждать здесь. Дойдем — дадим знать. Пойдете след в след.
Слова его взволновали всех. И то, как он их произнес, будто оправдываясь, что вынужден звать на рискованное дело (пошел бы один, да нельзя, не положено), и то, что произнес их он, Морозов, о котором только и можно сказать одно: «Человек». Начальник Читинского геологического управления, сидел бы и сидел в своей «конторе», а он ходит, мотается по экспедициям, «пробивает» этот Удокан, воюет за зимник к месторождению, которое и не он открыл, и не известно, когда эту медь будут здесь добывать…
— Да что, Федор Мефодьевич, выбирай сам, кого возьмешь с собой. Мы все…
— Федор Мефодьевич! — пробился вперед парень. — Да тише, вы, дайте слово сказать… Федор Мефодьевич! Есть пролаз!
— Что? — вздрогнул Морозов. — Где? Ездил? Знаешь его?
— Сам не ездил, не буду врать. Но есть, точно. Слышал. В обход надо. Километров в пятьдесят крюк. Пройти можно.
— Ну и пройдем! — довольно сказал Морозов. — Десять человек беру. Остальные потом след в след. В поселке отогреемся, отоспимся. В Наминге!..
Трое суток преодолевали они эти пятьдесят километров. Всякое было. Ползли по наледям. Подтягивались тросом. Зависали над пропастью. Всякое было. Но целые и невредимые, счастливые добытой победой пришли в поселок, проложив зимний путь к Наминге — центру Удоканского месторождения меди. Шел 1960 год.
Летом 1949 года в горах Удоканского хребта, неподалеку от небольшого эвенкийского поселения Наминга, работала экспедиция.
В жизни геолога, подвижнической, «транзитной», есть, однако, и время, заполненное обыденной, неспешной работой. Это самый разгар полевого сезона, когда время, кажется, бежит по замкнутому кругу: переход, остановка, образцы в рюкзак, запись в полевую книжку, снова переход, снова остановка, образцы, запись. И так вчера, сегодня, завтра — дней череда…
В один из таких дней геолог Лиза Бурова и экспедиционный рабочий перебирались в новый район. Короткий, хотя и не очень-то легкий переход.
— Елизавета Ивановна! Смотрите… красота какая!
— Да, — сказала она, — да-да, красота…
Было действительно очень красиво: громада скалы, ярко освещенная солнцем, играла на срезах, изломах, плоскостях глубокими зелеными малахитовыми тонами. И вот это-то насторожило — малахит!.. Мысли бежали, обгоняя друг друга: «Борнит? Хризокол? Холькозин? Азурит наверняка: красно-синяя побежалость на малахитовом фоне… Сульфиды меди. Это факт. Окисленные сульфиды. Оруденение? Месторождение?!»
— Посмотрим, — уклончиво сказал Семихатов, главный геолог экспедиции, когда Бурова доложила ему о встретившихся сульфидах. — Посмотрим. Пройдем одну-две канавы, заложим штоленку прямо в рудное тело, метров на 15–20. Больше, я думаю, и не надо. Похоже, что и месторождение, Лиза. Может, и серьезное.
«Канавы» и небольшая штольня подтвердили: медистые песчаники. Елизавета Бурова открыла месторождение меди.
Но это было лишь началом, даже не первой, а случайной ласточкой долгой и трудной весны почти всякого месторождения. Удоканскому «показанию на медь» предстояло теперь пройти следующие «семь кругов». Во-первых, нужно было выяснить, закономерно ли — геологически — здесь оказалась медь, или это всего-навсего, как говорят геологи, рудопроявление. Во-вторых, если это все-таки месторождение, необходимо было решить, велико ли оно, стоит ли помечать. Затем определить категорию запасов, суммирующую целый ряд факторов: богаты ли руды, например, какие элементы в них сопутствуют меди. Следующий шаг — оценить месторождение, и это тоже операция интегральная, поскольку изучается возможность вовлечь полезные ископаемые в хозяйственный оборот. Затем защитить отчет, полевые и камеральные труды в Государственной комиссии по запасам. И вот тут, если защита прошла успешно, пожалуй, можно шагнуть из мечты в действительность. Почему «пожалуй»? Потому что разведка и оценка месторождения — процесс многоступенчатый, каскадный: сначала «в общих чертах», потом с большей и большей точностью, пока на миллиметровке не выстроится слоеный «разрез» месторождения, «рентгенограмма недр». Нетрудно понять, что все это требует значительных средств, немалой энергии со стороны геологов и большого доверия к месторождению со стороны экономистов, горняков, металлургов.
В 1951 году А. А. Семихатов, Г. А. Русинов, Т. Н. Михайлова и другие геологи, не первый год работавшие в Забайкалье, провели тщательную проверку «Удоканского месторождения», как условно называли его в бумагах, и убедились, что существует Удоканское месторождение без кавычек.
В структуре Читинского геологического управления появилась новая, Удоканская, геологоразведочная партия. В 1952 году был ее первый полевой сезон. Развернулись широкие поисково-разведочные работы. Пробили штольни, взяли образцы. Люди работали с подъемом, сознавая значимость своего дела. Но радость оказалась преждевременной.
Судьба почти всех месторождений нелегка. А в данном случае, как бы нарочно, полный набор минусов: отдаленность района, отсутствие железной дороги; было неясно, как велико месторождение, да и… месторождение ли это? Скорее всего так, рудопроявление…
Это аргументы скептиков. Тех, чьим мнением можно было пренебречь, и тех, чье слово могло стать решающим, — тогдашних авторитетов геологической науки.
Не будем называть имен скептиков. Но вот имена тех, кто твердо веровал в Удокан, убеждал, доказывал, сражался отнюдь не ради славы. Первое из них — Михаил Иванович Корольков, главный геолог Удоканской экспедиции с первого ее полевого сезона и по 1958 год, когда Удокан, как выражаются геологи, «свернули». Это означает: «консервация поисково-разведывательных работ». Такой приговор почти неизбежен, если месторождение не из уникальных и находится вдалеке от железных и шоссейных дорог. Удоканское месторождение находится на высоте около двух тысяч метров, в хаосе скал, в окружении мощных наледей, в плену марей, в зоне десятибалльной сейсмичности. И Удокан «свернули».
Очень много сделал Корольков для Удокана. В частности, убедил, увлек такого человека, как Морозов. Много вечеров провели они над картой. Спорили до хрипоты. Грозили друг другу: «Карты картами, а вот посмотрим, каково оно в поле!» Шурф, штольня, забой в одной точке, в другой, в третьей. Выбираются образцы. Человеческая мысль соединяет их в цельную, единую картину. Рождается карта. Геологическая, немая для непосвященных, слоистая карта «разреза». Рождается она медленно, и не всегда «дырку», как говорят геологи, удается «проткнуть» там, где нужно, а не рядом, не мимо. Это искусство… и удача. И бывает, что общая картина района, рельеф, сложенный так, а не эдак, флора района, даже фольклор местных жителей позволяют узнать больше и раньше, чем при составлении карты. И часто в таком вот «рудознатском», визуальном исследовании опытный геолог утверждается в своих предположениях, черпает веру и «ведет» карту мысленно проложенным фарватером… Морозов приехал в Намингу. Смотрели вместе с Корольковым, «ползали», как говорят геологи, и Федор Мефодьевич признал:
— Месторождение. И еще какое. За него и голову отдать не жаль… Будем уточнять его и защищать.
И тем не менее в 1958 году Удокан «свернули». Но не таким был человеком Морозов, чтобы вот так взять да и прикрыть богатое месторождение.
Морозов поступил тонко. Приказ есть приказ! И он вывозит из Наминги машины, приборы и, разумеется, отзывает людей. Но все «капитальное» оборудование… остается на месте под тем предлогом, что распутица в этом бездорожном районе не дает возможности вывезти его. В Наминге по распоряжению «шефа» оставлены сторожа…
Морозов выступает на бюро Читинского обкома партии:
— Еду в Москву, товарищи, — говорит он. — Пока геологи пишут отчет, пока есть хоть какой-то резерв времени, будем воевать…
В Москву они отправились вдвоем — Морозов и Корольков. Правильнее сказать, отправлялись, ездили, потому что шесть раз пришлось им курсировать туда-сюда, подвозя свежие материалы: карты, выкладки, графики…
Точек зрения, с которых в высших геологических сферах рассматривались эти материалы, было четыре: 1. Удокан — блеф. 2. Это дело будущих поколений. 3. Имеет смысл поработать, уточнить, столь ли велико месторождение, как кажется сегодня. Закрыть никогда не поздно. 4. Удокан — это сокровище!
Морозов построил защиту на тех двух соображениях, что, во-первых, медные месторождения встречаются далеко не на каждом шагу и, во-вторых, разведка Удокана обойдется чрезвычайно дешево. Это было ясно еще в 1951 году, когда впервые произвели проверку Удокана: медистые песчаники здесь мощны, «компактны», часто выходят на поверхность, и потому требуется минимум горнопроходческих работ.
Поделиться книгой: