Звёзды под дождём

Неужели капитан не знал про это?

— Не в том дело, — чуть поморщился капитан. — Зачем знать, где какие звёзды? Для ориентировки? Это же несерьёзно — зонт. Есть более точные методы. Или для другого? Для чего?

Действительно, для чего? Какая польза? Мальчик не знал. Он был рад своему открытию и совсем не думал, какая от него польза. И вообще, что такое польза?.. Знакомые звёзды, которым можно подмигнуть как друзьям, — это польза? Или это просто так?

А знать, в какой стороне Персей, Возничий, Лев, Андромеда, знать это, если даже в небе нет ни одной звезды, это нужно кому-нибудь?

Или это никому не нужно?..

— Не знаю… — сказал мальчик и перестал смотреть на капитана. — Я думал… если запустят, например, корабль на Луну или на Марс и будут передавать: сегодня он в таком созвездии, а завтра в другом… а в небе тучи, ничего не видать, тогда зонт открыл, направил как надо, и сразу видно, где какие созвездия, и можно знать, где летит ракета…

— Лишь бы долетела, — сказал капитан. — А проследят локаторы.

Сонный дядька у окна зашевелился и сдвинул вверх козырёк.

— Чего, опять ракету али спутник запустили? М-м?

— Сиди уж! — сонно прикрикнула кондукторша. — Да остановку не проспи.

Трамвай затормозил, и капитан легко поднялся. Высокий, прямой. Набросил на плечи зелёный плащ.

— Не положено разрисовывать зонты, — сказал он и шагнул к выходу. А зонт спрятал под плащом. Наверно, капитанам не положено ходить с зонтами и он взял его не для себя, а вёз кому-то другому.

— Не положено, — с усмешкой проговорил мальчик.

Неудача его не испугала. Радость открытия, приглушённая раньше обидой, снова пробивалась в нём, как тёплый ключик. Мальчик ждал: вдруг встретится человек, которому нужны будут звёзды.

Двое поднялись в вагон и остались на задней площадке, хотя почти все скамейки были пустыми.

Один был молодой и высокий, в коротком светлом плаще. Лицо его словно состояло из больших очков с толстыми стёклами и крутого лба, над которыми копной курчавились тёмные волосы, пересыпанные дождевыми брызгами. Второй выглядел гораздо старше и обыкновеннее: лицо пожилого и уставшего за день человека, чёрная сатиновая спецовка, серая кепка. И зонт, который он сунул под мышку.

Если мальчик не знал чьих-нибудь нестоящих имён, он придумывал свои. Придумывал сразу. Это получалось само собой.

«Шахматист», — подумал мальчик про первого. А второму — так показалось мальчику — очень подходило имя «Мастер».

Они разговаривали. Вернее, говорил Мастер, а Шахматист только слушал — вежливо, но, кажется, без особого интереса.

— Я ему как человеку, практически, говорю: «Ты что же это, Архимед разнесчастный, где глаза у тебя, на каком месте? Тут какой допуск разрешается? Ноль-ноль три! А у тебя ноль один.» А он мне: «Идите, говорит, и жалуйтесь начальнику цеха. И придираться понапрасну, говорит, я не позволю…»

— Понапрасну, значит? — усмехнулся очкастый.

— Понапрасну, говорит… Ну, тут уж я дипломатию отбросил. «К начальнику, говорю, я не пойду, я и сам для тебя начальник, а чтоб ты это, практически, усвоил, я сейчас возьму вот этот шланг, пополам сложу и тебе пониже поясницы ка-ак…»

Он слегка развернул руку с зонтом, чтобы показать, как собирался проучить зловредного спорщика, но показать не смог: зонт обо что-то ударился, и сзади послышался короткий вдох, вернее, не вдох, а звук, с которым при неожиданной боли втягивают сквозь зубы воздух.

— Виноват!.. — Он сказал это очень торопливо, раньше, чем успел обернуться. А обернувшись, увидел мальчика.

Мальчик прижимал к ушибленному колену ладонь.

Целую секунду лицо Мастера было растерянным и добрым. Потом Мастер нахмурился:

— Ну вот… Вроде, не тесно, мог бы и подальше стать. Зашиб?.. Экий же ты мокрый!

Под сердитостью он хотел скрыть испуг за мальчика и, может быть, смущение от того, что так поспешно бросил своё «виноват». Ведь перед мальчишками не принято извиняться.

— Не тому, кому надо, попало, — излишне весело проговорил Шахматист. — Не разглядели, Виктор Семёнович.

Мальчик разогнулся.

— Я сам виноват… Стою тут… — сказал он, глядя в лицо Мастеру. И в этом взгляде уже была невысказанная просьба.

— Ладно… Сам…

— Правда сам… — почти жалобно повторил мальчик. — Я задумался.

— Задумчивость в трамвае — свойство натуры глубокой и поэтической, — произнёс Шахматист уже без улыбки. Наоборот, подчёркнуто серьёзно. — А нога заживёт… Ну, и как дальше развивались события, Виктор Семёнович? Вы остановились на шланге…

— Дяденька, послушайте, — негромко и быстро сказал мальчик, — давайте я вам на зонте нарисую созвездия. Как в планетарии. Развернёте зонт — и сразу видно, где какое созвездие, если даже на небе тучи. Или днём. Только надо направить ручку зонта на то место в небе, где Полярная звезда, а потом повернуть… — Он говорил теперь всё сразу, не дожидаясь вопросов, чувствуя, что надо первыми же словами объяснить своё желание.

Ведь он дарит людям созвездия!

Мальчик нарочно говорил теперь не «звёзды», а «созвездия». Это избавляло его от лишних объяснений. Сразу было ясно. что речь идёт о небе. И, боясь, что не дослушают, он торопился, глотая слова, повторял их и

снова торопился объяснить всё скорее и понятнее.

И вдруг умолк. Он внезапно понял, что сказал всё. И его не перебили. Он молчал и растерянно ждал ответа.

— Дела-а, — сказал Мастер. — Ты это сам, что ли, изобрёл?

— Ну да… А что? Это легко… Зато будут звёзды. — Последние слова мальчик произнёс упавшим голосом. Он подумал, что Мастер сейчас тоже спросит: «А зачем?» И, опустив глаза, стал смотреть на его забрызганные тупоносые сапоги.

— Любопытно, — проговорил Шахматист.

Мастер подумал и спросил:

— Это, практически, выходит что-то вроде небесной схемы?

— Ну да, вроде карты! — обрадовался мальчик. — Только лучше. Как походный планетарий. И можно узнать, где какое созвездие в небе, будто увидеть его сквозь тучи…

— Постой, постой. — Мастер сильно потёр подбородок жёлтым от курева пальцем. — Что-то не совсем понятно. Вообще-то понятно, да не совсем… Про Полярную звезду, например. Это как тут разобраться?

— Виктор Семёнович, я так понимаю, — вмешался Шахматист, и очки его оживлённо заблестели. — Оригинально придумано, хотя принцип довольно простой: небесный свод мысленно делится на двадцать четыре части. В сутках, как известно, двадцать четыре часа…

— Это-то известно… — усмехнулся Мастер.

— Значит, продолжал Шахматист, — за это время небо над нами делает полный оборот. Так?

— Так! — радостно откликнулся мальчик. — Я это и хотел…

— Подожди. Значит, и зонт с созвездиями надо поворачивать над головой в зависимости от времени. Только надо заранее рассчитать…

— Я рассчитал, честное слово! — Мальчик теперь с надеждой глядел на оживлённого Шахматиста. — Я проверял. И по карте, и по небу… Всё будет правильно. Я же всё объясню. И как Полярную звезду находить для начала…

— Нет, это действительно любопытно, — снова сказал Шахматист.

— Да… А не любопытно тебе, что моя Марья Павловна скажет, когда увидит такое дело?

— А, ну что вы, Виктор Семёнович! Что она скажет… Ей понравится. — И Шахматист, потеряв на секунду солидность, подмигнул мальчику.

Мастер этого не видел. Он держал перед собой на ладонях зонт, поворачивал его, разглядывал и всё ещё не решался. Словно этот зонтик был живой и хозяин боялся, что мальчик его обидит.

— Чем рисовать-то будешь?

— Мелом. Не бойтесь, я осторожно.

— Ну, и как ты это планируешь? — спросил Мастер. — Все звёзды до единой отмечать?

— Ну что вы! Все разве запомнишь! Я только самые крупные, чтобы отметить созвездия.

— Тогда уж и названия пиши, — вздохнул Мастер. — А то какой прок? Я, кроме Большой Медведицы, отродясь ни одного созвездия не знал. Даже Малую Медведицу… Напишешь?

— Есть написать названия! — весело отчеканил мальчик.

Он уже шарил в намокшем кармане, нащупывая мел.

— Дела-а, — снова протянул Мастер и неожиданно улыбнулся, приоткрыв крупные жёлтые зубы. — Пойдёт Марья Павловна на рынок, заглядится на какого-нибудь там Сириуса и, практически, в лужу носом. Будет история. Ну, ладно, рисуй. Ехать нам далеко. — И он открыл зонт.

Зонт был не чёрный.

Он казался чёрным при неярком свете лампочки, свёрнутый и намокший. А теперь все увидели, что он коричневый, с серыми зубцами.

Разве бывает коричневое небо с серыми зубцами?

Мальчик молча сунул в карман мелок.

— Тьфу ты, будь она неладна! — Мастер стукнул открытым зонтом о затоптанный мокрыми подошвами пол. — Ручки, понимаешь, одинаковые, — объяснил он Шахматисту. — Который раз путаем. Это Клавдии зонт, нашей нормировщицы.

— Жаль, — сказал Шахматист…

Устало дребезжал трамвай. Сонно мигала на площадке жёлтая лампочка.

Дремали в вагоне редкие пассажиры. И только дождь за окнами плескался весело и неутомимо.

Трамвай номер семь шёл от Городка Металлургов к центру. Долгое время никто не входил в вагон, ехали только те, кто сел на первой остановке.

Потом появился малыш. В коротеньком пальтишке, в резиновых сапогах. Широкие голенища хлопали малыша по ногам: сапоги были слишком большие.

«Мамкины», — подумал мальчик.

Малыш забрался на переднюю площадку. В одной руке он держал бидон для молока, другой тащил за собою открытый зонт.

Маленький зелёный бидон вёл себя спокойно. Только один раз он зацепился дном за ступеньку и недовольно звякнул крышкой, но это было не страшно: крышка держалась на тесёмке и нигде никогда не могла потеряться отдельно от своей посудины.

А тяжёлый зонт сопротивлялся. Он широко растопырил прутья с натянутым чёрным полотном и не хотел пролезать в дверь. И разве мог малыш справиться с ним — таким большим и упрямым — одной рукой?

Трамвай тронулся. Малыш вздрогнул от толчка. Потом рассердился и дёрнул зонт изо всех сил.

— Сломаешь, — сказал мальчик. — Ну что ты делаешь, в самом деле…

Он шагнул на площадку и перехватил ручку зонта.

— Закрыть же надо. — И закрыл. Зонт съёжился и стал послушным.

Малыш глянул из-под сломанного козырька старой школьной фуражки, виновато моргнул и объяснил:

— Он туго закрывается.

— «Туго»… Посылают таких козявок на ночь глядя куда-то!.. Зачем едешь? — строго спросил мальчик. Рядом с этим первоклассником, а может быть, даже дошколёнком он был сейчас большим и сильным.

— За сметаной, — робко сказал малыш и снова поднял глаза.

Испуганные и широко открытые, они казались в тени козырька очень тёмными и большими. Малыш не знал: может быть, нельзя ему вечером, да ещё под дождём, ездить в дежурный магазин за сметаной, и, может быть, этот большой хмурый мальчишка имеет полное право его допрашивать. Вот возьмёт и скажет сейчас: «А ну пойдём, разберёмся в милиции!» Или ещё что-нибудь страшное скажет…

— Хочешь, я нарисую на твоём зонте ночные звёзды? — сказал мальчик.

Он и сам не понимал, зачем это надо. Ведь малыш не знает, как движутся звёзды. Но слова сорвались сами по себе, неожиданно. Наверно, они сидели на кончике языка и готовы были спрыгнуть при виде любого подходящего зонтика.

Глаза малыша стали ещё темнее и шире.

— Ночные звёзды? — переспросил малыш и сдвинул коротенькие брови.

— Ну да, звёзды, — повторил мальчик и подумал, что сейчас нарисует созвездия малышу. Может быть, хоть здесь повезёт.

— Зонт будет как маленькое небо, понимаешь? — объяснил он. — Кругом тучи, а над тобой звёзды. Как на настоящем небе. Хочешь?

— Маленькое небо? — чуть нараспев повторил малыш.

— Ну конечно! Давай…

Не надо было спешить. Поспешность испугала малыша.

— Нет! — громко сказал он и прижал зонт к себе. — Не надо. Не трогай!

Две женщины, сидевшие неподалёку, услыхали, наверно, испуганный голос малыша — разом обернулись. Кто обижает ребёнка?

— Ты совсем глупый, — устало проговорил мальчик. — Будто я тебя граблю… Я хотел, чтобы у тебя был зонт, каких ни у кого нет. Да ну тебя…

Он ушёл с площадки и сел на пустую скамью.