Последние четверть часа

— И бросили ее сразу обратно. И землей засыпали.

— А ну пошли, покажите мне все это! — велел Марсель.

Мальчишки резвятся, словно каникулы уже наступили. Они носятся сломя голову, и всюду суют свой нос. У них это получается как-то непроизвольно… Просто все происходящее вызывает их страстное любопытство. Стоит им что-либо заметить, они тут как тут, из пустяка раздувают целое дело, шепчутся, точно заговорщики.

Компания подошла к яме с крысой.

Да уж, видно, они здорово перепугались!.. Труп животного ясно обозначается под тонким слоем земли и золы.

— Это у вас называется закопать? Хорошо, что. я прихватил с собой мотыгу, нужно же зарыть ее как следует, — ворчал Марсель, скрывая любопытство.

Животное оказалось крысой, хотя и намного меньше той, что выловил он сам.

Марсель не стал входить в объяснения. У него было свое на уме. Он швырнул и свою крысу в яму, вырытую Валентином Корнетом, и ушел домой, оставив на улице озадаченных мальчишек. Он дождался, пока они разошлись, и потом прямиком отправился к Валентину.

— Хорошие ты штучки устраиваешь, Корнет! Теперь понятно, почему мой бандюга выуживает эту заразу так высоко в речке!.. Оказывается, это ты выдумал забаву швырять туда падаль!..

— Да что ты! — слабо протестует Валентин. — Я бросил туда всего-навсего одного несчастного крольчонка! Мне недосуг было тащиться с ним вниз, вот я его и спустил… А вообще-то я никогда этого не делаю!

— Слава богу! А где, интересно, ты крысу прикончил, о которой ты никому и не заикнулся?

— У себя в саду, — пристыженно краснея, отвечает Валентин.

— Ну, знаешь, это уж бог знает что! — взрывается Марсель. — Здесь, наверху? Мою я все-таки нашел на сто метров ниже, правда моя была крупнее. Теперь ты понимаешь, что ты натворил?

— Погоди, погоди! Согласен, может, эта крыса почуяла крольчонка и забралась сюда… Ну, а твоя откуда же? Крольчонка я кинул вчера днем. А та, что ты выудил…

— …Та попалась позавчера вечером. А ты не врешь?

Валентин не обижается, он доволен, что разговор принимает благополучный оборот. Здесь люди привыкли выражаться крепко и знают цену слову.

— Час от часу не легче, — размышляет вслух Марсель. — Я не припомню, чтобы кто-нибудь видел крыс у нас здесь, наверху. Разве что лет двадцать пять — тридцать назад, во время больших наводнений.

— Но сейчас вода стоит низко.

— Вот именно, — возражает Марсель, который хочет оставить за собой последнее слово. — Тем более нечего баловаться и бросать в речку всякую падаль! Воды мало, все застрянет на дне. Пойдет зараза по всему поселку, особенно по жаре! Ну ладно, я пошел!

Он добавляет:

— Имей в виду, у меня есть свои соображения насчет того, откуда все это идет!

— У меня тоже, представь себе! — отвечает Валентин.

Так и быть, доставлю ему удовольствие, подумал Марселен, просыпаясь после обеденного перерыва. Он взял корзину из-под салата и подошел к вишне, чтобы набрать ягод. Погода хорошая. Приятно проснуться на свежем воздухе, а потом размять кости, собирая ягоды.

— На, угощайся, горлодер! Принес вот тебе, знай наших.

Марсель подвинул ему стул.

— Это ты грубиян! Ведь твой пацан сам попросил у меня эту падаль. Я ему и дал. А ты вместо благодарности скандал закатываешь!

— Попробуй: они хоть и поздние, но в поселке ни у кого таких нет.

— Кисловаты, — говорит Эрмина, жена Марселя, с гримасой сплевывая косточку в угольный ящик.

— А я как раз такие люблю, — заметил Марсель, — с коротким черенком.

— Мальчишки — это просто чума, — говорит Марселен. — Через неделю увидишь, как запоют бабы… Ох уж эти мне каникулы! Когда они сидят в школе, еще можно жить!.. А уж мой-то — самый отпетый!

— Тебе хорошо говорить, у тебя есть ребята, — отвечает Марсель, не глядя в сторону Эрмины. — Твоего малого в школе хвалят.

В эту минуту в дверь заглядывает Шарлемань:

— У меня к тебе два слова, Марсель, перед тем как уйдешь на работу… Как дела, Марселен?

— Ничего.

Марселен ждет, пока Шарлемань заговорит о деле, но тот молчит.

— Мы рассуждали о моем пацане, — продолжает Марселен. — Дня не проходит, чтобы он не приволок домой какую-нибудь тухлятину. Особенно когда меня нет. Мать просто больна от этого. Оттого-то я так и разорался…

Шарлемань и Марсель не поддерживают разговора.

— …Вот позавчера он, знаешь, что притащил? Рентгеновский снимок. Понимаешь, ну легкие или там рак какой-то! Это будто бы у них по всем углам валяется. И вот в сарайчике, где я пристроил прачечную, есть оконце. Парень мой надумал приладить эту мерзость на стекло, чтобы разглядывать через нее солнце!..

Марсель пожимает плечами. Шарлемань покачивает головой, словно говоря: ишь ведь… Но оба по-прежнему молчат.

— …Ты бы только видел, на что у нас прачечная стала похожа! Темно стало, ни дать ни взять ярмарочный поезд с ужасами, так и чудится, будто по лицу у тебя ползет паутина!

Шарлемань вспоминает листик остролиста, через который вчера он разглядывал затененный пейзаж. Берта поступила с ним еще лучше, чем он ожидал. Она приколола листик к своему переднику. В любом возрасте можно быть молодым…

— Ну, я тут разболтался! Мне пора, а вы оставайтесь, секретничайте! — сказал Марселен, слегка задетый. — До скорого!

— Спасибо за вишни, — ответил Марсель. — Но в другой раз попридержи свой язык, чтоб не трепался зря, как мочалка! Уж больно ты его распустил! Даже у моего пса, когда он от жары свесит язык на сторону, он и то короче!..

— Хватит, заткнись! — кричит Марселен уже от садовой калитки и, смеясь, отмахивается от назиданий.

— Ладно, ладно, проваливай, трепло! — кричит ему вслед Марсель с порога.

А день действительно хорош. Кто-то выпустил в небо своих голубей, должно быть Леон Авриль.

— Отец велел мне выкинуть этот снимок. Ты бы поглядел, как через него…

— Да я уж видел, прямо как в кино!

— Пойдем? Там их полно валяется в Семейном!

— Там у всех ребят таких полно!

— А что можно с ними делать?

— Это здорово! Смотришь на свет и видишь то, что не полагается!

— Да ведь там все черное!

— Ясно, потому что ведь изнутри смотришь!

— Можно так и своего отца увидеть…

— И учителя…

— И кюре?..

— Бог ты мой! Да разве можно?..

— Это самое что ни на есть запрещенное!

— А что ты уже видел?

— Не то, что ты думаешь! И все равно очень здорово!

— А почему у нас таких снимков нет?

— Потому что наши их прячут, понимаешь?

— У нас дома валяется такой снимок на шкафу. Там полно пыли. Такой большой конверт со всякими номерами и написано: «Желудок».

— Это отца твоего или матери?

— Смотрите, ребята, он краснеет!

— Он боится сказать!

— Потому что это его матери!

— Да нет, просто они чаще стали ходить к доктору…

— Фу, гадость! Неужели ты решишься взять это в руки?

— Бр-р-р! Эти штуки заразные! Тронешь и заболеешь!

— А главное, сколько человек потом это щупали!

— Да нет, оно моется, я пробовал!

— С них ничего не стирается?

— А с тебя что-нибудь стирается, когда ты моешься?

— А они ничего не говорят тебе, когда ты это трогаешь?

— Они даже внимания не обращают!

— Наверное, берегут эту штуку на память…

— Это действительно похоже на кино?

— Ну как застывшее кино. И хоть черное, а насквозь видно…

— Да идем, сам посмотришь!

— Он не пойдет. Он матери боится.

— А моя тоже дает жизни, когда я туда хожу!

— Эх ты, маменькин сынок…

— …Смотри, не наябедничай!

— Если не проболтаешься, мы принесем тебе одну штуку!

— Хоть маленькую!

— Ну и выдал — «маленькую»! Смеешься?

— А что, подумаешь, бывают и маленькие!

Господи, сколько мух!

Черт бы их всех побрал!

Андре Биро помалкивает, и неспроста — мать и так уже поглядывает на него. Он старательно жует сухой хлеб. Именно сухой, ибо свой стакан пива он проглотил сразу, в самом начале ужина. Жюльетта так и держит руку на бутылке, добрых минут десять прождешь, пока получишь второй стакан. Старшая сестра Жильберта тоже не спускает с него глаз.

Когда отца нет дома, с ужином справляются быстро. И тем лучше. Потому что за Андре следят обе, и мать, и сестра. Братишка Рене не в счет, ему всего восемь лет.

По вечерам едят «что бог послал», остатки от обеда, плавленый сыр, один треугольничек, и много хлеба, или вонючий сыр, вот как сегодня, или что-нибудь из сада, вишни, например. Когда отца нет в обед и он только ужинает дома, тогда все наоборот: в полдень едят «что бог послал». Вся жизнь в доме зависит от отцовской смены.

Еще хорошо, что есть этот сыр, он отведет подозрение. Бывают вонючие сыры, но этот перешиб все. Для большей верности Андре подвинул его к себе поближе. Сыр лежит не на тарелке, а прямо в обертке, с рыжими пятнами от размокшей корки. Андре отрезал себе кусок побольше — так по крайней мере ничего нельзя будет учуять. Пускай их кружат вокруг него сколько влезет.

С тех пор как он пришел домой, мать с него глаз не спускает. Он это чувствует. До этого он и сам ничего не замечал. Правда, мухи надоедали больше обычного, но мухи всегда липнут с наступлением жары. Однако дома сразу стало ясно, что они предпочитают его другим членам семьи. Они так и роились над ним. Андре охотно подошел бы к кому-нибудь, чтобы мушиное предпочтение было менее явным, но опасался привлечь внимание и вызвать бурю. При каждом удобном случае он подсаживался к Рене, безответной жертве. Тем более что вечером осоловелый Рене чуть не спал на ходу и можно было свалить на него что угодно.

— Как они пристают сегодня! — несколько раз произнесла мать.