Под созвездием Ориона

А ту поездку я вспоминаю до сих пор с ощущением юношеской радости. Во-первых — вообще молодость и радужные надежды. Во-вторых — свежий ветер «шестидесятничества»: громовые выступления молодых поэтов, песни Окуджавы, победные путешествия в космос, горящий революционным пламенем «команданте Фидель»… Юрий Гагарин, выпустивший книжку о своем полете и потому тоже приглашенный на совещание начинающих литераторов. Подумать только: «наш коллега Юра»!

Я видел его тогда единственный раз в жизни. Он выступал на сцене зала в гостинице «Юность». Очень скромный, с изумительной своей улыбкой, с небольшим шрамом на лице — следом какой-то недавней аварии. Говорил негромко, даже чуть смущенно, словно так и не привык к своей всемирной славе. Я, мол, понимаю, что не из-за книжки меня пригласили, но все равно рад встрече…

Тех, кто писал для ребят, объединили в отдельный семинар (под номером 20!). Было человек пятнадцать, по-моему. В том числе Алик Лиханов, который на два года раньше меня окончил наш Уральский университет. А еще — Анатолий Соболев, уже тогда прославившийся своей книжкой «Грозовая степь»; сибиряк Геннадий Михасенко, чью повесть «Кандаурские мальчишки» очень хвалили. Хвалили и волгоградца Юру Мишаткина, который в каком-то пухлом альманахе напечатал повесть о ребятишках в пионерском лагере. Остальных, по правде говоря, уже не помню.

Какова судьба у Юры Мишаткина, я не знаю. Альберт Лиханов сделался знаменит, выпустил множество книг и собрание сочинений, но в перестроечные годы вдруг ушел в «иную сферу» — стал главой Всесоюзного детского фонда, которым (теперь уже, конечно, Российским) руководит, по-моему, до сих пор. Писал ли он что-то с той поры, мне не ведомо. Геннадий Михасенко, обитая у себя в Сибири, дал нашей детской литературе несколько очень славных книг. Анатолий Соболев — кажется, самый старший из нашей тогдашней компании — тоже писал много и хорошо. Сейчас у меня перед глазами на полке его солидный двухтомник. Мы с Анатолием потом не раз встречались на разных съездах и совещаниях — и в Москве, и в Свердловске.

Последняя встреча случилась теплым солнечным утром недалеко от гостиницы «Россия». Был конец восьмидесятых, по-моему, очередной какой-то писательский съезд (чуть ли не последний из «советских»). Да простит меня Толя, не помню уже точное время и порядковый номер этого съезда. Зато прекрасно помню усталое, бледноватое Толино лицо. Мы поговорили о том, о сем, он пожаловался, что неважно спал ночью. «Что-то сердце прижимало…» Я уехал в тот день домой, а потом узнал, что Анатолий умер в номере гостиницы. Не успел дотянуться до столика с лекарством…

Вообще эти писательские съезды (а мне с начала семидесятых пришлось бывать на них на всех — и на российских, и на всесоюзных) не раз были связаны у меня с какими-то грустными событиями. Уедешь в Москву, а дома — то мама захворает, то местное начальство очередной раз примется разгонять отряд «Каравелла», то с очередной книжкой в издательстве какие-то «тормоза».

В декабре восьмидесятого, во время Пятого съезда писателей РСФСР, мы с со Станиславом Федоровичем Мешавкиным, тогдашним редактором «Уральского следопыта», сидели в гостиничном номере, и вдруг раздался междугородний звонок. Из Свердловска сообщили, что умер Игорь Иванович Тарабукин.

Уехать из Москвы мы не могли. У Мешавкина были в столице какие-то неотложные дела, я должен был выступать на съезде (и по наивности все еще надеялся, что такое вступление может как-то повлиять на литературные дела). Мы помянули Игоря Ивановича горьким чешским бальзамом, который продавался в коробке с приложением фаянсовых рюмочек, похожих на крошечные модели пивных кружек. Эта кружечка — память о том печальном дне — сохранилась у меня до сих пор…

Но что я опять о грустном? Начал-то во здравие, о радостном сборище молодых авторов в шестьдесят третьем. Это было, можно сказать, мое первое погружение в мир «большой литературы». Большой, конечно, не по уровню талантов, а по настроению, по возможности лицезреть знаменитостей, по особому ощущению причастности к литературным делам.

Встречи, конференции, споры на семинаре, стремительные интервью, когда тебя догоняет на лестнице и хватает за рукав корреспондент «Пионерки» или «Комсомолки», твой ровесник… Бутылки сухого вина в гостиничном номере… Автографы на своих книжках, которые даришь новым друзьям — а они тебе дарят свои…

Я привез тогда в Москву свою первую книжку (целую пачку!). Это был сборник рассказов «Рейс „Ориона“». В одном из рассказов двое мальчишек построили самодельный корабль-плот и назвали его в честь любимого созвездия…

Видите, опять «Орион». Словно, кто-то вложил в меня программу с этим именем. Любопытно, что и самое большое парусное судно из тех, что потом самолично довелось водить мне, называлось так же. Это — громадная двухмачтовая яхта, размером с солидную шхуну (только парусная оснастка чуть иная). Мачты толщиною с добрый телеграфный столб.

В восемьдесят втором году меня взял в небольшое плавание на «Орионе» мой друг— севастополец, яхтенный капитан Олег Ветров. Упомянул кстати, что корабль этот немецкий, трофейный и, по слухам, принадлежал когда-то Герингу.

Несмотря на почтенный возраст, красавец «Орион» выглядел прекрасно. При слабом ветре он был тяжеловат на ходу, но, когда засвежело, побежал лихо под своими громадными гротом, бизанью и всеми стакселями.

Мы вышли с севастопольского рейда и увалились направо, в сторону Феодосии. Экипаж «Ориона» состоял из «тёртых» яхтсменов-черноморцев, на вахту к рулю никто не стремился, и мне охотно предоставили возможность несколько часов «постажироваться» у штурвала. Штурвал, кстати, был маленький, несолидный, вроде баранки на тракторе. И перед ним, словно на том же тракторе, устроено было сиденье со спинкой. Это слегка разбивало ощущение полноценной парусной романтики. И потом я с удовольствием узнал, что «баранку» наконец заменили настоящим корабельным штурвалом, а скамеечку выкинули.

В том плавании обошлось без особых приключений и штормовых ситуаций, но я до сих пор помню восхитительное ощущение, когда тебе послушно летящее над пенными гребнями белокрылое, гудящее такелажем судно — хотя и небольшой, но настоящий океанский парусник, на котором при желании можно обойти вокруг света…

Но это было потом. А раздаривая свой «Рейс „Ориона“», я еще не знал, что мне придется ходить под парусами, самому строить яхты и учить мальчишек радоваться струнному такелажному звону при шестибальном ветре… Там, на совещании молодых, все еще было впереди. И надежды, и страхи — получится ли? Чтобы «получилось», недостаточно было данных природой способностей. Требовалось немалое трудолюбие и терпение. Это внушал нам руководитель семинара Лев Абрамович Кассиль.

Подумать только, тот самый Кассиль, чьи книжки мы взахлеб глотали в школьные годы! Человек-легенда, представитель иной эпохи. Казалось, он должен выглядеть седобородым патриархом. А это был сухощавый подтянутый мужчина — джентльмен и спортсмен. С живыми жестами, с быстрым, порой ироническим взглядом. Ну и не мудрено! Ведь (посчитал сейчас) ему тогда было меньше лет, чем сейчас мне, шестидесятилетнему.

Он никого не обошел своим вниманием, досталось несколько добрых слов и мне. Что-то об «энергичных и живых рассказах молодого уральца Владислава Крапивина». Этого мне хватило, чтобы неделю чувствовать себя окрыленным. А вообще-то на семинаре я отчаянно стеснялся и старался укрыться за большущей фарфоровой лампой, украшавшей стол «нашей» гостиной в новом здании ЦДЛ.

Из-за этой лампы я увидел однажды незнакомого пожилого человека, с которым все обращались крайне почтительно. Это был директор издательства «Детская литература» Константин Федотович Пискунов. Человек, знавший и печатавший Гайдара и Житкова, Маршака и Паустовского, всех знаменитых авторов детских книжек… Теперь Константин Федотович сетовал, что Кассиль задерживается. Он принес Льву Абрамовичу только что изданную книгу «Чаша гладиатора» и хотел вручить ее здесь, перед лицом почтительно взирающих на это молодых людей.

Кассиль появился, и вручение состоялось. Под наши аплодисменты. Лев Абрамович был неподдельно рад. А я, признаться, удивлялся про себя: чего уж он так тает-то? Что такое для Кассиля еще одна книжка, при его-то массе изданий и тиражей! (К тому же, переиздание). Глупый был, не знал еще, что для писателя всякая, пускай сотая или двухсотая книжка — так же радостна, как первая. Какая бы ни была, а все равно родное дитя. И берешь ее на руки, как живого ребенка…

Многого еще тогда не знал, не понимал, о многом не догадывался. В голову не приходило, что вскоре Константин Федотович будет здороваться со мной за руку. Помыслить не мог, что когда-то имена Кассиля и мое окажутся на соседних страницах в «Литературном энциклопедическом словаре». Не смел надеяться, что наступит день, когда я увижу свою очередную книжку, изданную в той же заманчивой для себя серии («Библиотека приключений и научной фантастики», золотая «рамка»), в которой напечатали «Чашу гладиатора» Кассиля.

Но такой день настал — напечатали в «рамке». Одну книжку, другую, третью. А теперь их на полке — уже десяток. Правда, не все изданы в «Детлите». Фирменную приключенческую рамку позаимствовали у детского издательства другие фирмы. Целых семь книжек в такой серии выпустил у меня московский «Центрполиграф». И, увы, это не «Детлит». Издалека блестит так же, но бумага скверная, а от иллюстраций оторопь берет. Плюс еще хроническое нежелание этой фирмы платить автору гонорар…

Но это я так, к слову. Чтобы посетовать, какая коварная штука — время. Вернее, главное ее свойство — быстротекучесть. По-моему, физикам пора всерьез поставить перед собой проблему одоления этой быстротекучести. Где-то я читал, что еще в шестидесятые годы какой-то ученый занимался вопросами влияния на временной процесс, но не снискал одобрения властей. Сейчас иные времена, и, может быть, есть смысл вернуться к этой теме?

А сам возвращаюсь к теме издательства «Детлит». Как я стал его автором. Не сразу это вышло и почти случайно.

Мой московский приятель, поэт Володя Коркин (известный своей песней к знаменитому тогда фильму «Сказка о Мальчише Кибальчише») долго убеждал меня, что пора перешагнуть «провинциальные рамки» и попытать счастья в столичных издательствах. Я робел. Но в конце шестьдесят четвертого года решился — отдал Володе свою рукопись, чтобы он «толкнул» ее в «Советскую Россию», где печатался сам. Он гарантировал мне блистательный успех. Речь шла о повести «Та сторона, где ветер», я ее тогда только-только закончил (не всю, а первую часть).

Увы, рукопись осела в «Совроссии» глубоко и прочно. Долгое время не было, как говорится, «ни гласа, ни воздыхания». Наконец я узнал редакторское мнение. Примерно такое: «Конечно, напечатать можно, только надо сократить в два раза и убрать излишнюю ущербность».

Ущербность была усмотрена в том, что один из главных героев — слепой мальчик. Вокруг этого строился сюжет. Мне предложили сделать мальчика зрячим.

— Это все равно, что если бы Короленко предложили сделать зрячим героя в книжке «Слепой музыкант», — сказал я.

— Вы еще не Короленко, — сказали мне.

Не видя возможности опровергнуть этот факт, я забрал папку (в ней, кроме «Той стороны» было еще несколько рассказов) и отнес ее в издательство «Молодая гвардия». Мой приятель Леня Бараев, сотрудник «Мурзилки», работал в том же здании и мог при случае «подтолкнуть».

Но подталкивать оказалось некого. «Детскую» редакцию «Молодой гвардии» переформировали, разделили на две — сугубо пионерскую и сугубо комсомольскую. В первую моя повесть не укладывалась по тематике, во вторую — по возрасту героев, и мне ее вернули, сказав на прощанье хорошие (но, увы, бесполезные) слова. Не помогло даже то, что в начале шестьдесят пятого «Ту сторону» успел напечатать журнал «Пионер».

И пошли они (то есть я) «солнцем палимы». Солнце было апрельское. Погода чудесная. Но куда «им» (то есть мне) идти, было совершенно неясно. Разве что в «Пионер», к моему другу, заместителю редактора Володе Матвееву, и напиться с горя в ближнем ресторане Савеловского вокзала. Но это не решало вопроса. К тому же, денег было в обрез, оставалось только на билет до Свердловска, где меня ждали графоманские (так я думал со зла) рукописи в «Уральском следопыте».

Я не пошел ни в «Пионер», ни в кассу за билетом. Постоял, подумал и (была ни была!) зашагал в Малый Черкасский переулок, где располагалась «святая святых» — «Детская литература».

До того момента мне жутко было представить, что я перешагну порог дома, где царили Носов и Сотник, Барто и Михалков, Кассиль и Маршак. То есть Маршак уже не царил в прямом смысле, но дух его, несомненно, витал в священных коридорах «Детлита».

И вот оказался в этих коридорах и я. На четвертом этаже. Под подозрительным взглядом вахтерши, которая, конечно же, считала себя гораздо более причастной к литературе, нежели долговязый, заикающийся от робости провинциал. Я увидел табличку «Редакция литературы для детей среднего и старшего возраста». Мне казалось, что моя повесть рассчитана как раз на средний возраст, и я осторожно постучал. Потом подергал ручку.

— Там никого нет и сегодня не будет, — осуждающе сказала мне в спину вахтерша.

Я с последней надеждой обратил взор на соседнюю дверь. «Редакция… младшего возраста». Выбора не было. Опять постучал, подергал. Услышал: «Кто там? Входите…»

Прямо перед дверью сидела пожилая (как мне показалось) женщина с утомленным, но славным лицом.

— Садитесь, пожалуйста. Вы у нас первый раз?..

Ну, а дальше обычный разговор: кто, откуда, что принес? Мало помалу перестал заикаться. Все-таки не совсем салага, член СП, три книжки за душой, повести и рассказы в «Следопыте» и «Пионере». Да и говорила женщина очень участливо. Сочувственно покивала узнав о злоключениях моей папки.

— Оставьте ее мне, я прочитаю…

— И… когда мне написать вам, чтобы узнать результат? Или зайти летом, когда снова приеду в Москву?

Она улыбнулась:

— Зайдите завтра.

Я помигал. После многомесячных мытарств по другим издательствам такой поворот казался невероятным.

— То есть… это как завтра?

— Ну, желательно после двенадцати.

— То есть… сегодня я лягу, пройдет ночь, и завтра… после двенадцати… уже можно?

Она засмеялась.

— Конечно. Если меня не окажется в этой комнате, спросите в соседней. Меня зовут Лайна Ричардовна Баруздина.

Я опять обомлел, догадавшись о несомненной родственной связи Лайны Ричардовны с Сергеем Алексеевичем.

Это была жена знаменитого писателя. Кстати, правильное имя ее — Лайнэ (она была эстонка), но я узнал об этом лишь в семьдесят четвертом году, прочитав в «Литгазете» некролог. Однако в тот апрельский день, в шестьдесят пятом, до некролога было еще почти десять лет. И я, окрыленный надеждами, промчался мимо вахтерши (которая теперь показалась мне очень симпатичной) и окунулся в московскую весну.

А назавтра…

Лайна Ричардовна сказала коротко, но мягко:

— Я прочла. По-моему, эти вещи вам удались. Повесть и несколько рассказов я вставила в издательский план, там как раз оказалось «окошко». Книга выйдет к осени.

— Как? Прямо в этом году?

— Да.

Потом, кому ни рассказывал, все говорили «фантастика». Мне и самому казалось невероятным. «Детлит»! Сразу в план! После такой волокиты в других издательствах!

Но в «Детской литературе» того времени привыкли держать слово. Это были люди старой школы, интеллигенция высшей пробы. Уважение к автору было основой их работы. Чувствую, что сбился на какой-то казенный стиль, но зато — правда. «Детгизовский стиль» ощущался даже в мелочах. Немыслимо представить, чтобы Лайна Ричардовна Баруздина, Лидия Игнатьевна Гульбинская или сам Константин Федотович пообещали, скажем, какому-то автору позвонить ему и не позвонили в назначенный час.

Боже, где те времена, те люди?! Сейчас, если кто-то из новых московских издателей клятвенно уверяет меня, что позвонит в такой-то день, в такое-то время. я уверен на девяносто пять процентов, что звонка не будет. И придется самому накручивать диск и узнавать, что «он только что вышел и будет лишь завтра» и что «он позвонит вам позже» (а на самом деле и не собирается). И в конце концов передаешь ему через секретаря или другого редактора, чтобы этот господин «больше не утруждал себя попытками общения со мною», ибо «свиданья были без любви, разлука будет без печали». И так чуть не каждую неделю…

В первых числах сентября шестьдесят пятого года я получил из Москвы авторские экземпляры и «воспарил в небеса» от чувства причастности к той когорте, которая именовалась «авторами „Детгиза“»…

А потом книжки в этом издательстве пошли у меня одна за другой, и в течение нескольких лет Лайна Ричардовна была их неизменным редактором.

Надо сказать, что мне вообще везло на редакторов, особенно в молодые годы. В Свердловском издательстве редактор Ирина Алексеевна Круглик сама сказала мне:

— Слава, мне кажется, вам пора готовить книжку рассказов. — Она имела ввиду мои рассказы из университетской дипломной работы и городских газет. — Вы согласны, Слава?

Боже мой, согласен ли был я!

Так и получился сборник «Рейс „Ориона“».

Ирина Алексеевна «вела» мои книжки много лет, а потом передала эстафету Светлане Владимировне Марченко. Со Светланой Владимировной мы работали до девяносто второго года, когда руководство Средне-Уральского книжного издательства поспешило отправить ее «на отдых», ибо, как объяснили мне, «перестроечному времени нужны новые люди». Не разрешили даже довести до конца нашу очередную с ней книжку, передали другому редактору.

Та книжка оказалась последней и для меня — в том издательстве (с ним я, кстати, сотрудничал тридцать лет). Это был второй том трилогии «В глубине Великого Кристалла». Третий том печатать не стали, хотя готовы были уже макет и сверка. «Перестроечному времени» требовались иные писатели — авторы знаменитой «Анжелики» и детективных романов.

Увы, Анжелика, по-моему, не очень-то помогла издательству…

По сути дела, Ирина Алексеевна и Лайна Ричардовна были двумя моими крестными матерями в литературе — одна на Урале, другая в столице. Я храню теплую память о них.

В моем «авторском» шкафу среди многих изданий стоит альманах «Будь готов!», напечатанный в Свердловске осенью 1962 года, еще до выхода моей первой книжки. Тиражом пятнадцать тысяч. (По тогдашним меркам — «крохи и слёзы», а по нынешним — весьма приличный тираж). В этом альманахе для пионеров — мой рассказ «Самый младший». Речь идет о восьмилетнем Севке, для которого старшие ребята из деталей, найденных в металлоломе, собрали велосипед. (Сейчас это трудно представить, но в ту пору такие отношения между мальчишками были вполне реальны). Ирина Алексеевна — редактор этого сборника — преподнесла мне экземпляр с надписью:

«Самому младшему из моих авторов с надеждой. что из самого длинного он превратится в самого большого. Будь готов!»

Думаю, что не в полной мере, но в какой-то степени я со временем я оправдал надежду Ирины Алексеевны. (По крайней мере, большим стал не только в длину, но и в поперечнике).

Есть у меня и автограф Лайны Ричардовны: «Владиславу Петровичу с чувством большой симпатии. 14. О2. 67. Л. Баруздина». Надпись эта — на… книге «Три мушкетера». Однажды я зашел в «Детлит» и увидел на столе у Лайны Ричардовны новое издание «Мушкетеров» (в «рамке»!). С прекрасными рисунками художника И. Кускова. Видимо, я облизнулся столь откровенно, что Лайна Ричардовна светски сказала:

— Владислав Петрович, позвольте мне сделать вам подарок…

Теперь у книги крайне потрепанный вид, облезшая позолота, заново приклеенный корешок. Ведь больше тридцати лет прошло, и за это время ее прочитали десятки мальчишек и девчонок из «Каравеллы». Я давал им эту книгу, хотя и дорожил автографом. Грешно держать «Мушкетеров» на полке, когда с ними жаждут встретиться столько читателей…

Лайна Ричардовна познакомила меня с мужем, чьи книжки я знал еще со школьных лет. Но это было уже личное знакомство. А как автора, Сергей Алексеевич знал меня, оказывается, раньше. Писал про меня. И однажды, сам того не ведая, оказал мне большую услугу в довольно оригинальной ситуации.

Летом шестьдесят пятого меня очередной раз «загребли» на военные сборы. Предложили надеть погоны младшего лейтенанта и сказали, что отныне я командир взвода. Минометного! До той поры я минометы видел только в кино и разбирался в них, как кролик в квантовой механике. Ладно, что во взводе нашлась пара сержантов, которые до той поры к этим системам имели какое-то отношение. Во время стрельб они предпринимали героические усилия, чтобы наши мины летели куда угодно, лишь бы не в НП с высоким начальством (за это я им благодарен по сей день).

Отношение упомянутого начальства к тощему штатскому «партизану» с повадками хлипкого интеллигента и полным отсутствием способностей в военных делах было соответствующим. До сих пор помню махровое хамство командиров с двумя просветами на погонах и слегка презрительное сочувствие нашего комбата (он был повоспитаннее и поначитаннее своих собратьев по оружию).

Однажды из дома в наш полевой лагерь мне переправили бандероль с корректурой журнала «Москва», где набрана была статья С,Баруздина. В ней он самыми теплыми словами характеризовал мои повести. О, сладкое утешение среди сумрачного ратного быта!.. Я, млея от благодарности, дважды почитал статью, а затем оставил корректуру на своей постели в палатке и пошел разбираться по поводу одного из своих подчиненных — тот чересчур приложился к бутылке, контрабандным путем присланной из дома. (Хлебал бы, паразит, где-нибудь в уголке, а то ведь сразу понесло на глаза начальству; а виноват, конечно, командир взвода!).

Объяснив какому-то майору (не помню его должность), что я не нянька для мужиков, которые старше меня, и, если угодно, пожалуйста, отправляйте этого алкоголика на «губу» («Меня тоже? С полным удовольствием! Хуже, чем здесь, не будет!»), я вернулся в палатку, чтобы утешиться третьим чтением. И увидел своего комбата, который держал оттиски журнала.

— Так это что же… — выговорил он незнакомым, «штатским» голосом. Это, значит, про тебя… про вас?

Я хмуро подтвердил, что «про нас» и подумал: отберут на «губе» корректуру или разрешат оставить?

Но гауптвахтой уже не пахло. Осторожно покинув палатку, комбат тут же отправился к «отцам командирам» и поведал, что среди «партизан» имеется «настоящий писатель». До той поры этот факт начальниками как-то не воспринимался.

Отношение к «товарищу младшему лейтенанту» неуловимо изменилось. «Двухпросветные» офицеры отвечали на мои приветствия с подчеркнутой вежливостью. Несколько раз я слышал, что «нелепо требовать от человека минометных знаний, если у него был иной профиль подготовки» (на военной кафедре в университете я с грехом пополам изучал 122-миллиметровую гаубицу). Один раз кадровые «товарищи офицеры» даже пригласили к себе в палатку выпить водочки… А когда пришел конец сборов, вожделенный «дембель» состоялся без всяких проволочек, хотя до той поры ходил грозный слух о дополнительных пятнадцати днях… Позже комбат признался мне, что сказал командиру полка: «Отпустите вы его на хрен поскорее, этого „мамина-сибиряка“, а то напишет про нас что-нибудь непотребное…»

Этот случай я рассказал Баруздиным осенью того же года, когда они пригласили меня в гости.

Собираясь к ним, я, конечно, робел и признался в этом двум своим друзьям — работникам московской школы-интерната № 58, в которой тогда бывал частым гостем — библиотекарю Елене Николаевне Мурашовой и учителю Сене Аромштаму. Елена Николаевна и Сеня были великими энтузиастами литературы и очень любили книги Баруздина. Узнав, куда я иду, они заявили, что лучшее средство от робости — надежные спутники. И что самые лучшие спутники — это именно они.

Как я ни убеждал, что это «очень неудобно, потому что звали меня одного», ничего не помогло.

Полагаю, что Баруздины не очень возликовали в душе, увидев вместо одного молодого автора «толпу». Но они были исключительно воспитанные и добрые люди. Застолье прошло в милых беседах, литературных дискуссиях, смехе и рассказах о всяких случаях «из жизни». Сеня Аромштам, однако, все же поплатился за свою настырность. Баруздинский песик, сидя под столом, деликатно и незаметно сглодал его штанину почти до колена (Сене-то казалось, что «собачка просто ласкается»).

Когда содеянное псом злодейство открылось, Лайна Ричардовна пришла в ужас и стала искать «способы реставрации». А Сергей Алексеевич даже предлагал свои брюки. Но Сеня сказал, что в темноте и на такси он доберется до дома без проблем, а на милую собачку не держит ни малейшей обиды. Потом он хранил эти брюки, как ценный литературный сувенир…

Да, от братьев наших меньших только и жди чего-нибудь «такого».

Я писал про случай у Баруздиных, когда — бах! Со стола на пол (и на мою упавшую рубашку) полетела кружка с недопитым пивом. Это два моих «любимых, просто р-родных котика» Макс и Тяпа сплелись в летающий клубок в приступе очередной вечерней дури.

Рыжего Макса я выкинул за дверь сразу (он мягок и податлив), а черно-белого строптивого Тяпу долго выколупывал из-за тумбочки с компьютером. Он (Тяпа, а не компьютер) царапался и ругался по-кошачьи. Отправив обормота за порог, я запер дверь палкой, сунув ее в в медные ручки. Кстати, ручки старинные, из какого-то особняка, тульской фабрики Теплова. В восемьдесят четвертом году, переезжая на новую квартиру, я выменял их у любителя старины журналиста Юрия Липатникова на два десятка разрозненных томов энциклопедического словаря «Гранат». Но это так, к слову…

Слушая подвывания котов в коридоре, я занялся рубашкой, развесил ее на спинке стула, настроился на философский лад и процитировал Александра Сергеевича:

И ризу влажную мою Сушу на солнце под скалою.

Опять Орион!.. Правда, у Пушкина — «Арион», но в школе нам говорили, что это одно и то же (если я ошибаюсь, пусть знатоки мифологии простят меня). И, конечно, раньше, по «пушкинской» орфографии, слово это писалось через «i», а заканчивалось твердым знаком.