Помоги проекту - поделись книгой:
Повести
ЧЕЛОВЕК И ЭПОХА В ТВОРЧЕСТВЕ ЙОЗЕФА КАДЛЕЦА
Живая связь с современностью — самая характерная черта всех созданных Й. Кадлецем книг, а их уже более десяти, и вышли они в основном в 1970-е годы.
Йозеф Кадлец родился 21 октября 1919 года в предместье города Пльзень. Еще подростком он начал работать на шкодовских предприятиях, во время войны был отправлен на работы в Германию, в Дессау. По возвращении, после войны, Кадлец стал журналистом, позже — редактором, возглавлял периодические издания. Отец Й. Кадлеца, каменщик по профессии и страстный любитель книг, умер рано, но память о нем, собранная им библиотека во многом повлияли на формирование писателя. «В первую мировую войну, — рассказывал Кадлец, — отец был в русском плену и жил долгое время в Саратове на Волге. Сохранился не только его дневник той поры, но и много книг». Это были произведения классиков чешской литературы и русская библиотечка на чешском языке — романы Гончарова, Тургенева. Интерес школьника к русской литературе оказался устойчивым: познакомившись позже с творчеством Горького и других советских писателей, он стал переводчиком — в переводе Кадлеца вышли книги Тургенева, Горького, Шолохова, Лидина, Василевской. Особо стоит отметить глубокое и постоянное влияние Горького на формирование чешского писателя. Устойчивый интерес Й. Кадлеца к основоположнику социалистического реализма в советской литературе проявился и в работе «Максим Горький в Чехословакии. Страница биографии» (1951). После Второго съезда советских писателей в 1954 году Йозеф Кадлец писал Марии Майеровой о животворной силе горьковской традиции: «Речь идет о влиянии, которое помогало нашим писателям… найти свое место в литературе и овладеть методом социалистического реализма, горьковским художественным методом, о влиянии, которое помогало определить направление и задачи нашей прогрессивной литературы… Именно в этом смысле и следует понимать проблему влияния, ибо влияние — это отнюдь не механически понятое сходство тематики или стиля».
Правильность этих наблюдений подтвердила и собственная художественная практика чешского писателя.
Психологическая проза Кадлеца, созданная в горьковской традиции, отражает духовный мир, чаяния и надежды его поколения. Это стало основным принципом прозаика. Летом 1981 года мне довелось обстоятельно побеседовать с писателем о современной литературе, расспросить о его замыслах и творческих поисках.
«Литература, — сказал он тогда, — должна отражать жизненный опыт нашего поколения, накопленный с детства и в драматических столкновениях с буржуазной действительностью, и в антифашистской борьбе военных лет, да и после 1945 года, когда строительство социализма в освобожденной от гитлеровских захватчиков стране было связано со многими трудностями. Наша обязанность — адресовать молодежи книги, помогающие разобраться в нынешней международной обстановке. Мы должны вооружить наших младших современников опытом борьбы за мир».
Этот девиз писатель реализует в своей художественной практике. Его привлекает тема формирования духовного мира нашего современника, процесс становления и развития личности в конкретных социально-политических условиях. «Меня всегда будет интересовать, как эпоха, в которую мы живем, отражается в частных судьбах и каков вклад людей — собственно, каждого из нас — в дела своего времени», — утверждает Й. Кадлец. Эпоха и присущие ей противоречия действительно определяют индивидуальные судьбы героев писателя. При этом нельзя не учитывать, что жизненные истории большинства персонажей написаны в романтическом ключе. Отсюда доверительная, исповедальная манера повествования, которая придает особый колорит психологической прозе.
Сочетание эпичности и лиризма особенно характерно для трилогии «Вчерашние знакомые», посвященной судьбам сверстников писателя. Уже в первом романе — «Мир, открытый случайностям» (1971) — лиризм сочетается с документальностью изображения жизни страны в конце 30-х годов, в период кризиса буржуазной Чехословакии. Прозаик умеет создать у читателя ощущение соучастия, приобщает его к действию: повествование ведется от первого лица, строится как исповедь мальчишки-скитальца из городского предместья, который никак не может найти постоянную работу. Трудности закалили его, а встреченные им на жизненном пути хорошие люди помогли обрести уверенность в себе. Кончается роман символической сценой возвращения домой, пробуждением к новой жизни.
Следующий роман трилогии — «Мир, полный надежд» (1973) — продолжил тему возмужания молодого человека, хотя ни сюжет, ни персонажи не связаны с предыдущим романом. Действие происходит в первые месяцы после освобождения Чехословакии от фашистских оккупантов. Главный герой — юноша, вернувшийся на родину после принудительных работ в гитлеровской Германии.
По-разному сложились судьбы четверых друзей, остро чувствуют они неприязнь мещан и приспособленцев вроде хозяина виллы, где живут на птичьих правах, или бывшего однокашника Ондржея. Но вскоре герой-рассказчик встретил близких ему по духу людей: его друзьями стали рабочие типографии, редактор, коммунист-подпольщик — мужественный человек, побывавший в годы войны в Советском Союзе. Так нашел свой жизненный путь главный герой второго романа. И снова символична заключительная сцена, запечатлевшая февральские дни 1948 года, когда решалась судьба народно-демократической Чехословакии: герой романа на Вацлавской площади среди трудящихся Праги, приветствующих коммунистов.
В последнем произведении трилогии — «Двойной свет» (1976) — противопоставлены образы двух людей: молодого коммуниста и социал-демократа, преданного своими партийными боссами. Символично название романа. Один из героев, кинорежиссер, объясняет, почему во время съемки «юпитеры» высвечивают актера с двух сторон: «В двойном освещении каждый образ пластичнее. На первый план выступают невидимые прежде грани и контуры». Есть и другой смысл в этом названии: «Каждый человек излучает свой собственный свет… Один пылает, а другой лишь тлеет. Тлеют обычно те, кто занят в жизни только собой». Мера «излученного света», отданного окружающим тепла определяет духовное богатство персонажей трилогии, их общественную позицию.
Стоит отметить, что во всех трех романах не названы имена главных героев, от лица которых ведется повествование, тем самым, на наш взгляд, как бы подчеркнута общность их жизненных историй с судьбами многих людей, с судьбами страны. Й. Кадлец придает большое значение документальности современной литературы, считает, что пережитое автором — самый ценный материал для его творчества. Автобиографичность присуща не только трилогии Кадлеца. Автобиографический материал, несомненно, нашел место и в его произведениях малого жанра — в трех повестях, предложенных читателю этой книги.
«Возвращение из Будапешта» (1975) затрагивает острейший ныне вопрос об активной нравственной позиции человека нового общества. В повести речь идет не просто о смене руководителей, или несложившихся служебных отношениях. Писатель противопоставляет главного героя, инженера Бендла, нечестному, наглому Нейтеку. Пафос произведения направлен против мещанина, попирающего нравственные устои социалистического общества, и против равнодушия, а порой и пассивности честных людей. Может быть, на первый взгляд конфликт покажется частным, не затрагивающим принципиальных вопросов. В отсутствие Бендла, находившегося в служебной командировке в Венгрии, Нейтек оклеветал и директора, и Бендла. Но хотя Бендл не пострадал, ему, как способному работнику, предложено перейти в вышестоящую организацию, он не может смириться с тем, что должен отдать руководство своим отделом нечистоплотному карьеристу и профану. Тут-то и потребовались незаурядная выдержка и смелость, позволившие герою, хотя и с большим трудом, преодолеть психологический барьер ради интересов дела и справедливости.
Кульминация повести раскрыта глубоко психологически: автор стягивает здесь все сюжетные линии и одновременно решает главный нравственный конфликт. Бендл вернулся из Будапешта окрыленным: чарующая атмосфера города, девушка, которой он увлекся, словно бы вооружили его радостным ощущением бытия, столь необходимым для борьбы с циничным Нейтеком. Не переживи Бендл в Будапеште душевного подъема, едва ли отважился бы он публично и резко заявить о несостоятельности Нейтека как специалиста, вступить с ним в борьбу и разоблачить его.
В этом небольшом произведении несколько вставных «историй», и для каждой найден свой повествовательный ключ. Колоритен образ престарелой тетушки Лауры, с которой встречается герой в Будапеште; сатирически, часто с сарказмом рассказывает автор «биографию» приспособленца и ханжи Нейтека; интересно, психологически тонко выписан эпизодический образ нового директора, очень важный, однако, для решения основного конфликта. Повесть «Возвращение из Будапешта» — произведение лирическое и общественно значимое. Заключительная фраза — «завтра будет прекрасный день» — словно создает возможность продолжения, оставляет сюжет открытым, сулит добрую перспективу.
Две другие повести, «Виола» и «Баллада о мрачном боксере», рассказывают о жестоких временах фашизма, о жизни простых чешских тружеников, оказавших сопротивление оккупационным властям. Эта тема в литературе последних лет обрела новое звучание в связи с оживлением в ряде стран неофашизма, с настоятельной необходимостью раскрыть молодежи истоки мужества и высоких нравственных принципов поколения, пережившего войну. Старейший чешский писатель Йозеф Рыбак сказал на Третьем съезде чешских писателей в 1982 году: «Полезно рассказать молодым людям о застенках гестапо на Панкраце, о концлагерях, о том, как без суда и следствия уничтожались целые семьи, женщины, старики и дети… Это большая тема нашей литературы. Она особенно важна для молодежи, которая не познала ужасов оккупации и должна убедиться, что все, само собой разумеющееся сегодня, достигнуто ценой потоков крови тысяч и тысяч жертв».
«Виола», в подзаголовке которой стоит: «История, почти забытая», напоминает о том, как простые люди, не щадя жизни своей и даже своих детей, вступали в борьбу с фашизмом. Таким был отец Виолы, трактирщик по прозвищу Зубодер. Раскрыв его подпольную деятельность, фашисты окружили дом и, не сумев сломить сопротивления его защитников, подожгли… Повествование ведется от лица влюбленного в Виолу юноши, очевидца трагедии. Его первое чувство не погасло со временем. Рассказывая о Виоле много лет спустя, воскрешая в памяти образ возлюбленной, далекий и поэтичный, Ян создает почти легенду. Балладность, романтичность повествования действительно вызывает ассоциации со старинным преданием, а загадочность героини не только соответствует избранной писателем форме, но объясняется и тем, что Виола, как выяснилось, была осторожной и мужественной подпольщицей. Лирическая тональность повествования то и дело сменяется суровым звучанием драматических сцен: арест подпольщика-коммуниста Хадимы, допрос в гестапо самого Яна, гибель Виолы. Таинственно-романтическое и трагическое сливаются здесь в единый балладный строй, усиливающий героическое звучание произведения.
В «Балладе о мрачном боксере» действие происходит вскоре после захвата власти гитлеровцами в расчлененной Чехословакии. Кое-кто из чехов еще стремится сохранить видимость прежней жизни: одни развлекаются; другие стараются приспособиться, считая, что оккупация — явление временное. Атмосферу бесполезной и бестолковой суеты, беспокойства читатель ощущает чрезвычайно остро, ибо события передаются через восприятие молодого человека, переведенного из провинции на работу в Прагу. Дядюшка Людвика, обыватель и делец, формулирует кредо таких, как он: живем сегодняшним днем, сегодня мы еще на свете, а завтра — хоть потоп. Но не все разделяют «философию» прожигателя жизни, спекулянта, который тоже по-своему приспосабливается к обстановке. Окружающие не одобряют ни его позиции, ни поведения барышни Коциановой, что водит дружбу с немецкими офицерами. Однако сами пассивны, предпочитают не вмешиваться. Среди этих растерянных, беспомощных людей выделяется боксер Эда, друг Людвика. Но и он не знает, что предпринять, как противодействовать захватчикам. Одно ему ясно — так жить нельзя. Пока что он действует в одиночку: поджидает пьяных немецких офицеров у трактира и бьет наверняка — мощным ударом в переносицу. Лишь бы доказать себе и другим, рассуждает Эда, что не пал духом, не утратил надежды. О неуловимом и бесстрашном боксере ходят легенды. И хотя судьба его, казалось бы, предрешена, автор не завершает его историю: Эда исчез, но он мог и не погибнуть, а уйти к партизанам. Убеждения его таковы, что читатель уверен: Эда на пути к активному сопротивлению. Незавершенность сюжета, перевод его в легендарный план соответствует балладной форме повествования.
Рассказывая о своих произведениях, Й. Кадлец упомянул, что «Боксера» он решился писать только через десять лет после возникновения замысла. «Я пишу, — сказал он, — не только когда найду ситуации и характеры, но и когда вживусь в ритмический строй, почувствую музыку произведения. Это придает мне уверенность, я ощущаю фундамент. Вот тогда я и могу писать».
Сейчас писателя волнуют идеи интернационализма, отношение к немецкому народу и к тем, кто пытается возродить фашизм. Столь масштабные политические и нравственно-этические темы он опять попытался воплотить в малом жанре. Такова новая повесть Кадлеца, «Карловарская пастораль» (1982), временные рамки которой — двадцать один день — срок пребывания героя в санатории. Описание его встреч с людьми, съехавшимися из разных стран, позволяет автору сквозь призму конкретных человеческих судеб увидеть современный мир.
Так психологическая проза Йозефа Кадлеца охватывает все более широкий круг жизненных явлений.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ БУДАПЕШТА
…то, что не сбывается никогда
и лишь блестит так просто,
словно в зарослях вода.
NÁVRAT Z BUDAPEŠTI
Praha, 1975
Перевод
Редактор
© Josef Kadlec, 1975
© Перевод на русский язык «Иностранная литература», 1980
1
Утреннее заседание кончилось раньше, чем он предполагал, и в его распоряжении оказалась вся вторая половина дня и даже целый вечер — можно было побродить по улицам и насладиться дразнящей атмосферой незнакомого города.
Нельзя сказать, что Будапешта он не знал совсем, ему случалось уже бывать здесь, но всегда недолго — день-два, и самое большее, что он успевал, — это пройти по улице Ваци, заскочить в магазины, на ходу полюбоваться набережной Дуная или островом Маргит, посидеть немного в каком-нибудь старомодном кафе или в знаменитой кондитерской на площади Вёрёшмарти.
Хотя о Будапеште он знал немного, город давно очаровал его, казался близким, приветливым, иногда — чересчур нарядным, слишком уж тщательно следящим за своей внешностью.
Он любил эти широкие зеленые бульвары, уютные кафе со столиками, расставленными на тротуарах, архитектуру конца века, яркие фасады домов и нетерпеливое движение — бесконечный людской поток, целый день перетекающий с места на место, с одного берега Дуная на другой.
После утреннего заседания его хотели отвезти на машине в гостиницу, но он решительно отказался, заявив, что с удовольствием пройдется пешком, ведь тут недалеко, дорогу он помнит, да и день великолепный.
И теперь он брел по многолюдным улицам, то и дело замедляя шаг, оглядываясь или бездумно рассматривая витрины, хотя и не собирался ничего покупать. Или вдруг замирал на краю тротуара у перекрестка, его завораживало стремительное уличное движение — нескончаемая лавина машин, трамваи, поток прохожих, — то, как все это мелькало у него перед глазами, будто цветной широкоэкранный фильм.
Казалось, и сам город тоже двигается, плавно, едва заметно — это колебался раскаленный жарким солнцем воздух. Ряды домов словно отступали в стороны и неожиданно опять возвращались на свои места, окна вытягивались в длинные стеклянные полосы и тоже волнообразно изгибались, как бы отражая звуки шагов. А там, вдали, где улицы пересекались, пестрое движение усиливалось: люди, машины, трамваи толкали друг друга в страшной спешке и суматохе. Ослепительный натиск солнца на какое-то мгновение остановил этот стремительный водоворот, он как бы замер, прежде чем опять, судорожно вздрогнув, разбежаться в стороны и слиться с живыми струями соседних улиц.
Он шел, и город любезно раскрывал перед ним бесконечные новые виды, манил все дальше и дальше, в глубь изящных ансамблей, выставляя напоказ своеобразную, привлекающую своей новизной красоту.
За каждым углом он обнаруживал оригинальной планировки жилые массивы, зеленые скверы, маленькие площади, церкви необычной архитектуры, роскошные особняки, уютные кафе, магазины, рестораны и на первый взгляд не слишком занятные, но для этого города весьма характерные закоулки.
Он чуть не заблудился — запутался в схожих боковых улочках и переулках — и не сразу понял, в каком направлении надо идти, чтобы попасть на главный проспект.
Между высокими домами вдруг увидел тихий, ничем не примечательный скверик с купами каштанов, густые кроны которых бросали тень на скамейки возле чахлого, затоптанного газона.
Все скамейки были заняты. В стороне, в дальнем углу сквера, в песочнице на детской площадке весело щебетали дети.
Почувствовав внезапную усталость от яркого солнца и шумных улиц, он с наслаждением опустился на свободное место в тени.
Люди вокруг разговаривали, а он не разбирал ни слова, по жестикуляции стараясь хотя бы догадаться, о чем идет речь, но и это ему не удавалось.
Рядом с ним сел мужчина средних лет, с головы до ног одетый в черное, даже шляпа у него была черная, носовым платком он вытер пот с лица, но шляпу так и не снял. Потом вынул из портфеля бутерброды с салом и стал есть, с хрустом закусывая их зеленым перцем, да еще умудрялся при этом сопя читать газету, разложенную на коленях.
Напротив в глубокой тени играли в карты пожилые мужчины в рубашках да брюках с подтяжками, очевидно, пенсионеры. Они громко спорили, вокруг них сгрудились многочисленные болельщики и тоже что-то кричали друг другу.
Откуда-то со стороны Дуная порывами налетал сухой горячий ветер, он не освежал, а лишь увеличивал усталость.
По дорожке мимо скамейки проходили люди, наверное, возвращались с работы, откуда-нибудь с недалекой фабрики, и оставляли за собой обрывки слов.
Сосед по скамейке доел хлеб, догрыз перец и теперь сидел неподвижно, шляпы он так и не снял, газета лежала у него на коленях; но вот он начал клевать носом, голова то и дело падала на грудь, он резко вздрагивал, выпрямлялся, но вскоре все начиналось сначала.
— Арпад, Арпад! — настойчиво звал пронзительный женский голос около детской площадки. Но никто не откликался, и женщина кричала до хрипоты. Было два часа дня, по-видимому, она звала сына обедать.
Он встал, отряхнул с костюма пыль и двинулся дальше. Шел наугад, выбирая тенистые улочки, лишь бы укрыться от палящих солнечных лучей.
И вдруг оказался на главном проспекте, прямо напротив старой гостиницы, где остановился. Подождав, пока загорится зеленый огонек, перешел дорогу и наконец скрылся от солнечного зноя в полутьме вестибюля, даже днем освещенного хрустальными люстрами.
Когда он попросил ключи от своего номера, прилизанный портье на минутку оторвался от каких-то бумаг и ответил по-немецки:
— Простите, вы инженер Бендл?
— Да, это я.
— Для вас здесь записка, — строго произнес портье и вместе с ключом подал ему вчетверо сложенный листок из блокнота.
Записка была написана по-чешски, круглыми, словно разбегающимися во все стороны буквами. Почерк был маловыразительный, скорее всего женский. В записке лаконично сообщалось:
Ему сразу припомнилось утреннее заседание, как он беспомощно стоял, нелепо улыбаясь, — никто из его торговых партнеров не говорил по-чешски, а он в свою очередь не владел венгерским. Обменявшись несколькими любезными фразами по-немецки, все опять растерянно заулыбались. Он ждал, что же будет дальше, но ничего не происходило, все молчали, переминаясь с ноги на ногу, и улыбки застывали на губах. Но вот появилась хрупкая, небольшого роста энергичная девушка с коротко подстриженными светлыми волосами и необычайно ясными большими глазами на ничем, казалось бы, не примечательном лице.
Он обратил внимание только на эти глаза, сияющие глаза, устремленные на него.
— Извините, пожалуйста, за опоздание, — сказала она на точном, заученном по учебнику чешском языке, слишком твердо произнося слова. — Я далеко живу… на самой окраине…
Своим приходом она словно вдохнула во всех желание опять улыбаться. Напряжение, которое заметно нарастало под масками улыбок, тут же исчезло, все оживились и решили, не теряя больше времени, как можно быстрее приступить к переговорам.
И сам он тоже сразу почувствовал себя увереннее, теперь ему было на кого опереться, на чью помощь рассчитывать. Карие глаза были здесь, рядом, они следили за движениями его губ, смотрели все время внимательно и беспокойно, чтобы понять и осмыслить поток его слов.
На переговорах она сидела справа возле него, положив перед собой раскрытую школьную тетрадь и блестящую шариковую ручку, но за все это время ничего не записала; переводила уверенно, быстро и, очевидно, достаточно точно на свой родной язык, о чем можно было судить по ответам венгерских партнеров.
Председатель комиссии Домокош говорил о выгодности сотрудничества, о том, как успешно с самых первых шагов развиваются их отношения, которые сегодня уже являются необходимостью для обеих сторон, чему немало способствовали личные деловые контакты.
В ответ Бендл отметил, что и чешская сторона считает взаимные связи очень важными, ценит их, при планировании поставок на ближайшие годы основывается на уже достигнутых результатах, потому что опыт последних лет подтвердил потребность в дальнейшем расширении торговых связей; этому немало способствуют добрые, дружеские отношения обоих государств и, разумеется, личные контакты, в данном случае нельзя не отметить исключительную роль председателя комиссии товарища Домокоша в развитии успешного сотрудничества.
Затем пришла очередь цифрам, анализам, планам.
Он говорил спокойно и умело; произнеся несколько слов, останавливался, и тогда звучал приятный мелодичный голос переводчицы.
За все это время он не успел рассмотреть ее: был слишком сосредоточен на ходе переговоров. Но чувствовал ее присутствие, вдыхал тонкий сладковатый запах духов, видел нежный девичий профиль и короткие волосы над высоким лбом, беспокойное движение руки на фоне темного стола. Неожиданно его взгляд соскользнул вниз, и он увидел ноги в черных лакированных туфлях с золотыми пряжками, длинные, стройные и, бесспорно, красивые. Наверняка она об этом знает, раз так смело, без всякого стеснения сидит, положив ногу на ногу.
Как только заседание кончилось, а продолжение было перенесено на следующий день, его со всех сторон окружили люди. Перебивая друг друга, обращались к нему на ломаном немецком, явно чувствуя облегчение от того, что на сегодня официальная часть закончена. Сразу возникло множество вопросов и желание дать друг другу полезные советы, исчезла та скованность, которая мешала утром, перед началом заседания.
Ему хотелось как можно скорее поблагодарить переводчицу за успешное начало переговоров, сказать ей, как он рад, что она и дальше будет помогать, работе комиссии. Но он напрасно оглядывал длинный конференц-зал, очевидно, она незаметно удалилась, как только председательствующий закрыл заседание. Школьная тетрадь и серебряная шариковая ручка исчезли, так же как и их владелица.
Он вспомнил, что сразу же, как пришла, еще до начала переговоров, она между прочим сказала, что позвонит ему или оставит в гостинице записку, но он тогда не обратил на это внимания и ни о чем не спросил. Он не предполагал, да и не мог предполагать, что она готова посвятить ему и часть своего свободного времени.
Они шли вместе по широкой улице, но на таком расстоянии, что если один из них уступал дорогу встречному пешеходу, то другой уже с трудом отыскивал его в густом потоке людей.
Разноцветные неоновые огни искрились на фоне вечернего неба.
— Положение казалось уже критическим, но тут появились вы, — улыбаясь, сказал Бендл и красочно обрисовал, какое у всех было настроение перед ее приходом.
— Не может быть… — Она сделала вид, что удивлена. — Конечно, я опоздала.
— Вы появились в тот самый момент, когда больше всего были нужны, — старался польстить ей Бендл. — И были просто восхитительны!
Она рассказывала ему о себе: как изучала чешский язык в Карловом университете, в каком районе жила в Праге, в какие библиотеки, театры, танцевальные залы ходила. Иногда она просто изумляла его неожиданными вопросами о каких-то незначительных подробностях, вроде того, как сейчас выглядит Мальтезианская площадь и не бывал ли он последнее время в кабачке «У Шутеров». И все это как бы мимоходом, среди густой толпы, которая поминутно то уносила ее, то возвращала обратно.
Он и не заметил, как они очутились перед театром.
Вход окутывала пелена света, фонари утопали в жемчужной мгле сумерек. Одна за другой подъезжали машины, со всех сторон спешили зрители, боясь опоздать к началу спектакля, а театр радушно раскрывал свои двери.
Опера была веселая, местами просто озорная, с полусказочным сюжетом. Актеры в национальных костюмах исполняли неизменный чардаш. Картина следовала за картиной, декорации менялись на глазах у зрителей, и все шло ритмично, согласованно, рождая душевное спокойствие, как в приятном сне.
В зале не было ни одного свободного места, а прямо посреди действия иногда раздавались аплодисменты и взрывы смеха.
В антракте все прогуливались в просторном фойе, большая часть публики была в вечерних туалетах: у мужчин белые воротнички и неизменные черные бабочки, у женщин нарядные прически, словно в этот вечер они, как всегда, были в парадном виде и в наилучшем настроении.
Только его спутница в своем будничном, чуть ли не школьном платьице, с наспех причесанными короткими волосами выглядела на этом фоне несколько бедно и скромно.
Он осторожно рассматривал ее. Она казалась спокойной, уверенной в себе, ему нравился гордый выпуклый лоб, живые блестящие глаза, правильные тонкие черты небольшого лица. Восхищала манера держаться — как подобает искушенному гиду, иногда, правда, чересчур профессионально сдержанная, но, к счастью, поминутно приходившая в противоречие с молодой пылкостью.
Он старался быть внимательным, давал понять, как рад, что она рядом с ним. Повел ее в буфет, предложил выпить чашечку кофе, они сели за низкий столик и, оказавшись друг против друга, невольно оба заулыбались.
Нащупав в кармане сложенный листок, он рассеянно повертел его и наконец припомнил:
— Вы подписались весьма загадочно… Что означает это ваше «А.»?
Она сразу догадалась, о чем речь, лукаво усмехнулась и, как бы извиняясь, ответила:
— Это я по привычке… Меня зовут А́нико.
— Странное имя! По-чешски, наверное, Анна? Или Анежка… Или Андела?
— Да нет, — засмеялась она. — Наверно, скорее всего Анна. Но Анико — это просто Анико…
Поделиться книгой: