Помоги проекту - поделись книгой:
— По этим делам я не специалист. Я — по нервным.
О таких болезнях в селе не слыхали. Золотуха, горячка — это другое дело. Чтобы их излечить, не нужно было и к врачу обращаться. Эти болезни прекрасно лечила своя же, водненская шептуха — бабка Секлета.
Был июль, и охотиться еще не разрешалось, но Лука Тихонович приехал в Водное. Если даже не подстрелит ни одной утки, то получит огромное удовольствие от блуждания по озерам и болотам, по глухим камышам. Но уток было так много, искушение было так велико, что Лука Тихонович не удержался — метким выстрелом сбил сразу двух. Исидор кинулся в болото, притащил добычу.
В тот день охотник забрел в такую глушь, что только поздно вечером, когда уже взошла луна, возвратился к месту, где оставил лодку. Здесь он услышал жалобный вой Исидора.
Что-то стряслось.
Лука Тихонович пошел напрямик, пробираясь сквозь высокий камыш. На небольшой полянке остановился. Он увидел Исидора. В нескольких шагах от собаки что-то поблескивало под луной — то ли кочка, то ли пень. Подойдя ближе, Лука Тихонович содрогнулся. Из болота торчала голова девочки. На уровне плеч разметались руки. Над зажмуренными глазами выразительно чернели на белом, как мел, лице дуги бровей.
Близко подойти было опасно. Почва под ногами колыхалась. Но во что бы то ни стало надо спасти девочку, которая, видимо, потеряла сознание. Однако Лука Тихонович был совершенно беспомощен. Он растерянно озирался вокруг. Вдали чернел лес. Можно было бы проложить мостки, но голыми руками ведь дерево не срубишь.
Исидор вновь начал выть. Луна скрылась за тучами. Подул ветерок. Миллионами уст зашептал камыш. Лука Тихонович вспомнил про лодку. Он приволок ее через камыши и осоку, через кочки и лужи с зеленой грязью. Исидор скулил, следя за усилиями хозяина.
Лука Тихонович поставил лодку рядом с девочкой. Теперь, если трясина начнет засасывать лодку, из нее можно будет легко выпрыгнуть на твердую почву. Девочка была еще жива. Упираясь подошвами охотничьих сапог в днище лодки, Лука Тихонович изо всех сил потянул девочку за руки. Трясина глухо заурчала, как зверь. Она неохотно отдавала свою добычу.
Была глубокая ночь, когда Лука Тихонович втащил Лукию в лодку. Она лежала неподвижно, вся залепленная грязью. Но сердце билось. Дважды она открывала глаза, хоть ни единый звук не сорвался с ее губ. Обессиленный, сгорбленный, рядом с девочкой сидел в лодке Лука Тихонович. Болотные огни прыгали с кочки на кочку. Они колыхались, как свечи, плавали над болотом, а Исидор тихо скулил и пугливо жался к хозяину.
ВСТРЕЧА
Лукия раскрыла глаза, удивленно осмотрела незнакомую обстановку. Она лежала в закутке на полу. За рядном, висевшим на веревке и разделявшим комнату, приглушенно разговаривали. Один из голосов был очень знакомым. Лукия напрягла память и сразу вспомнила незнакомого охотника с собакой, который спас ее от смерти.
Наезжая временами на неделю или две в село, Лука Тихонович всегда останавливался у лучшего во всем Водном рыбака Олифёра. Дед Олифёр Строкатый действительно был незаурядный рыболов. Никто на селе лучше его не мог ставить вентери на карасей и толстых ленивых линей, никто лучше его не мог поймать щуку на жерлицу или пудового сома на «квок».
Оба — и Лука Тихонович, и дед Олифёр — страстно любили природу, это было то общее, что близко сдружило врача с дедом-рыбаком.
Пожалуй, дедом не назовешь Олифёра Строкатого. То, что седина посеребрила виски и бороду, — пустяки, Зато глаза у него были молодые и ясные, как чистое озеро, живые и насмешливые, полные лазурного огня. Такие глаза бывают у пострела-мальчишки, готового в одно мгновение взобраться на самый высокий явор и вырвать воронье гнездо, хорошенько дернуть при случае девчонку за косы или забраться на чужой баштан за арбузами. Быстрые движения деда, его постоянная суетливость также мало напоминали о старости.
Деда Олифёра прозвали Царевичем. Это прозвище Строкатый получил давным-давно, когда он еще не был дедом, а только возвратился домой с турецко-русской войны. На груди его звенели двенадцать наград за храбрость. Односельчане ахнули:
— Крестов и медалей — как у царя!
Скептики возразили:
— Ну уж сказали! У царя куда больше, хотя он, правду говоря, на войне не бывает. А у Строкатого — как у царевича!
Так и пошло с тех пор — Царевич и Царевич. Крепко пристало это прозвище, как смола!
Была у Олифёра Строкатого жена Федора такая же суетливая, как и ее муж, маленькая, словно куропатка, сухая старушка. Был и сын двадцатилетий парень Лаврин, единственный из пяти сыновей и дочерей, оставшийся в живых. Остальных детей то скарлатина задушила, то оспа унесла. Один ребенок утонул в озере. А Лаврин, самый младший, выжил, окончил церковноприходскую школу, был умница и мастер на все руки — и косить, и молотить, даже сам тачал сапоги. Правда, косить и молотить приходилось больше по найму, так как своей земли было, как говорится, кот наплакал. А сапоги тачать доводилось лишь изредка, потому что в селе был хороший сапожник, к нему и носили юфтовые заготовки.
Рядно качнулось, к Лукии заглянул Лука Тихонович. Девочка сразу же узнала его. Она оперлась на локоть, улыбнулась. Лука Тихонович, увидев, что Лукия не спит, зашел за рядно, сел около нее на скамеечку.
— Э-ге-ге, мы уже смеемся? — громко сказал он. — Приятно видеть, приятно... Как же мы себя чувствуем?
Он взял Лукию за руку, нащупал пульс.
— Приятно. Теперь уже все в порядке. А есть не хочется?
Лукия проголодалась, как волк. Но что-то удерживало девочку от этого признания. И она спросила:
— Скажите, где я?
Лука Тихонович улыбнулся:
— Законное любопытство. Сейчас скажу тебе твой новый адрес. Село Водное, семья Олифёра Семеновича Строкатого.
— Да что вы там разговариваете? — отозвался сам дед Олифёр. — Пожалуйте к завтраку!
Он отогнул рядно.
— А ну, девочка, вставай, если силенок хватит...
Вскоре Лукия сидела за столом и ела вареную картошку с огурцами. На ней была юбочка давно умершей дочери деда, рубаха с расшитыми рукавами. И юбка и рубаха ей были велики, рукава широки, но Лукия с нескрываемым удовольствием поглядывала на вышивку.
Против нее сидел дед Олифёр, печально качал головой:
— Вот дело-то какое, девонька. С того света, можно сказать, вытащил тебя Лука Тихонович.
Бабушка Федора стояла возле печки, украдкой вытирала слезы. В этой рубахе и юбке Лукия напоминала старухе ее покойную дочь.
— Да как же тебя хоть зовут? Откуда ты? — наконец спросила она.
Лукия поведала о своих злоключениях, про матушку Раису, отдельную кровать, про старую графиню. Когда она рассказывала о разбитой голубой вазе, о страшном чудовище во флигеле, все перестали есть и слушали, затаив дыхание. А когда Лукия закончила свою печальную повесть, Лука Тихонович стукнул ложкой по столу:
— В клетку бы такую графиню!
Он отодвинул свою скамейку, подпер голову кулаками, задумался.
— Все они... хороши! — пробормотал.
Старушка Федора уже не могла сдержать слез. Да и сам дед отвернулся к окну и нетвердым голосом произнес:
— Может, и правда... что говорит Лаврин: «Отольются им наши слезы...» Может, когда и придет такое время. Когда только?
Старик безнадежно махнул рукой.
Исидор, почуяв всеобщую грусть в доме, начал жалобно скулить. Лукия вспомнила, как приняла этого пса за волка. Вдруг все, что было, стало таким далеким, словно покрылось серой пеленой тумана. В открытое окно заглядывал цветущий подсолнечник, во дворе кудахтали куры, весело чирикали под стрехой воробьи.
Девочка встала из-за стола, глазами поискала икону, чтобы перекреститься. В углу блестел образ девы Марии. Солнечный зайчик играл на нем. Лукия вздрогнула, опустила руку. Она вспомнила, что, погибая в трясине, ни разу не обратилась с молитвой к богородице. А все же спасение пришло... Лука Тихонович... Наверное же, не богородица его послала — сам оказался в это время там... Еще вспомнила, как молилась деве Марии, чтобы предотвратить наказание... Милостивая богородица! Милостивая — к косматому чудовищу отправила...
— Может, свечку тебе дать? Засветишь перед образом, поблагодаришь матерь божью за спасение от смерти... Да у нас же где-то лампадка была.,.
Старушка бросилась к ящику стола искать, Метнулась к полочке. Заглянула даже в сундук. Лампадки нигде не было. Наконец она нашлась в подпечке. Федора даже об подол ударила руками:
— Ну, подумайте только, куда святую лампаду пристроил! Это Лаврин! Там у меня под печкой курица цыплят высиживает, так он ей в лампаде воду поставил!
Старушка, сама кудахча, как наседка, тщательно вымыла лампаду, налила масла, подвесила ее под иконой. Подала Лукии спички:
--- На, засвети. Сама засвети перед царицей небесной...
Лукия послушно взяла спички. А в воображении неотступно стоял мокрый черный таракан — далекое воспоминание, которое на долгие годы сохранила память. Матушка Раиса вытаскивает из святой лампадки таракана за усы, а с него каплями падает масло...
Кто-то за порогом громко заговорил. Старушка Федора сказала:
— Вот и Лаврин. Осоку ходил косить...
Скрипнула дверь, в проеме показался парень, и точно окаменел на пороге. Он увидел Лукию. А девочку точно вихрь подхватил. Она всплеснула руками, крикнула что-то невнятное, бросилась вперед, но тут же остановилась, как вкопанная. Мгновенно вспомнился широкий двор, гайдук Сашка, спущенные с цепи собаки, сероглазый парень у ограды, с пальцев которого стекает кровь.
Сейчас этот парень стоял перед Лукией, не сводя с нее глаз. На его лице отразились и радость, и удивление... Затем он растерянно посмотрел на отца с матерью, на Луку Тихоновича, наконец сказал:
— Это она меня спасла от графских собак...
Его голос задрожал, глаза взволнованно заблестели.
— Помнишь меня? — спросил Лукию.
Девочка молча кивнула головой. Она не могла говорить. Она сама не знала, почему ее так потрясла эта неожиданная встреча, почему слезы, такие радостные слезы, подступают к горлу.
НОВАЯ СЕМЬЯ
Лука Тихонович хотел взять с собой Лукию в город, но вся семья деда Олифёра Семеновича запротестовала.
— Раз у девочки нет ни отца, ни матери, мы их ей заменим, — сказала старушка Федора.
— Да какие могут быть разговоры? — даже рассердился Лаврин. — Никому я не отдам Лукию. Даже вам, Лука Тихонович. Разве что она сама этого захочет...
Но Лукия никуда не пожелала ехать. Город в ее воспоминаниях переплетался с приютом, отдельной кроватью. Воспоминания эти были тяжелые, отвратительные.
Лука Тихонович распрощался, сел в шарабан.
— Ну, бывайте здоровы, — помахал он шляпой «здравствуй-прощай» из желтой мочалы. — Осенью еще раз наведаюсь!
Исидор сидел у ног хозяина и лаял. Кони тронулись. Когда шарабан свернул за угол, Лукия вдруг побежала за ним вдогонку. Девочка вспомнила, что ни разу не поблагодарила Луку Тихоновича за вызволение из трясины. Кровь прилила к щекам девочки. Испытывая непреодолимый стыд, она догнала шарабан. Остановились кони. Лукия протянула Луке Тихоновичу смуглую девичью руку, запыхавшись от бега, произнесла:
— Простите меня... И спасибо вам за то, что вытащили меня из трясины... Может, когда-нибудь и вы... Я вас тоже вытащу... Поверьте моему слову...
Она окончательно застыдилась, так как почувствовала, что сказала вовсе не то, что следовало бы.
Лука Тихонович весело засмеялся:
— Верю, верю. Только я вслепую не полезу в трясину!
Он приподнял шляпу, помахал ею над головой:
— Прощай, Лукия! Осенью привезу тебе потерянную фамилию...
Лукия действительно не знала своей фамилии. Матушку Раису фамилия шестилетней девочки не интересовала. Зачем она ей, если можно называть просто фараонкой? Так матушка Раиса называла и других воспитанниц, но к патластой черноокой Лукии это прозвище подходило больше, чем к кому бы то ни было, и вскоре заменило ей настоящую фамилию. В своей бухгалтерии матушка Раиса так и выводила карандашом:
«Лукия Фараонка — для оной куплено два аршина ситца на платье в лавке купца первой гильдии Арбузова».
Старую графиню тем более не интересовала фамилия девочки. Старухе было достаточно, что Лукия аккуратно растирала ей подагрические ноги и имела имя.
Но Лука Тихонович, когда в ходе беседы неожиданно выяснилось, что спасенная им девочка живет без фамилии, возмутился:
— Да как так можно?
По дороге в город он заехал в имение графа Скаржинского, сунул Петровичу серебряный рубль, узнал у него о прошлом Лукии, про ее родное село.
В декабре по снежному первопутку Лука Тихонович ехал с Исидором в Водное — он намерен был поохотиться на лисиц и зайцев. Но он умышленно сделал большой крюк и заехал в Ясиноватку, откуда родом была Лукия. Хотя прошло уже добрых семь лет, тем не менее жители села хорошо помнили, как граф Скаржинский с гайдуками забрали в мешок ребенка вдовы Явдохи Гопты. О вдове нет ни слуху ни духу. Как ушла на каторгу за убийство сторожа Якима возле общинных амбаров, так и пропала. С тех пор ничего о ней не слыхать. Оно известно, каторга — не снопы вязать; наверное, нет уже на свете вдовы. В доме ее давно уже живет колесник Омелько Гризодуб...
С грустными мыслями приехал в Водное Лука Тихонович. Лукия — дочь каторжницы. Как сказать об этом Олифёру Семеновичу, старухе Федоре? Да и Лукии ни к чему это знать...
В тот же вечер Лука Тихонович рассказал старикам о Лукии. Он побаивался, что в сердце старушки Федоры подсознательно закрадется предубеждение против девочки-приемыша. Опасался, что какую-то долю вины матери перенесут на дочь. Словно тяжкий груз свалился с его плеч, когда дед Олифёр сказал:
— Пускай бог ее простит. Должно быть, не по своей вине загубила душу человеческую. А Лукийке нашей говорить об этом не надо...
Слова «нашей Лукийке» приятно поразили Луку Тихоновича. В этой семье Лукия уже была «наша», своя, родная.
— Говорить никому не надо, —добавил через минуту Олифёр Семенович. — Пускай себе светит девочка, как огонек. Чтобы никакая сажа не осела у нее на сердце, чтобы никакие черные мысли ее не тревожили...
Но не прошло и двух дней, как Олифёр Семенович заметил, что у жены все из рук валится. Ложку возьмет — ложка падает, кочергу схватит— кочерга глухо стучит о желтый глинобитный пол.
— Э-э-э, Федора, — сказал дед Олифёр, — а что бы было, если бы ты живую щуку за хвост взяла? Удержала бы?
— Может, удержала бы, Олифёр.
— Куда там, Федора, ты сегодня ложку не удержишь. Все у тебя из рук ускользает, как вьюн.
— Кто-то спешит к нам, Олифёр.
Однако Олифёр Семенович был убежден: тут что-то другой- Что-то случилось. Федора никак не умеет скрывать свою досаду и волнения. Ее зеленый повойник с двумя маленькими рожками сбился на бок, из-под него выбился клок седых волос. Ее черный фартук мелькает то у печи, то возле посудного шкафчика, то, глядишь, уже во дворе около кучи сухого камыша.
В конце концов старушка Федора призналась своему мужу. Не удержалась она и разволновала Лукию, рассказав все о матери.
Олифёр Семенович потупил глаза. Исчезла в них живость, исчезли насмешливые огоньки.
— Нехорошо ты поступила, Федора, — тихо сказал он, — Растревожила сироту...
Старушка Федора быстро захлопала ресницами, всхлипнула. Но в это время раскрасневшаяся с мороза вошла Лукия. Поставила у дверей лопату (очищала навес от снега), запрыгала на одной ноге, обогревая дыханием замерзшие пальцы.
Поделиться книгой: