Помоги проекту - поделись книгой:
Лукия — меньшая из девочек. Она идет в первой паре с двенадцатилетней Санькой, которая сегодня дежурит. Девочкам хорошо знакома эта дорога — от приюта до церкви. Лукия успела запомнить на ней все до мельчайших подробностей. Она знает каждую доску деревянного тротуара, каждый забор. И тем не менее наиболее счастливые минуты для девочки — это короткое путешествие в церковь. Воспоминаниями о виденном на улице можно жить целую неделю. Много дней можно вспоминать лакомства в ящике лоточника, большой красно-синий мяч в сетке, который несла девочка, гулявшая с бабушкой.
Вот и церковь. Матушка Раиса, с черными, сердитыми усами на верхней губе и с огромной, как луковица, волосатой бородавкой на подбородке, останавливается на ступеньках, внимательно осматривает воспитанниц, которые проходят мимо нее. Она стоит в черной одежде, перебирая четки, временами быстро, точно коршун, бросается к какой-нибудь девочке, одергивает на ней юбочку или шипит:
— Нос вытри, негодница! В храм божий вступаешь!..
Высокие своды церкви встречают маленькую Лукию приятной прохладой. Людей еще мало. Пономарь зажигает свечи, из темных углов неожиданно выступают лики святых в обрамлении желтых, как луна, венцов.
Девочки проходят вперед, останавливаются против алтаря. Лукия узнает знакомое лицо девы Марии. Седобородые апостолы расположились рядом. Строго смотрит с иконы Христос в терновом венке. Это не тот боженька, который похож на мясника с топором. И не тот, что с бородой. Это совсем-совсем иной. Это какой-то третий боженька. Его мучили, а затем распяли на кресте...
Лукия водит по стенам черными глазенками. Она хочет найти распятого... Вот он... Бедный, бедный боженька...
Девочка хмурит брони, в глазах поблескивают слезы. Вдруг маленькое сердечко наполняется гневом, губы шепчут:
— Так тебе, глупому, и надо! Почему не убежал?.. Почему кнута не взял? Кнутом бы их бить, бить, бить... Чтобы не приколачивали гвоздями к кресту...
Хор перебивает мысли Лукии. Он то затихает, то торжественно гремит, как молодой весенний гром. Девочка вся дрожит от неизведанного волнующего чувства. Где она?
Песня! Лукия как бы снова видит трепещущий огонек коптилки, дрожащие тени на стенах и слышит грустный голос матери. Мать поет, а Лукия ей подпевает, качая в такт головой. Девочка припоминает слова и начинает потихоньку мурлыкать:
Что-то больно впивается ей в ухо. Ногти! Матушка Раиса наклоняется к «злоумышленнице». Лукия видит совсем близко два сердитых глаза, которые переливаются красными искорками, губу с усами и большущую, похожую на паука бородавку.
— Поешь, фараонка! Так молишься, негодница!
Из алтаря выходит священник в красной ризе, расшитой серебристыми узорами. Он машет кадильницей, что-то громко возглашает. Все опускаются на колени. Лукия тоже становится на колени. Снова гремит хор. Но девочка уже не поет.
Домой дорога уже не такая радостная, как в церковь. Длинная служба утомила девочек, они проголодались и с грустью подумывают о том, что сегодня опять какой-нибудь пост...
Лукия идет, безразлично и устало посматривая вокруг. Она надышалась в церкви ладаном, и теперь ей кажется, что запах его стоит и здесь, на улице.
— Что это ты за песню напевала в церкви? — дергает ее за руку Санька. — Ну и комедия. Я чуть не прыснула со смеху. А ну, запой ее еще разок.
Лукия пугливо озирается на матушку Раису. Но тут девочка видит, как двое солдат с винтовками вывели из переулка женщину. Она, должно быть, плачет, потому что закрыла лицо платком. На ней обыкновенная крестьянская одежда, во всей ее фигуре что-то знакомое-знакомое, родное.
Лукия вся затрепетала. Воспоминания о матери мгновенно сжали ей сердце с несвойственной детям болью. Девочка остановилась. Она была почти уверена, что видит свою мать... Хотела закричать, заплакать, но матушка Раиса что-то крикнула. Санька дернула за руку, и Лукия невольно пошла дальше... Оглянувшись, она увидела спину женщины в деревенской одежде уже далеко, в конце улицы...
САНЬКА
Это был страшный для приюта день. В воскресенье дети-сироты, как всегда, пошли в церковь. Саньке еще с утра было не по себе, болела голова и подташнивало. В церкви ей стало совсем плохо. Она попросила у матушки Раисы разрешения выйти. Но нельзя было и думать о таком разрешении. Ходить по церкви во время службы? Разве может матушка Раиса такое разрешить. Что скажут о ней люди? Как воспримет это графиня, когда ей донесут? Не скажет ли, что воспитательница распустила девочек-сирот?
Санька не выдержала. У нее совсем закружилась голова, стошнило от ладана. Девочка потеряла сознание.
Матушка Раиса решила, что Санька прикидывалась, что обморок у нее был притворный. Когда воспитанницы вернулись из церкви, «злоумышленницу» подвели к картине страшного суда. В аду ярко пылал вечный огонь, и седобородый бог Саваоф вместе с розовощекими архангелами самодовольно наблюдал с тучи, как грешники кипят в котлах.
К картине был придвинут стул, по знаку матушки Раисы Санька взобралась на него.
— Целуй бороду господа-бога нашего трижды по сорок раз! — прозвучал приказ. — Трижды по сорок — в память святой троицы, единосущей. Целуй, негодница.
Девочка начала целовать. Слезы текли у нее по лицу. Она давно уже вылизала всю пыль, всю грязь с седой бороды бога, а матушка Раиса, перебирая четки, не досчитала еще до восьмидесяти.
В дверях комнаты толпились девочки, со страхом наблюдая за наказанной подругой и грозной матушкой.
Примерно на сотом поцелуе стряслось что-то необычайное. Глаза Саньки загорелись гневом, она отвернулась от божьей бороды, сквозь слезы воскликнула:
— Не буду больше целовать! Не хочу!
Соскочив со стула, Санька вытерла рукавом заплаканные глаза, бросила исподлобья взгляд на свою мучительницу.
Матушка Раиса, оцепенев, поводила выпученными глазами то на картину страшного суда, то на свою воспитанницу. Подобного бунта воспитательнице еще никогда на своем веку не доводилось наблюдать.
Но в ту же минуту сама Санька, видимо, до смерти испугалась своего поступка. Она заревела на весь приют, и девочки в дверях комнаты дружно ответили ей таким же плачем.
Когда миновал первый приступ оцепенения и небесный гром не поразил «грешницу», которая отказалась целовать божью бороду, когда матушка увидела, что грешница не провалилась тут же сквозь доски пола в ад, она схватилась за свои массивные четки. Лицо у нее побелело от гнева, губы задрожали. Четки свистнули в воздухе и хрястнули Саньку по голове. Санька присела, схватилась обеими руками за лицо и дико, безумно крикнула — у нее был выбит глаз.
Саньку отправили в больницу, но дело это графиня Скаржинская замяла. Во-первых, разве могла она допустить, чтобы газеты начали писать о подобном случае в приюте, патронессой которого она является? Ведь это набрасывает тень на имя самой графини. Во-вторых, узнав, что здесь имело место преступное проявление неуважения со стороны воспитанницы к особе самого господа бога, графиня со страхом перекрестилась и произнесла:
— Ну, тогда поделом ей, богоотступнице. Вашей рукой, матушка Раиса, водил сам святой. Но чтобы это было в последний раз! А девочку больше в приют не принимайте!
ПЕРЬЯ
Двадцать девочек сидят в маленькой комнатенке вокруг огромной корзины. Около каждой девочки куча перьев, и тонкие детские пальцы ощипывают перо за пером. Корзина быстро наполняется пушистым теплым пером.
Сегодня в приюте приостановлена всякая другая работа — и стирка, и вышивание. Приближался «день ангела» графини Скаржинской, и матушка Раиса усадила всех девочек-воспитанниц щипать перо для перин. Так уж повелось, ежегодно в день своих именин графиня получала в подарок от «благодарных детей-сирот» из приюта две мягкие перины.
Матушка Раиса, бывшая приживалка Скаржинской, хорошо знала вкусы и нрав своей барыни. Старая графиня иначе спать не ложилась, как на двух пуховиках, уложенных один на другой.
У Лукии онемели ноги, заболела спина. В комнате душно. Девочка тоскливо поглядывает на окно: распахнуть бы, но увидит матушка Раиса — не простит. Она то и дело заходит к девочкам, садится на стул и, перебирая четки, говорит:
— Смотрите, негодницы, не опозорьте меня! Не зевайте! Ты, фараонка, чего чешешься?!
Иногда костлявый кулак матушки Раисы тяжело опускаемся на голову какой-нибудь воспитанницы, которая, как ей кажется, слишком медленно ощипывает перо.
Шесть лет прошло с тех пор, как Лукию отдали в приют. Трудно теперь узнать в этой двенадцатилетней черноглазой красавице бывшую чумазую и растрепанную замарашку. Долгие посты, повторявшиеся из года в год, дали о себе знать. У девочки бледное, без кровинки, матовое лицо и худые плечики. И эту ее бледность еще более выразительно подчеркивают черные как смоль кудри, большие темные глаза и дуги черных бровей.
Много перемен произошло за это время в приюте. Многие подросли, некоторые ушли на работу, став портнихами, иные пошли в монастырь. Их места немедленно занимали другие.
За шесть лет изменилась и картина страшного суда. Она выцвела, на щеках архангелов побледнел румянец, словно они сами начали поститься вместе с воспитанницами. Наибольшие перемены познала за эти годы седая борода бога. В центре бороды ярко обозначилось серое пятно — это именно то место, к которому тысячи раз прикладывались своими губами многочисленные «негодницы».
Одна лишь матушка Раиса, кажется, осталась неизменной. Она и сейчас такая, какою ее помнит Лукия шесть лет тому назад. Те же черные сердитые усы на верхней губе, та же коричневая бородавка с пучком волос на подбородке, те же четки, те же черный платок и черное платье, напоминающее монашескую рясу.
Теперь Лукия хорошо знает святых. Георгия-победоносца, одолевшего змея, Илью-пророка, разъезжающего по небу в огненной колеснице и разбрасывающего молнии и громы. Это — самые главные. А ведь есть еще второстепенные и третьестепенные — всякие Иоанны-великомученики, Серафимы Саровские, Тихоны-молчальники...
В длинные зимние вечера матушка Раиса приходила к девочкам в спальню. Тогда, бывало, далеко за полночь она рассказывала им о жизни и страданиях Варвары-великомученицы, про святого Симеона, который долгие годы прожил на столпе, про Иоанна, который на всю жизнь закопал себя по пояс в землю...
Девочки слушали эти рассказы, затаив дыхание, боясь шелохнуться.
— Матушка Раиса, — спрашивала пораженная, подавленная всем услышанным Лукия, — зачем же они сами себя так мучили?
Матушка Раиса клала на голову девочки свою костлявую руку и, поглаживая волосы, продолжала:
— Они истязали свое тело здесь, на грешной земле, чтобы после смерти там, на небе, попасть в рай... А ты вот поститься не любишь... Нет, девочка, не легко заработать царство небесное, не легко... Скорее всего нам доведется кипеть в котлах, в геенне огненной, в смоле кипящей...
— Матушка Раиса, — срывалось с дрожащих, как лепестки, уст Лукии, — и я там кипеть буду? И я, матушка Раиса?
Что-то непонятное поблескивало в карих глазах воспитательницы — то ли сдерживаемая усмешка, то ли радость, вызванная тем, что в голосе девочки дрожит нескрываемый страх.
— Не будешь бога забывать — и он тебя не забудет...
— Матушка Раиса, а откуда вы все это знаете?
— Из книг, девочка. Из книжек, в которых описано житие каждого мученика, каждого святого...
— А я могу читать эти книжки?
— А почему же нет? Хоть и слабовато, а грамоту все же знаешь. Завтра я тебе дам такую книжку, но читать ее будешь лишь по праздникам — работать надо, а не читать.
Обещание свое матушка Раиса исполнила. Она дала Лукии не одну, а несколько замусоленных, растрепанных книжек. Тут были и «Житие святой мученицы Серафимы», и «Святой Симеон-столпник».
Был воскресный день. Вернувшись из церкви, Лукия взялась за книжки. Начала с «Жития Серафимы», потому что в этой книжке было много рисунков. Читала по складам и вначале не все понимала. Пока прочтет какое-нибудь длинное слово — забудет два предыдущих. Но читать не бросала, с каждой страницей все больше углублялась в книжку. Какой-то священник или игумен, сочинявший «жития», придумал для Серафимы адские муки. Знал игумен, что проверить его писания невозможно, что Серафимы такой никогда и не было на свете.
Затем Лукия прочла книжку о Симеоне-столпнике, в которой церковные «историки» придумали для него еще большие страдания. Эти писания глубоко ранили детское сердце. Девочка стала тихой, задумчивой. Все ее существо как бы окутала незримая пелена грусти. Сквозь эту пелену все реже прорывались веселое детское слово, улыбка, шалости... В церкви Лукия опускалась на колени и старалась стоять так долго-долго, пока от усталости не начинало дрожать все тело и болеть спина. Нет, никогда-никогда не будет она походить на Серафиму — вот чуточку заболели колени, а она уже подымается на ноги. Нет, она большая грешница, она страшится мук... Но ведь вечный огонь и кипящая смола еще страшнее. Не зная, как быть, Лукия шепотом повторяла перед образом Марии:
— Святая богородица, радуйся на небеси, на земле и под землей.
Это была излюбленная молитва Лукии — в ней все ясно, все просто и коротко. Лукия хорошо помнит, как крепко ей досталось четками от матушки Раисы, когда, разучивая молитву «Отче наш», она вместо «хлеб наш насущный» сказала «хлеб наш покушал». До чего же больно стегают эти четки!
Была у Лукии еще одна любимая молитва, которую она как-то услышала в церкви от старой убогой старушки. Старушка стояла, опираясь на палку, и все время шамкала:
— Суси святый, матерь бога, аминь... Суси святый, матерь бога, аминь...
Но что все эти молитвы! Вот если бы и вправду стать мученицей Серафимой или святым Симеоном-столпииком, жить на столпе. Сбегутся люди. Станут спрашивать: «Что с ней?». Мальчишки будут камушки швырять, насмехаться, а из церкви выйдет священник и скажет:
— Не трогайте ее, это Лукия-столпница. Она будет жить на столпе, пока столп не сгниет под нею...
А может быть, лучше поступить так, как святой Иоанн: зарыть себя но пояс в землю? Девочки прибегут позвать ее играть в кошки-мышки, а Лукия им ответит:
— Разве не видите, что я сама себя в землю закопала?
— Ты что это, с ума сошла? — испугается Оленька. Да так ее за нос хватит, что даже слезы выступят.
— Ну-гляди же, — погрозит ей Лукия, — вот стану святой! Вырву тебе тогда твои космы!
«А кто же меня тогда кормить будет? — думает девочка. — Может, матушка Раиса? Как бы не так! Она кусочка хлеба не принесет, скажет: «Ты лентяйка, фараонка, из земли торчишь, ничего не делаешь, а я тебе должна еду носить!»»
Вздохнув, Лукия признается, что, наверно, матушка Раиса действительно имеет основание так сказать...
За окном расцветает весна. Во дворе приюта стоит черешня в цвету. Пригретые теплом весеннего солнца, гудят пчелы. С далеких неведомых полей, из лиловых лесов во двор приюта залетает шаловливый ветерок. А девочки сидят в душной комнате. С каждой минутой в корзине вырастает куча мягкого пера. Двадцать пар детских рук работают быстро, сноровисто. Поспеть бы ко «дню ангела» старой графини, ей надо приготовить в подарок две мягкие теплые перины.
Ой, до чего же ноет спина. А ноги совсем занемели — подняться бы, вскочить на подоконник, распахнуть окно. Выбежать во двор, стать под цветущую черешню, прищуриться и слушать тонкое жужжание пчел.
Лукия не в силах совладать с собою. Она бросила быстрый взгляд на дверь — матушки Раисы нет» Девочка вскочила, кинулась к окну, мигом поднялась на подоконник и открыла форточку. В лицо ударил теплый игривый ветерок...
Матушка Раиса не позволяла окна открывать — надо на перо смотреть, а не во двор глядеть. Знает она своих воспитанниц: влетит пчела, тогда все, забыв о работе, только на нее и будут смотреть. Но открытой форточки матушка Раиса даже не заметит. Мгновение — и Лукия уже сидит в кругу своих подруг.
Но тут произошло совершенно непредвиденное. Вдруг куча нащипанных перьев вихрем поднялась из корзины, разлетелась по всей комнате. Девочки ахнули. Глядели испуганными глазами на дверь — что-то теперь будет?
Матушка Раиса словно почувствовала, что произошла какая-то неприятность, и быстро вошла в комнату. Перья еще кружились под потолком, медленно оседая на пол, на карнизы, на печку...
— Кто открыл форточку? — едва сдерживая себя, спросила ледяным голосом матушка Раиса.
Девочки молчали.
— Кто открыл форточку? — повторила воспитательница. Ее губы дрожали. Даже волосатая бородавка на подбородке, как казалось Лукии, с каждым мгновением все больше увеличивалась и шевелилась, точно живой омерзительный паук.
— Ты открыла? — крикнула матушка Раиса. — Ты?
Костлявый кулак матушки обрушился на голову первой подвернувшейся ей под руку девочки.
Лукия вскочила с места.
— Не бейте! Это я! Я открыла! ,
Казалось, матушка Раиса даже остолбенела в первое мгновение.
— Ты? Святоша? Жития святых читаешь! Ах ты фараонка!..
Она медленно успокаивалась, привычно дергая пальцами четки. Но в зрачках не погасали зловещие зеленые огоньки, которых больше всего всегда боялась Лукия.
Матушка Раиса еще раз посмотрела на развеянные перья и почти шепотом процедила:
— Сегодня ляжешь спать на отдельную кровать.
У Лукии побелели и задрожали губы. Расширенными, круглыми от испуга глазами она смотрела на свою воспитательницу.
Поделиться книгой: