Помоги проекту - поделись книгой:
Глава первая
МАТЬ
Явдоха склонилась над дочерью, прислушиваясь к ее ровному дыханию. Впервые после болезни Горпинка заснула крепко и спокойно. При свете коптилки похудевшее с запавшими щеками личико девочки казалось посиневшим, мертвенным, но Явдоха была уверена, что теперь здоровье ребенка пойдет на поправку.
По степам, по низкому потолку метались пугливые тени, под печью сверчок завел свою вечернюю песню. Явдоха села и, не сводя глаз с мигающего огонька, задумалась. Думала она о Горлинке, которая, проснувшись, попросит есть. Как бы хорошо было дать больной девочке белый бублик, размоченный в теплом молоке. Но на столе, аккуратно завернутая в чистое полотенце, лежала лишь краюха черствого гречневого хлеба.
На ум пришла соседка Вивдя, которая накормила больного ребенка галушками. И как тогда ругал Вивдю фельдшер? «Загнала ребенка на тот свет! Да у него же после болезни кишечки тоненькие-тоненькие, как бумага, а ты ему галушки!»
Явдоха встала и прошлась из угла в угол. Ее Горпинка должна жить! Должна бегать и весело щебетать, радоваться солнышку и теплу. И Явдохе почему-то вспомнилось, что, возвращаясь в этот вечер домой, она видела возле монополки Якима, сторожа общинных амбаров с зерном. Он был вдребезги пьян и горланил какую-то песню...
Явдоха обратилась к рыжему Супруну Кочубею. Она надеялась, что Супрун смилостивится, даст взаймы хотя бы полмешка муки. Только у него одного во всем селе дом отапливается соломой, а не кизяком и на столе всегда лежат пышные буханки хлеба.
Старик Супрун встретил вдову улыбкой, отозвался приветным словом да еще старухе крикнул, чтобы та поставила на стол тарелку взвара. Но как только Кочубей упомянул про взвар, Явдоха поняла, что хлеба он ей ни фунта не даст. Женщина уже знала повадку мироеда — чем любезнее он, тем сильнее затягивает петлю на шее. От привета его толку, что от зимнего солнца: все равно морозом обжигает.
— Супрун Юхимович, — поклонилась, — не потчуйте взваром, мучицы распорядитесь насыпать...
Кочубей сощурил глаза, как если бы надкусил кислицу.
— Мучицы! Скажи на милость! Разве я тебе не давал?
— Давали, Супрун Юхимович, за это я у вас отработаю в косовицу, как договорились. Но больно уж зима затянулась, и ребенок у меня болен, сами знаете. Просфору и ту не из чего испечь.
— Выздоровеет твой ребенок. Не горюй, Явдоха. И хлеба тебе дам... с нового урожая.
С нового урожая? Как же ей, Явдохе, дожить до того нового урожая?
Но Кочубей лишь разглаживал пятерней рыжую, как огонь, бороду и разводил руками:
— И чего это ты все об одном и том же заладила? Присаживайся лучше к столу, взвару поешь.
Явдоху словно по сердцу ножом резанули — горькие слезы навернулись на глаза.
— Будь проклят со своим взваром! — воскликнула, задыхаясь. — У тебя и снегу посреди зимы не выпросишь, мироед!
Хлопнула дверью и побежала домой. И снова почему-то вспомнилось Явдохе, что видела тогда пьяного сторожа Якима.
Женщина стояла в углу около печи и прислушивалась. Было тихо-тихо, до того тихо, что даже грустно стало в доме. Сверчок и тот затих, только в коптилке шипел огонек. «На смерть шипит, — подумала Явдоха. — Умрет Горпинка».
Подумав так, сорвалась с места и бросилась к девочке. Горпинка дышала глубоко и ровно. Последняя краюха хлеба лежала на столе. Явдоха вспомнила, что сама еще ничего не ела с утра. Переломила краюху надвое и начала жевать, всматриваясь в стекло, точно видела за окном стража общинных амбаров — пьяного сторожа Якима.
«И чего это он вдруг напился сегодня? — подумала она. — Вот тебе и раз, совсем забыла. Ведь он крестины внука справляет».
Подошла к окну, посмотрела на сизый мартовский вечер, на первые звезды. Отложила недоеденный кусочек хлеба и подумала: а ведь Якима, когда он пьянствует, никто никогда не замещает, выходит, и сегодня амбары останутся без охраны.
П Р Е С Т У П Л Е Н И Е
В полночь, когда луна повисла над селом, Явдоха обулась, перекрестила спящую Горпинку, взяла мешок и коловорот, оставшийся после покойного мужа — столяра, и вышла из хаты. Было начало марта, днем солнце пригревало и на улицах поблескивала грязь, а ночами подмораживало и но тонкому льду, сковавшему лужи, скользила желтая луна.
Явдоха замкнула хату и постояла, прислушиваясь. В селе было тихо. Только где-го у околицы сонно лаяла собака. Женщина пошла. Под ногами ломался и похрустывал ледок. Громко колотилось сердце. .В доме Кочубея светилось. «Не спится, рыжему, видать воров боится». Свернула в переулок и еще раз подумала про Кочубея: «А ведь он таких, как я, боится...» И уже пошла смелее, не оглядываясь, как вначале, через каждый шаг, хотя сердце стучало точно бешеное.
Сама не заметила, как вышла на окраину. Навстречу из серого тумана выплыли два приземистых склада, в которых хранился запас зерна на случай недорода или какого-нибудь стихийного бедствия.
Явдоха остановилась, положила руку на сердце, вздохнула глубоко, во всю ширину легких. И тут ощутила в руке что-то тяжелое и холодное... Коловорот!
Повеял ветерок, порывисто обернувший вокруг ног подол юбки. Ударило запахом весенней пахоты, и женщина вспомнила, что тут же за амбарами начинается поле. Ветерок как бы разбудил Явдоху. Она обошла издали амбары и убедилась, что сегодня их действительно никто не охраняет.
Дальше все происходило, как во сне. Явдоха забралась под ближайший амбар. Легла на спину и приладила коловорот. Ввинчиваясь в дерево, коловорот заскрипел, но этого женщина не слышала. Будто сотня молоточков застучали в висках. Сцепив зубы, напрягая все силы, Явдоха сильнее и сильнее нажимала на коловорот...
Но что это? Когда толстая доска в полу амбара была просверлена насквозь, из дырки вместо зерна посыпалась пушистая мука. «Боже мой, боже, — встрепенулась от радости Явдоха. — Да ведь это и молоть не понадобится. Завтра же буханку испеку... Можно будет и бублики сделать...»
На мгновение в воображении женщины встают горячие, посыпанные маком, румяные бублики. Она торопливо подставляет мешок. Мука сыплется и сыплется, Явдоха ощущает ее волнующий запах, чувствует, как она оседает на губах, на ресницах, веках...
«Не иначе как крупчатка»,— радостно думает Явдоха. Она раскрывает рот и жадно припадает к отверстию. Пушистая, теплая мука сыплется на язык, забивает рот, гортань, но Явдоха глотает ее, как ни с чем не сравнимое лакомство. «Крупчатка, настоящая крупчатка... Не иначе как нулевка...»
Внезапно женщину бросает в жар. Жгучий стыд заливает лицо. «Горпинка! Может, она проснулась и, голодная, дожидается матери...»
Долго лежит Явдоха под амбаром. Спина одеревенела, затекли руки. Еще немного, и мешок наполнится. Хватит... Струйка муки продолжает сыпаться на землю. Нельзя допустить, чтобы зря пропадало такое добро! Женщина загребает рукой горсть холодной комковатой грязи и аккуратно заделывает ею отверстие.
До чего же тяжел мешок! Ломит спину! Явдоха даже не помнит, как она тащила свою ношу. Но вот уже наконец и дом. Хоть бы никто не заметил! Ночь глухая, село спит. Кто увидит?
До утра возится Явдоха, замешивая тесто, растапливая печь, а перед обедом отодвигает заслонку печи и на лопате начинает вынимать одну за другой душистые булки... Горпинка сидит на лавке и бьет в ладоши:
— Белый хлеб! Мама, белый хлеб!..
...Вдруг коловорот дернулся и провалился в пустоту. Явдоха вздрогнула и вернулась к действительности. Она лежала спиной на земле. Ледяной холод пронял ее всю. Вокруг темнота. В руках что-то холодное и тяжелое. Коловорот! Дрожащими руками потянула его на себя. В ту же минуту тонкая струйка зерна защекотала женщине лицо... Поняла, что отверстие просверлено. Стало страшно. Затаив дыхание, вслушивалась в тишину. Шуршала тоненькая струйка зерна...
Нащупала мешок, подставила к отверстию. Порою зерно переставало сыпаться. Тогда Явдоха ударяла кулаком по доске и жадно вновь слушала тихий шорох незримой в темноте сухой струйки. Иногда женщине казалось, что она слышит приближение чьих-то крадущихся шагов. Тогда замирало сердце и судорожно сжималось все тело: не Яким ли? Нет, вокруг ночная тишина. Кабы не этот лютый холод... Сил нет больше терпеть. И почему не захватила какую-нибудь ветошь для подстилки?
Зерно текло очень медленно. «Топором бы рубануть, — подумала Явдоха, — но в этой тесноте и размахнуться негде». Вдруг ей показалось, что начинает светать. На дороге появятся люди, заметят... Пора кончать. Зерна в мешке уже хватит на добрых три буханки. «Можно будет испечь просфору на приношение о здравии болящей Горпинки... Ой, нет, грех-то какой! Ведь просфора будет из краденой пшеницы!..»
Явдоха вылезла из-под амбара, держа, как драгоценнейший клад, мешочек с зерном. «Фунтов десять будет, — взвесила она в руке. — И то какое счастье...»
Внезапно она вскрикнула. Жутко прозвучал этот крик на тихой ночной окраине. Из рук выпал коловорот. Явдоха с ужасом смотрела на распростертое неподвижное тело. При тусклом свете луны она узнала Якима. Он лежал на спине, без шапки, раскинув руки и ноги. Ружье валялось около него. Яким был мертв.
ПРИГОВОР
Горпинка крепко спала. Явдоха накинула на дверь крючок, положила под стол мешок с зерном и, не снимая кофты, присела к ребенку. Женщину трясла лихорадка. Стучали зубы, то ее бросало в жар, то мороз пробегал по коже. Перед глазами вставал мертвый Яким. Я вдоху ужас охватывал от одной только мысли, что в то время, как она была под амбаром, в нескольких шагах от нее лежал мертвец. «Сам ли он умер с перепою, или... может, его убили...»
Мысли расплывались. А надо что-то вспомнить, что-то очень, очень важное...
В окошко пробивался серый рассвет. Горпинка шевельнулась на лежанке, сквозь сон позвала «мама!» и вновь крепко заснула.
Явдоха вспомнила — человек в высокой шапке... Когда вышла из переулка, встретила его и испуганно прижалась к ограде. К счастью, луна в это время скрылась, и человек, наверное, не узнал ее. Ну конечно же не узнал...
Но Явдоха ошиблась. Человек узнал ее. Это был Петро, сын сельского старшины Супруна Кочубея.
Найденный рядом с мертвецом коловорот много чего поведал следователю. У Якима было пробито темя. Самое важное теперь выяснить, кому принадлежит коловорот. Следователь нисколько не сомневался в том, что убийца Якима — вор, просверливший отверстие в амбаре.
Крестьяне в один голос заявляли, что такой коловорот был у покойного столяра Гопты. Они высказали мысль, что такой инструмент может, конечно, быть еще у кого-нибудь, но про это никому из них ничего не ведомо.
Свидетельские показания Петра Кочубея, который поздно ночью встретил вдову Гопты с мешком в руках, побудили следователя действовать быстро и решительно. На допросе Явдоха Гопта призналась, что коловорот принадлежит ей и что в ночь убийства сторожа Якима она действительно взяла из амбара зерно. Однако преступница упрямо отказывалась от того, что она ударила коловоротом сторожа по голове и убила его. Но все улики были против Явдохи. Никто не сомневался, что тяжкое преступление — дело ее рук. Прокурор представил суду это дело так. Воспользовавшись тем, что сторож амбаров Яким Коваль гулял на крестинах внука, вышеозначенная Явдоха Гопта, вдова, крестьянка, тридцати лет от роду, православная, просверлила коловоротом отверстие в амбаре и украла десять фунтов пшеницы. Когда преступница уже собиралась домой, к амбарам подошел Яким Коваль, направившийся туда прямо с гулянки. Сторож попытался задержать преступницу, но она ударила его коловоротом по голове. Коваль свалился замертво.
Защитник попытался взять под сомнение основной мотив обвинения: как, дескать, слабая женщина могла убить мужчину-сторожа, вооруженного ружьем? Но свидетели единогласно показали, что в тот вечер Яким Коваль был настолько пьян, что с ним мог справиться даже ребенок.
Среди присяжных заседателей были два купца, владелец типографии и директор местной гимназии. Они сразу насторожились, услышав свидетельские показания Супруна Кочубея, который рассказал суду, что в день убийства Явдоха Гопта бранила его мироедом. Вот как! Сегодня она называет Кочубея мироедом, а завтра будет требовать раздела земли...
Явдоха хорошо сознавала, в чем ее обвиняют. Вид огромного судебного зала, набитого народом, ошеломил ее. Просидев до суда семь месяцев в тюрьме, женщина была убеждена, что теперь уже ждать осталось недолго. Судьи скажут, что за украденное зерно Явдоха Гопта уже отсидела в тюрьме, а в убийстве она невиновна. И конечно же скоро отпустят ее в село, к маленькой Горпинке...
В ожидании такого справедливого приговора Явдоха провела на скамье подсудимых целых два дня спокойно и терпеливо. Женщине казалось лишь странным, что возле нее торчит солдат с ружьем. Ведь она никуда не собирается бежать!
Допрос свидетелей тянулся утомительно долго. Это даже наскучило Явдохе. Еще дольше говорили два барина.
Один из них все пугал ее каторжной работой, а другой, маленький, в очках, попрекал за темноту и необразованность и говорил, что судить такую, дескать, не за что...
Присяжные совещались недолго. Через час они вышли из комнаты и подали секретарю суда приговор. Суд присяжных признал Явдоху Гопту, вдову, тридцати лет от роду, православного вероисповедания, виновной в краже зерна из общественного амбара и в убийстве сторожа вышеуказанных амбаров Якима Коваля, а ее преступление — доказанным.. Явдоха Гопта была осуждена на десять лет каторжной тюрьмы.
ОХОТНИКИ
Молодой граф Владимир Романович Скаржинский возвращался с неудачной охоты. Усталые кони опустили головы, изнуренные собаки повизгивали и еле плелись. Несколько поодаль от графа молча ехали конюх Петрович и розовощекий гайдук Сашка.
Трое всадников приблизились к селу. Граф хлестнул своего серого в яблоках жеребца и рысью выскочил на деревенскую площадь. Двое спутников поспешили за графом.
Небольшая площадь была запружена людьми. Все они шумно переговаривались, бранились, спорили. Слышен был громкий плач девочки.
Графский жеребец врезался в толпу. Люди расступились. Шум начал утихать.
— Что тут у вас? — крикнул граф, поворачиваясь в скрипучем седле и стараясь понять, чем так взбудоражен народ.
Кое-кто из крестьян снял фуражку. Все опять загалдели, оглушили графа криком. Ничего невозможно было разобрать в общем шуме толпы.
— Молчать! — крикнул граф. — Пускай кто-нибудь один говорит.
Тогда из толпы протиснулся вперед кряжистый человек с рыжей бородой. Сняв новый с лакированным козырьком картуз, рыжебородый сказал:
— Сход у нас, пан. Не знаем, что с ребенком делать...
— Какой ребенок? Толком говори.
— Извините, пан, вот он, этот ребенок...
Человек пропустил вперед женщину, которая держала за руку черноглазую девочку. Ей, наверное, не было еще и шести лет. Увидев незнакомого пана на коне, девочка испуганно зарылась лицом в подол набойчатой холщовой юбки своей спутницы и громко зарыдала.
— Да хватит уж тебе! — цыкнула бабка.
— Это она и есть — Горпинка, дочь вдовы Явдохи Гопты, — пояснил рыжебородый. — Такое дело вышло, что мать ее, Явдоху Гопту, значит, на каторжные работы засудили... Ну, а девочку мы отдали тут одной женщине. А теперь эта женщина взяла да и привела ребенка на сходку. «Не хочу, дескать, ее больше воспитывать, и все»... И никто теперь не хочет взять девочку к себе, хоть на улице, ей помирать. Оно, известно, в каждой семье своих ртов полно.
Граф оглянулся на своих спутников, посмотрел на притороченный к седлу Петровича пустой мешок. Улыбка змейкой скользнула по тонким губам графа. «Д-да, это будет оригинально... забавно...»
— На каторгу засудили, говоришь? — переспросил у рыжего.
— На десять лет, пан.
Граф тихо присвистнул.
— Это да, десять лет... Должно быть, уж не вернется...
И озорная, злая усмешка вновь зазмеилась у него на губах.
— Петрович, надо взять с собой, — кивнул он в сторону девочки. К графу возвращалось потерянное на неудачной охоте веселое настроение.
Петрович слез с коня. Это был немолодых лет человек, бритый, но с длинными пушистыми усищами. Он служил старшим конюхом в имении графа и вместе с гайдуками всегда сопровождал молодого Скаржинского в его выездах на охоту.
— Нет, нет, не так, Петрович, — остановил его граф, — Мы возьмем это создание в мешок.
Женщина, которая держала девочку, заголосила, но Петрович прикрикнул на нее, она стихла, послушно отрывая от своей юбки ребенка.
Девочка громко заплакала, стала биться в мощных руках. На подмогу Петровичу соскочил с коня гайдук Сашка. Плач стал заглушенным — девочка уже была в мешке.
— Не очень-то завязывайте, — усмехнулся граф, — задохнется!
— Позвольте же вас спросить, кто такие будете? — обратился из толпы рыжебородый человек.
Сашка сдвинул на затылок картуз с желтым верхом и горделиво кинул:
— Графа Владимира Романовича Скаржинского Не знаете? Эх, вы... мужичье!
Вскоре трое всадников с девочкой исчезли в густой туче дорожной пыли.
ГРАФСКИЙ ТРОФЕЙ
Быстро, вечерело. Пошел дождь. Всадники пришпорили коней. Вдали замерцал свет. Скоро конские подковы зацокали по асфальтированной дорожке. Из-за темного парка вынырнул графский двухэтажный дом. В лужах, на мокром асфальте задрожали желтые огни, расплываясь жирными маслянистыми пятнами.
Поделиться книгой: