Тварь размером с колесо обозрения

Рома заглянул в больницу разок, помог мне с переездом в другую палату. Иногда звонил. Не так чтобы часто. Но у него жена, поэтому я не обижался. И это его: до-о-о, оно не изменилось. Дима с Аней приходили в гости. Дима иногда звонил, интересовался. Но, во‑первых, к тому времени он уже уволился с предприятия, а во‑вторых, мы не так уж долго были с ним знакомы по сравнению с остальными. Он пришел на предприятие позже других. На какое-то время я оказался в человеческом вакууме. Поначалу, конечно, злился, потом — перестал. Яна была рядом. Дети в больницу не приходили, но это я им не велел: в отделении опухолей головы и шеи можно увидеть очень неприятные картины. Мужчина без носа. Старушка без куска верхней челюсти. Тонкая и худая как смерть девушка с выпученными глазами. Не стоит им на это смотреть. Мы общались по скайпу. У меня в больнице был планшет, а домой мы купили недорогую веб-камеру. Майя любила показывать мне в эту камеру свои рисунки. Это были чудовищно прекрасные каракули четырехлетнего ребенка. Влад стеснялся и бормотал, отводя глаза: выздоравливай, пап. Мама рассказывала, как правильно питаться. Овощи обязательно. Побольше овощей. И конечно, все они рассказывали о случаях выздоровления безнадежно больных; мама встречала множество подобных случаев по телевизору.

Интересно, что чаще всех из моего отдела мне звонил парень, с которым (когда я был здоров) мы общались меньше всего, Виталик. Мы были коллегами, но не более того. Здоровались, перешучивались; не находилось общих тем. Впрочем, как-то он признался мне, что хотел быть писателем; помню, меня это удивило. Он обещал дать мне почитать свои рассказы, но так и не дал. Когда я заболел, Виталик звонил мне по крайней мере пару раз в неделю. Звонил и Яне: интересовался моим самочувствием. Собирал на предприятии деньги на мое лечение. Он плохо меня знал; может, поэтому ему было легче помогать.

Когда мы уже собрались выйти из катакомб, мы вдруг поняли, что заблудились. Не сказать, чтоб совсем безвыходно: просто после очередной фотосессии в живописной части штолен никто из нас не смог вспомнить, в какую сторону надо повернуть, чтоб вернуться к выходу. В одном из фонариков почти сели батарейки, а Крупковский, как оказалось, взял запасные неподходящего размера. Я подумал: что, если мы останемся без света? Сумеем ли мы отсюда выбраться?

Все наши разговоры сразу прекратились. Никто не шутил, не смеялся. Мы пошли наугад. Казалось, тьма сгущается. Я вдруг вспомнил черного человека, которого боялся в детстве: Фантомаса из подвала. Жуткая безобразная тень. Мне показалось, что я слышу сзади чьи-то шаги. Конечно, это ерунда: скорее всего, это было эхо наших собственных шагов. Но я пошел быстрее. Все остальные тоже ускорились. Не знаю, я не спрашивал у них потом: может, они тоже слышали чьи-то шаги? Какая-то тварь преследовала нас. Конечно, это ерунда, говорил я себе. Здесь никого нет. Я взял Влада за руку; он не протестовал. Штольня все не кончалась. Поворот за поворотом — и темнота впереди. Помню, никто не произносил ни слова. Может, все испугались, что не сумеем выбраться. Может, что-то слышали. Может, думали, что слышат. Это был безотчетный, панический страх.

— Кажется, тянет теплым воздухом, — сказал Рома.

— Точно, — подтвердил Крупковский.

Мы зашагали еще быстрее. Наконец за очередным поворотом показался свет. Выход был закрыт решеткой, а за решеткой зеленел кустарник. Между прутьями решетки хватало места, чтоб пролезть. Тяжело дыша, мы все выбрались наружу. Снова зазвучали шутки. Крупковский попросил воды: умыться. Перед тем как уйти из штолен, он, как единственный в подходящей одежде, в одиночестве исследовал заваленный камнями узкий боковой тоннель и сильно испачкался. Помню, как ждали его возле входа в этот тоннель. Он долго не возвращался, карабкался невидимый по камням: мы слышали звук. Потом и этот звук пропал. Крупковского все не было. Рома покачал головой: а вдруг он застрял? Но вот вдалеке замелькал свет фонарика, и раздалась жизнерадостная ругань: все облегченно вздохнули. Крупковский полз обратно. Мы помогли ему выбраться. Ну что там? — спросил Дима. Крупковский махнул рукой: там еще дофига, коридоры, коридоры; но я побоялся заблудиться. Молодец, сказал Рома, герой! Да ну вас, сказал Крупковский. Давайте фоткаться, предложил Дима. Мы сфотографировались. А потом был этот бег к выходу: как будто кто-то за нами гнался. Впрочем, при свете дня вспоминать наши страхи было смешно.

Крупковскому дали воды. Я оглянулся на темный провал за решеткой. Показалось, кто-то стоит там и смотрит на меня. Кто-то огромный как колесо обозрения. Тьма шевелилась. Конечно, это была ерунда: такое огромное существо попросту не поместилось бы в узком тоннеле. Это если забыть об очевидном факте, что никаких подземных тварей не существует на самом деле; всего лишь городская легенда. Я моргнул: никого. Темнота и сырость. Место, куда ходит молодежь, чтоб писать краской на стенах и пить крепкое пиво в бункере при неживом свете электрических фонарей, а потом выкладывать фотографии своих похождений вконтакте или в живом журнале.

Потом, когда мы уже возвращались в Ростов, я подумал, что это хороший образ: тварь размером с колесо обозрения. Надо его использовать в новой книге.

Глава восьмая

И все-таки нельзя сказать, что сразу после постановки диагноза мы находились в полном вакууме.

От падения в пропасть нас с Яной спасал интернет.

Яна связалась с Эриком Брегисом, моим другом и издателем, в тот же день, когда узнала, что я болен раком. Решено было организовать сбор. У Яны была карточка Сбербанка, мы восстановили номер ее вебмани-кошелька, а кошелек яндекс-денег у меня был давно. Для иностранцев — paypal. Авторизованного кошелька paypal у меня на тот момент не нашлось, и Эрик предложил использовать свой. Яна написала пост в живом журнале.

«Знаете, есть такое состояние, когда все происходящее кажется тебе сном. Когда желание проснуться настолько велико, что ты с оптимизмом посматриваешь на открытые окна. Это состояние, когда тебе наплевать на все, на весь мир, только бы тут, близко, протяни руку — наладилось. Если год назад, примерно в этот же период времени я узнала, что у отца предположительно рак, то вчера мироздание еще раз стукнуло меня со всего размаха. Ребята, мои друзья, знакомые, коллеги по отдаленным писательским игрищам и тусовкам. Все те, кто знает меня и Вовку лично, заочно или по страницам наших дневников. Я не могу держать все в себе и, увы, я не смогу быть сильной без вас.

У моего мужа рак. Злокачественная опухоль полости носа и носоглотки, с тяжелой дисплазией костной ткани. Диагноз пришел вчера с результатами гистограммы вырезанных из носа полипов. Мы дали себе ночь для шока и принятия ситуации. Мы не намерены сдаваться. Завтра консультация в нашем онкоинституте, держите за нас кулаки».

Пошла волна перепостов.

Откликнулись многие. Я не ожидал, что столько человек отзовется. Помню, когда мы мотались в первый день по онкоинституту от кабинета к кабинету, Яна постоянно показывала мне телефон, куда приходили сообщения онлайновой службы Сбербанка. «Вам перечислили двести рублей. Вам перечислили тысячу рублей. Вам перечислили пять тысяч рублей». И подписи: «Выздоравливайте. Поправляйтесь. Володе на лечение». Это действительно помогало. Не давало опустить руки. Помню, нам позвонил кум Сережа из Сочи: давайте номер карты, перечислю деньги; как же так, Вовчик, ну ничего, справитесь. Люди звонили, писали, желали победы над болезнью. Перечисляли деньги даже те, с кем я был в ссоре или по крайней мере давно не общался. Например, вот случай: примерно за год до этого мы переписывались с писателем-фантастом Шимуном Врочеком. Он пригласил меня поучаствовать в проекте «Этногенез»: надо было написать фантастический текст определенного содержания по указке издателя. С «Этногенезом» это был уже второй раз; первый раз меня пригласил журналист Вадим Нестеров, тогда я отказался. Но проект развивался. Появилась идея привязывать каждый новый текст к конкретному городу. Видимо, авторов не хватало; снова вспомнили про меня и предложили написать книгу, действие которой происходит в Ростове. До этого я несколько раз отказывался писать в проекты и неуважительно отзывался об авторах, которые писать в проекты соглашались; думаю, многих это раздражало. Но в тот раз я почти сдался. Как раз начались проблемы с выплатами на предприятии. Были обрублены и многие другие денежные потоки (впрочем, «потоки» — это громко сказано). В общем, кризис. Так что я дал предварительное согласие; изобразил заинтересованность. Даже начал что-то такое писать на заданную тему. Но текст не пошел сразу. Меня от него тошнило. Просто выворачивало наизнанку, ей-богу. А еще деньги. Да, пожалуй, проблема была в деньгах. Я поговорил с Яной. Все-таки мне обещали определенную сумму. Для автора, о котором никто толком не знает, — приличную, а в нашей семье как раз наступил денежный кризис. Яна сказала: Вова, не переступай через себя. Мы справимся. Она в меня верила — этого было достаточно.

Так что, когда надо было дать окончательный ответ, я извинился перед редактором и отказался от участия в проекте. Так совпало, что буквально через несколько минут после этого пришло письмо от Шимуна. Он еще не знал, что я передумал участвовать. Написал что-то вроде: «Ну что, дружище, теперь ты с нами! Как дела, работаешь над текстом?» Я ответил, что отказался. Думаю, это уязвило его. Он написал мне письмо. Заканчивалось оно примерно так: «Слушай, ты ведь потом об этом пожалеешь». Я написал, что, да, может, и пожалею. На этом наше общение закончилось.

Шимун был одним из первых, кто сделал перепост. Думаю, многие не ожидали, что выйдет так. Даже те, кто меня недолюбливал: потому что так — не должно быть. Близость смерти сглаживает углы. Шимун с друзьями собрали деньги: на карту Сбербанка упала действительно приличная сумма. Потом еще раз — и снова немало. Подписано «От кетополийцев». «Кетополис» — это был программный сборник рассказов писателей-фантастов так называемой цветной волны, куда входил и Врочек.

Деньги перечисляли все подряд. А ведь это был 2015 год, через год после Крымского кризиса, сразу после начала войны на Донбассе. Блогеры, в том числе чуткие к таким вещам писатели, стали делиться на два лагеря. Становилось важно, к какому лагерю ты принадлежишь. Дружба, привязанности — все рвалось. Этот вот дурацкий вопрос: чей Крым. От него и плясали. Но призрак смерти объединяет. Когда человек умирает, вдруг становится не важно, чей Крым. Когда рак, не так уж и важно, на каком языке человек говорит. Мне перечисляли деньги и условные либералы, и условные консерваторы. И русские, и украинцы. К счастью, никто из них ни разу не спросил меня или Яну, чей Крым. Ничего такого попросту не было. Даже удивительно: в то самое время, когда едва ли не каждый второй в сети стал радикалом. Но, верно, есть что-то важнее принадлежности Крыма. Мне желали выздоровления. Советовали врачей. Рассказывали о чудесных случаях выздоровления — как без этого. Думаю, мало кто верил, что я вылечусь на самом деле. Я видел, как люди писали Яне: Володя обязательно поправится, а в комментариях у других вздыхали: какая жалость, но чудес не бывает. Впрочем, это не важно; никто не хотел плохого. Просто слишком многие видели, как обычно заканчиваются такие истории. Главное, люди действительно помогали и поддерживали. Я из сети почти выпал, за нас двоих писала Яна: отчитывалась о потраченных деньгах, просила совета, рассказывала, как проходит лечение; ей отвечали, обнадеживали, молились.

Помню, в фейсбуке мне написал незнакомый человек. Дал номер телефона. Позвоните: это ваша тетя, сестра вашего отца, моя начальница. Наберите ее, пожалуйста. Я не знал свою тетю. Она давно жила где-то далеко. Не помню вообще, когда в последний раз ее видел; скорее всего, на похоронах отца. В любом случае мы не общались. Я даже подумал, что это какая-то сетевая махинация. Но все-таки позвонил. Действительно — тетя. Она была рада меня слышать. Сказала: узнала через родственников про твой диагноз. Ты, главное, борись. Нельзя сдаваться. Хочу перечислить тебе немного денег. Но с интернетом я не очень, так что по старинке, переведу по почте. Хорошо? Это было так, будто детство постучало мне в двери, чтобы спасти. Я сказал: конечно, хорошо. И — спасибо большое.

С Яной связались мои двоюродные сестры из Новочеркасска. В силу определенных причин мы тоже долго не общались. Пожалуй, и здесь связь оборвалась после смерти отца; возможно, дело было в характере матери. Сестры хотели помочь: и деньгами, и советом. Советовали полынь. Настойка полыни помогает от рака. И грибы. Грибы — обязательно. Еще что-то; они увидели это по телевизору. Они очень хотели помочь. Яна ездила к ним в Новочеркасск. Потом — уже много позже, когда я отошел после химии — мы ездили к ним в гости вместе с детьми. Старый домик и заросший садик на окраине города — это было словно возвращение в детство. Сестры до сих пор жили вместе, теперь только вдвоем. Они были гораздо старше меня, и мы между собой называли их тетушками. Они приготовили для нас огромный кремовый торт. Поставили на стол домашнее вино. Рассказывали истории о родственниках, про которых я ничего не знал или не помнил. Мне как будто снова было пять. Мы с Майей катались во дворе на садовых качелях. Потом с Майей и Владом пошли искать приключения — Майя очень хотела приключений. Мы вышли через заднюю калитку и исследовали высокие сухие заросли полыни. Было начало октября. Солнце смыкалось с высокими тучами. Похолодало, но ветра не было; стояла тишина. После шумного Ростова здесь было очень тихо: как в деревеньке на краю Земли. Мы шагали мимо покосившихся заборчиков старых умирающих домиков. Возле каждого — сад. Видно было, что некоторые давно заброшены и заросли сорняком. Но иные ухожены: растет яблоня, груша, абрикос. Подул ветер, полетели листья. Я сказал: может, обратно? Майя помотала головой: нет, папа, давай еще поприключаемся. Майя — неугомонный ребенок. Она готова в любой момент надеть на спину рюкзак и отправиться в поход. Ей нравится ходить, узнавать новые места. Она называет это «приключаться». Когда я рассказал ей, как мы с Владом спускались в катакомбы, как бродили по территории заброшенного завода в Красном Сулине, как мы с дядей Димой в забродах исследовали затопленное бомбоубежище, где в грязной стылой воде плавают противогазы и пластмассовые коробочки аптечек АИ‑2, она сразу же сказала: я тоже хочу. Я сказал: ты же боишься темноты. А там будет очень темно. В таких местах всегда темно. Она сказала: папа, но у нас же будут фонарики. И я буду держать тебя за ручку.

Вдоволь поприключавшись среди сухих зарослей и старых деревьев, мы повернули обратно к домику тетушек. Мне показалось, что в глубине одного из чужих дворов в тени яблонь кто-то стоит и следит за нами. Кто именно — не разглядеть. Просто черный силуэт, тонкий и высокий. Я догнал Майю и пошел с ней рядом: на всякий случай. Влад продирался сквозь заросли справа и ничего не замечал. Я обернулся: никого. Человек ушел. Или — показалось. Может, никого там и не было.

Глава девятая

За прошедшее от моей операции время до сегодняшнего дня от рака умерло двое моих френдов в фейсбуке. Осенью 2015 года от мелкоклеточного рака легких скончался Игорь Пронин. Перед постановкой диагноза он писал, что у него что-то с глазом. Просил посоветовать хорошего окулиста. Или невропатолога. Оказалось — рак. Пронина не лечили, последние дни он провел в московском хосписе. Помню, как меня это бесило: почему все так быстро сдались? Почему не пытаются? К сожалению, болезнь Игоря дошла до такой стадии, когда шансы минимальны, но почему все-таки не попробовали? Вдруг бы вытянули. Я повторял Яне: я бы все равно рискнул. Химия, облучение, операция — что угодно. Пусть бы лучше меня убила химия, чем рак. Лучше умереть в борьбе. Может, написать им? Как же так — сразу в хоспис? Почему не попытались? Яна сказала: не надо. Наверно, она что-то понимала, чего не мог понять я. Я хотел действовать. Делать хоть что-то. Дочь Игоря писала в фейсбуке: мы надеемся на чудо. А потом он умер. Это произошло очень быстро: когда он узнал диагноз, мне давали лучи; когда он умер, я только-только закончил последний курс химии. Друзья перед смертью навещали его, выкладывали фото: вот Пронин с трубкой. Вот гуляет среди деревьев. Друзья писали: это очень хороший хоспис. Лучший в Москве. Игорю здесь хорошо. Я тогда подумал, что сойду с ума, если прочитаю, как про меня пишут друзья в фейсбуке: вот Данихнов. Володя. Мы поместили его в лучший хоспис страны. Ему здесь очень уютно. Хорошо. Вот он гуляет в парке. Вот мы катим его на коляске, его ноги укрыты пледом. Он улыбается. Смотрите, какой он отважный. Настоящий мужчина.

Никто не говорит: Володя не может ходить, потому что у него в костях метастазы. Все говорят: смотрите, какой он сильный, как ему хорошо, тут лучшие медсестры, о нем заботятся. Может быть, он успеет написать свой новый роман. Все понимают: никакого нового романа не будет. Какой к черту роман? Может, проживет неделю. Если повезет, месяц. Я подумал, что такого не случится. Лучше пусть откажут органы от ударной дозы химии. Пусть лучше я буду бороться. Пусть откажут почки, отключится печень. Но я буду понимать: я сделал все, чтобы выжить. И если мне предстоит сорваться с обрыва в пропасть — пусть я сделаю это на своих условиях.

О смерти Пронина мне сказала Яна. Она села за компьютер, открыла фейсбук и через несколько минут поднялась: Вова, ты только не волнуйся. Игорь Пронин умер. Мы обнялись. Было очень грустно. Мы не были с ним друзьями. Мы общались в основном только в фейсбуке; виделись очень давно в Москве. Мы не знали друг друга. По сути у нас не было с ним ничего общего, кроме рака.

Летом 2017 года от рака шейки матки умерла Светлана Прокопчик. В отличие от Игоря, она много писала о своей болезни после постановки диагноза. Она описывала почти каждый свой день. Она была одинокой женщиной; думаю, фейсбук стал ее окном к людям. Не представляю, как она жила в этом аду. Ей приходилось делать многое самой: ходить за продуктами, когда после химии нет сил подняться; устраивать собаку в питомник; решать кучу бытовых вопросов. Все это она делала сама. Не знаю, смог бы я справиться без Яны, которая не отходила от меня ни на шаг, звонила, помогала, целыми днями сидела со мной в палате после операции, осматривала и чистила опустевшую полость глаза; к сожалению, у Светланы своей Яны не оказалось. Ей успели сделать, если не ошибаюсь, три курса химии. Появилась надежда: метастазы уменьшились, опухоль откликнулась на лечение. Она искренне радовалась, когда ложилась на лечение в больницу: там были люди, которые о ней заботились — пусть и по работе. Думаю, там ей не было одиноко. Она писала о соседях по блоку, рассказывала какие-то смешные случаи, иногда жаловалась на медперсонал. У нее был такой диагноз, который в принципе давал надежду на излечение; правда, стадия уже четвертая. Однако она верила, что победит. Думаю, многие в это поверили вместе с ней: ее уверенность передалась френдам. А потом она умерла. Как это обычно бывает — внезапно.

Ты знаешь, что человек серьезно болен. Что скоро он умрет. Что он умрет, может быть, в этом месяце. Но вот он умирает — и это всегда внезапно.

Глава десятая

Мне кажется, главное, когда ты узнаешь, что болен раком, — это не потерять время (если, конечно, ты хочешь выжить). Это такое заболевание, когда каждый день на счету. Благодаря помощи друзей, знакомых и даже совершенно незнакомых людей летом 2015 года мы с Яной делали все очень быстро: быстро сдавали анализы, быстро консультировались, быстро проходили любых врачей. Эрик Брегис помогал со сбором денег в интернете — и собранные деньги улетали тоже очень быстро. Это были стремительные дни, и не было времени себя жалеть и о чем-то думать. Мы вставали в шесть утра, завтракали и неслись в онкоинститут. Мы бегали по врачам, от лаборатории к лаборатории, от кабинета к кабинету. Наконец, мы собрали все, что нужно для квоты; бумаги сдали в квотный отдел. Осталось дождаться получения самой квоты и можно ложиться на операцию. С квотой в онкоинституте решается быстро: обычно за неделю. Но у нас случилась задержка, потому что мы сдали документы прямо перед Днем независимости 12 июня. В министерстве по этому поводу случился выходной, и нам пришлось ждать. После беготни по врачам эти последние дни перед операцией, когда ничего не происходило, казалось, тянулись вечно. Спокойствие угнетало. Бездействие возвращало меня на чужую планету: краски становились слишком яркими, звуки — глухими. Иногда я просыпался среди ночи: мне казалось, что в комнате есть кто-то, кроме меня, Яны и Майи. Какая-то тонкая черная тень. Я открывал глаза и вглядывался в темноту: конечно же, никого здесь не было. Я не мог уснуть, лежал с открытыми глазами. Краски светлели, предметы проявлялись как на фотобумаге. Наступало утро. Рядом в кроватке сопела Майя. Я лежал с открытыми глазами и думал: наверно, она меня не запомнит. Отец умер, когда мне было восемь, и то я далеко не все помню; помню, как он делал мне машинки из бумаги, как помогал вырезать из тополиной коры маленькие кораблики и вместе со мной пускал их по первым весенним ручьям среди подтаявшего льда, помню, как мы играли с ним в шахматы, а ведь мне было всего три, я выучил, как ходят фигуры, но не знал, почему надо ходить именно так, а не иначе, я ходил, например, пешкой, и папа говорил: нет, это битое поле, я не понимал, почему это поле битое, но возвращал пешку на место и ходил конем, но папа снова говорил: и это поле битое, оно под боем, и я представлял себе бой, как в кино про войну, яростный огонь, пожирающий клетку, и выстрелы в тишине, я не должен дать побить свою фигуру, и я возвращал коня на свое место тоже, я со страхом глядел на шахматную доску и думал: куда же мне походить, чтоб мою фигуру не съели? А папа говорил: думай. И я думал.

Помню, как папа рассказывал мне о космосе; о холодном черном океане звезд.

Если я это помню, то и Майя запомнит меня. Допустим, я умру во время операции: она будет знать меня совсем мало, но все-таки ей три, а скоро будет четыре, она рисовала мой портрет на альбомном листе, они с Владом хотели показать нам с Яной театр теней, правда, пока так и не показали, я помогал ей собрать конструктор и играл с ней в прятки, она любит кататься у меня на плечах, так что она обязательно запомнит меня, ведь я был в ее жизни, я существовал где-то неподалеку от нее, и ей нравилось проводить со мной время.

Днем мы гуляли с Яной. Садились в автобус и ехали куда глаза глядят или шли пешком, нам было все равно, куда идти, лишь бы отвлечься от мыслей, мы шутили, смеялись, что-то рассказывали друг другу, один раз сходили в кино, специально на 3D-сеанс, потому что если я потеряю глаз, то никакого 3D видеть больше не смогу, я потеряю стереоскопическое зрение, надо попробовать напоследок, это был пиксаровский мультфильм «Головоломка», мы взяли минеральной воды и попкорн, мы пили воду и ели попкорн и смотрели мультфильм, и это был бесконечно прекрасный киносеанс, казалось, день никогда не закончится, и это лето никогда не закончится, и этот год, и эта жизнь — все это никогда не закончится и будет продолжаться вечно; после кино мы гуляли, взявшись за руки, говорили о чем угодно, только не об операции, о том, что было и будет, ели мороженое, пили сок, мы как будто недавно познакомились и совсем друг друга не знали: мы приглядывались друг к другу с опаской, и случайное прикосновение обжигало, и каждый поцелуй был нов, мы были снова двадцатилетние дети, и сквозняк гулял в наших пустых от молодости головах, мы ничего не знали и не понимали в этой жизни и не хотели понимать, будущее звало нас вперед в чудесную новую вселенную, полную красок и приключений, мы верили в это будущее и надеялись на лучшее, и впереди было лето, бесконечное теплое лето с надеждой на продолжение, потому что все должно быть хорошо, потому что не может быть такого, чтобы у нас не получилось.

18 июня 2015 года пришла бумажка с подтвержденной квотой.

В тот же день меня госпитализировали.

Мне назначили лечащего врача: и это был не профессор Светицкий. Мы с Яной испугались: мы ведь хотели, чтоб оперировал Павел Викторович. Мы ведь договорились с ним, и он был не против. Нам объяснили, что все в порядке: оперировать будет Павел Викторович, а этот врач будет меня вести во время моей госпитализации. И, кроме того, ассистировать профессору на операции. Врач оказался доброй улыбчивой женщиной небольшого роста. Ее звали Ирина Валентиновна. Ирина Валентиновна приняла меня в процедурном кабинете отделения опухолей головы и шеи и сказала, что уже посмотрела историю моей болезни. Что все не так уж и плохо. Что мне удалят кость, а потом, может быть, облучат. А может, и нет: в зависимости от распространения опухоли. Я спросил: а что насчет глаза? Она, кажется, удивилась: насчет глаза? Я спросил: я могу потерять его? Ирина Валентиновна нахмурилась и пощупала меня под глазом. Потом сказала: я уточню у Павла Викторовича.

Мы поднялись наверх — обустраиваться в общей палате; Яна помогала разбирать вещи, я застилал койку. Палата находилась почти напротив кабинета Светицкого. Было жарко. Кондиционер имелся, но не работал: даже не включен в розетку, и пульта нет. Кроме меня в палате находился пожилой мужчина, бледный, с обвисшей кожей. Он читал газету, нацепив на нос круглые очки. Еще одна кровать была разобрана, но пустовала. Василий на операции, пояснил пожилой мужчина, не поднимая глаз. Завтра привезут.

Ирина Валентиновна, видимо, поговорила с Павлом Викторовичем, потому что позвала меня поговорить на первый этаж. Я послушно спустился. Она села рядом со мной на кожаный диван в коридоре, сочувственно посмотрела. Теперь она говорила со мной как с ребенком. Сказала, что я и впрямь могу потерять глаз. Сказала, что после операции мне придется привыкать жить по-новому: надо будет всю жизнь проверяться. Ничего не поделать: такой диагноз. Она смотрела на меня с большим сочувствием. Меня затошнило. Думаю, она хотела как лучше с этим ее сочувствием; но это было сочувствие к человеку, которому немного осталось. Ирина Валентиновна с таким же успехом могла повторить слова доктора из областной: вам остался, может быть, год. Так все это звучало.

Я сказал: хорошо. Я понимаю. Мне хотелось поскорее уйти; но я вежливо смотрел чуть мимо нее и вежливо слушал. Ирина Валентиновна сказала: я спросила у Павла Викторовича насчет операции в пятницу, но он говорит, что не хочет оставлять вас на выходные без присмотра, так что операцию проведем в понедельник. Я спросил: а если операция все равно аж в понедельник, можно я проведу выходные дома? Мне хотелось убежать отсюда хотя бы ненадолго. Провести свои последние дни не в больнице.

Ирина Валентиновна посмотрела на меня с еще большим сочувствием. Она сказала: надо поговорить с заведующей.

И она действительно поговорила с заведующей. До вечера воскресенья меня отпустили домой. Мне сказали: вечером воскресенья чтоб как штык.

Я сказал: обязательно.

Глава одиннадцатая

Однажды Рома позвал меня прогуляться в один заброшенный многоквартирный дом. Это было в конце лета; год не помню, задолго до постановки диагноза. Дом оставили по причине аварийности: у него обрушилась одна из стен и грозила обвалиться крыша. Интересно, что покидали дом, похоже, в спешке: во многих квартирах осталась как мебель, так и куча мелких бытовых вещей: игрушки, посуда, книги, видеокассеты и лазерные диски в пластиковых коробочках. На двери в подъезд висела предупреждающая табличка: аварийный дом, запрещено входить, но сами двери никто не запер. Дом находился рядом с такими же многоквартирными домами, только оттуда людей никто не выселял, и сами дома выглядели целыми, но, впрочем, такими же унылыми. Никто не разграбил оставленные квартиры, по крайней мере, многие из них выглядели уютно, мебель на месте, светло и убрано, в других же царил бардак, но создавалось впечатление, что царил он тут и при обитателях. Мы пришли сюда в пятницу вечером, у Ромы наготове был фотоаппарат, и он щелкал им без перерыва; я же бродил по пустым квартирам без особой цели, просто наслаждаясь ощущением одиночества этого покинутого места. Интересно было сравнить, кто как жил: иные квартиры обставлены богато, по-современному, в других — какие-то древние буржуйки, скрипучие полы и пропитанные жиром паласы, а также банки солений, беспорядочно напиханные под ржавые мойки; какое-то отчаянье сквозило во всем этом. В квартире на последнем третьем этаже я обнаружил целую кучу оставленных фотоальбомов, пачки старых черно-белых фотографий, многие подписаны, из этих фотографий при должном старании можно было составить целую жизнь. Запомнилась фотография маленькой девочки в белом платье, огромный белый бант на причесанной голове, на стене за ней — портрет Ленина в рамке. Помню, я подумал: а ведь когда-то кто-то доставал эти фотоальбомы, эти фотографии и показывал скучающим гостям: это дядя Ваня, это он только вернулся с войны, это бабушка Лена с маленьким Егоркой на руках, ты его не помнишь, он в восьмидесятых погиб, так было жалко, такой был умненький мальчик, но случилась эта проклятая авария, и его не стало, это папа с мамой, только что поженились, смотри, какие они здесь счастливые, кто же знал, что все так выйдет, никто не знал, но жизнь продолжается, моя дорогая, жизнь продолжается.

Рома подошел и щелкнул стопку фотографий.

Спросил:

— Возьмешь их с собой?

Я сначала сказал: да. Потом помотал головой:

— Вдруг за ними вернутся? Все-таки чья-то память. Давай их лучше пощелкаем для своей памяти.

— До-о, — сказал Рома.

Не думаю, что мы в самом деле верили, что за фотографиями вернутся; но все же стыдно было красть чью-то оставленную память.

Рома сделал несколько снимков и ушел, я снова остался один. Перебрался через упавший платяной шкаф и оказался в соседней комнате; тут жил кто-то помоложе: новые евроокна, новая мебель, несколько лазерных дисков, много книг в отличном состоянии валялись прямо на полу, в основном фантастика: Стругацкие, Азимов, какие-то другие незнакомые мне научные фантасты — и внезапно ко всему этому Кафка, помню, меня удивило наличие здесь Кафки. Я полистал книгу, нашел несколько запомнившихся мне абзацев, перечитал, потом расположил книги на подоконнике как будто в творческом беспорядке и сфотографировал: отличные были книги, я чуть было не забрал себе несколько; с детства обожаю книги, запах бумаги, шелест страниц. Но все-таки я сдержался и брать не стал, вдруг человек вернется за своими книгами, ведь ему, наверно, однажды станет жалко, что книги пропадают и никто их больше не читает.

Я услышал шорох в комнате, откуда только что пришел. Позвал: Рома, ты? Никто не ответил. Я подумал, что это, наверное, кот, мы видели толстого рыжего котяру, гулявшего по лестнице в подъезде, похоже, он забрался в квартиру, раздраженный, что мы с Ромой посягнули на его владения. Выбираясь из комнаты, я позвал: кис-кис-кис, но кот не отозвался. Фотографии и альбомы все так же лежали на полу и подоконнике. Впрочем, возникло чувство, что кто-то их раскидал. Я нахмурился, соображая: на этих местах они лежали или нет? Вновь зашумели, на этот раз из кухни. Кто-то гремел посудой. Помню, подумал, что это, наверное, бомж вернулся после дневной прогулки; лучшим решением было оставить его в покое, но я двинулся в сторону кухни. Мне доводилось встречаться с бездомными людьми в заброшенных зданиях, они живут в покинутых многоквартирных домах, оставленных детских садах, везде, откуда ушел другой человек; обычно они достаточно безобидны и погружены в себя, как будто в надежде, что если не вспоминать о мире вокруг, то и он не напомнит о себе; могут попросить сигаретку или на хлебушек, почему-то у них всегда это так ласково выходит: дай на хлебушек, братик, можно дать, но можно и не давать, в целом ничего не изменится, бездомный человек нырнет обратно в свою огороженную реальность и там останется существовать, мечтая выпить водки или не очень особенно и мечтая.

Я смело вошел на кухню, мельком успел увидеть двухконфорочную газовую печку в углу, повернул голову, выбросил вперед руки, не вполне осознавая, что делаю, как-то нелепо дернул ногой, как при попытке убежать, и позорно упал на задницу. Все это произошло почти мгновенно: гораздо быстрее, чем я это описываю. Напротив печки кто-то расположил высокую деревянную вешалку с дырявым старым пальто, и лучи солнца падали в замызганное окно таким образом, что казалось, будто в углу стоит не вешалка, а какой-то уродливый высокий человек, тянущий к тебе свои костлявые лапы. Выходит, от неожиданности я испугался вешалки. Это объяснение разумно, но в тот момент мне в него не верилось. Мне показалось, что там действительно стоял уродливый высокий человек и тянул ко мне свои костлявые лапы. Я твердо знал: кроме вешалки там был кто-то еще. Кто-то, кто растворился в воздухе, когда я опустился на задницу.

И кто-то ведь шумел посудой.

Я поднялся и постарался поскорее оттуда уйти; не переходя, впрочем, на трусливый бег. Помню, подумал, что я уже несколько раз встречал эту высокую черную тварь в заброшенных зданиях и катакомбах. И каждый раз старался ее забыть. Она всегда худая и черная. Лица не различить. Иногда она ростом с человека, иногда — выше домов. Но даже если она ростом с человека, все равно кажется, что она очень большая. Поэтому я так ее и назвал: тварь размером с колесо обозрения.

— Вов, ты где? — позвал меня Рома издалека. — Дуй на чердак, тут прикольно!

Все время оборачиваясь, я быстро покинул квартиру.

Помню, тогда впервые подумал, что схожу с ума. Эта мысль была отчасти успокаивающей: если я осознаю, что схожу с ума, значит, я еще не сошел с ума окончательно. Просто надо разобраться со своим психозом. Я уговаривал себя: это галлюцинации. У меня слишком богатое воображение. Там была вешалка и пальто на ней — и больше ничего.

По лестнице я забрался на чердак. Тут было пыльно и грязно, воняло голубиным пометом. Рома замер рядом с фотоаппаратом на изготовку.

— Тс-с, — сказал он.

Я молчал.

— Смотри, сколько голубей, — прошептал Рома.

Птиц действительно было много: они шевелились возле широкой дыры в крыше сплошной живой птичьей массой; облепили стропила и балки, лезли буквально друг на друга, стараясь держаться подальше от люка, из которого выглядывали мы с Ромой.

— Эй! — крикнул Рома.

Голуби немедленно сорвались с мест — прямо в дыру, на свет. Хлопали крылья, клубами поднималась пыль, кружили перья.

Щелкнул фотоаппарат.

— Думаю, отличный кадр получится, — сказал Рома.

Чердак опустел: ни одной птицы. Перья планировали на пол, золотистая пыль медленно оседала. Хотелось скорее покинуть это место. Рома сказал: да, уже пора. Но перед тем как уйти, Рома предложил спуститься в подвал, где местные жители хранят свои варенья; очень хочется на них посмотреть и сфотографировать. Я сказал: давай как-нибудь потом. Не было никакого желания лезть в сырую тьму. Но Роме обязательно хотелось сделать несколько кадров напоследок; он не мог уйти так просто. Возможно, это будут самые лучшие его кадры: он поместит их в фотобанк, и они принесут ему деньги и славу. Мы спустились на первый этаж. Дверь в подвал была заперта на шпингалет. Рома попытался отодвинуть его, но шпингалет попросту остался у него в руке; на пол посыпалась гнилая стружка. Дверь со скрипом отворилась, изнутри пахнуло холодом. За порогом сразу начинался узкий коридор. Покачивалась разбитая лампочка на проводе. Мы еле втиснулись в ограниченное пространство. Не понимаю, как местные жители ходили по этому коридору с вещами. К тому же сейчас коридор весь был затянут паутиной. Мы разгребали ее руками, ругаясь и отплевываясь: будто плывешь в грязно-белой воде. Наконец коридор вывел нас в небольшую комнату с кучей деревянных полок вдоль стен. На полках стояли трехлитровые банки: компоты, варенья, соленья с пыльными крышками. Рома посветил фонариком: слушай, да тут все свежее почти. По крайней мере не выглядит пропавшим. Почему никто ничего не украл?

Я пожал плечами. Нас привлекла радиола на одной из полок. Рома попробовал ее приподнять: может, получится утащить с собой, но быстро отказался от этой идеи. На другой полке лежала гитара; она выглядела целой, правда, без струн. На полу валялся старинный кожаный чемодан, весь серый от въевшейся грязи. Запах, древняя пыль, деревянные полки, сколоченные из подручного материала, — все это напоминало подвал из моего детства в Новочеркасске: место, где живет Фантомас. Помню, меня передернуло от воспоминания. Но оно же придало здоровой злости. Я сказал себе: чепуха. Здесь нет никого, кроме нас.

— Посвети на радиолу, — попросил Рома. — Я сфокусируюсь.

Что-то стояло совсем рядом, в темноте. Стояло и смотрело на меня: я чувствовал. Но я не стал поворачивать голову, чтоб убедиться; я молча светил фонариком на древнюю радиолу в деревянном корпусе. Рома сделал несколько снимков, потрогал гитару, чихнул от попавшей в нос паутины, хотел уже уйти, но сделал еще один снимок напоследок, вдруг это будет то самое фото, которое принесет ему успех, потом сказал: давай и гитару щелкнем, есть в ней что-то печальное, я сказал «давай», и мы щелкнули гитару, потом еще что-то, и еще, а потом развернулись и стали протискиваться по коридору обратно. Я нарочно шел последним: надо доказать самому себе, что никого, кроме нас, здесь нет. Что нечего тут бояться. Что это только мои фантазии. Казалось, кто-то вот-вот вцепится мне в спину. Пот стекал по спине. Никто, конечно, не вцепился. Когда мы вышли на свет, я вздохнул с облегчением и некоторой досадой: разве можно верить во всю эту чепуху? Кроме нас с Ромой и толстого рыжего кота, во всем здании никого нет.

— Тьфу, — вдруг сказал Рома и сделал шаг назад.

На бетонном полу лежал мертвый кот: Рома случайно наступил на него, когда поднимался из подвала. Неясно, по какой причине погибло животное: зверь просто лежал неподвижно среди мусора, как будто спал, присыпанный штукатуркой. Кошачья пасть была распахнута, какого цвета шерсть, из-за толстого слоя пыли не разобрать.

Рома аккуратно обошел мертвого кота и вышел на улицу, щурясь на заходящее солнце.

Я молча осмотрел зверя. Наклонился, провел пальцем по шерсти, убирая пыль: рыжий. Большой рыжий кот. Могли мы его не заметить, когда спускались в подвал? Наверно, могли: он весь засыпан и, если не приглядываться, кажется частью строительного мусора. Мы просто не обратили на него внимания.

— Ну что, пойдем? — позвал Рома. — А то уже поздно, меня жена ждет.

— Подкаблучник ты, Роман, — сказал я.

— И горжусь этим, — сказал Рома.

Глава двенадцатая

22 июня — день особый. В этот день в 2015 году мне вырезали злокачественную опухоль. Перед операцией пришлось почистить кишечник: довольно унизительная процедура. Кроме того, я поговорил с анестезиологом. Это была молодая женщина; к сожалению, я не запомнил ее лица, имени. Да и больше я ее не видел. Помню, она говорила со мной дружеским голосом, без лишнего сочувствия. Объяснила риски, уточнила насчет аллергии на лекарства. Мне она понравилась. Я спросил: может, надо дополнительно заплатить за какой-нибудь препарат получше? Почему-то казалось, что бесплатный препарат будет дрянь. Она улыбнулась: не надо, препараты и без того будут лучшие. Ночь я провел спокойно, выспался. Утром меня позвали в операционную. Сказали взять подушку и одеяло: до утра мне придется провести время в реанимации. Я совершенно не боялся операции; я ждал, когда наконец вырежут эту дрянь. Яна с тетей Жанной ждали в коридоре. Мама с детьми сидела дома. В операционной мне пришлось раздеться до трусов. Мне выдали специальную стерильную рубашку, на голову надели шапочку. Профессора Светицкого и Ирины Валентиновны видно не было; только медсестры. Я лег на операционный стол. Мне поставили капельницу, надели манжету. Произносились слова. Со мной пошутили. Помню, я что-то пошутил в ответ. Вот молодец, сказали мне, не теряет чувства юмора. Немного раздражал электрический свет. Я хотел уловить момент, когда засыпаю, но не уловил: провалился в наркоз. Меня не было. Я находился где-то на дне. Посреди операции какими-то внутренними течениями меня приподняло к поверхности. Я услышал голоса. Такое уже происходило лет десять назад в Новочеркасской больнице, где мне удаляли кисту в гайморовой пазухе. В какой-то момент я услышал голоса врачей, медсестер. Я не мог думать, не мог что-то чувствовать. Я просто слышал их голоса, как радио, проникающее прямо в голову. Помню, врач шутил с медсестрой. Она ему что-то рассказывала, что-то совершенно бытовое. Жаловалась на мужа, который не в состоянии починить бачок унитаза. Что-то такое, нелепое. Потом врач сказал: так, теперь зашиваем, и я снова провалился в тишину. Здесь было примерно то же самое: профессор Светицкий разговаривал с женщиной. Скорее всего, с Ириной Валентиновной, но точно сказать не могу: голоса были слишком далеко. Сначала я не разбирал, что они говорят. Какое-то едва разборчивое бормотание. Потом женщина спросила: ну что, глаз оставляем? И голос профессора отчетливо ответил: что ты, конечно, нет. Затем голоса исчезли, и я обнаружил, что меня на каталке осторожно перевозят в реанимационную. Ощущение было такое, будто я оглох от взрыва. Я едва шевелил руками и ногами. Видел смутно: только правым глазом. Я чувствовал, что левая часть моей головы плотно перебинтована. Шею повернуть было почти невозможно: тоже вся в бинтах. Мне помогли перебраться на кровать, укрыли ноги одеялом. Подушка казалась жутко неудобной. На руку надели манжету от полностью автоматического тонометра, который раз в пятнадцать минут нагнетал в нее воздух и мерил мне давление; результат измерения появлялся на дисплее. Мне говорили какие-то сочувственные слова, но я их не запомнил. Мне сказали: постарайся как можно меньше шевелиться. В реанимационной был сумрак. Я сумел повернуть голову: на соседней койке спал худой мужчина, которому делали операцию в этот же день: у него была небольшая опухоль в полости рта. Он был худой и сильно загорелый, говорил на смешном суржике. Кажется, он был из какого-то хутора на границе с Украиной. Появилась Ирина Валентиновна со своим обычным сочувствием. Наклонилась ко мне. Я спросил, уже зная ответ: глаз удалось сохранить? Она сжала губы и покачала головой. Сказала: ты не переживай! Я сказал: ничего. Ее лицо исчезло, появилось лицо профессора Светицкого. Он был бодр и оптимистичен: операция прошла успешно. Теперь главное — лежать спокойно, не дергаться. Добавил, чтоб я не переживал из-за потери глаза. Что-то пошутил про Кутузова. Я попытался улыбнуться. Павел Викторович ушел. Меня потрепала по плечу медсестра: так жалко твой глаз, ты ведь такой молодой, но ты не волнуйся, потом тут же у нас вот такой вот протез поставишь! Не отличишь от настоящего! Она говорила со мной как со старым знакомым, хотя ее лицо казалось мне незнакомым. Это была операционная медсестра Алена. Впоследствии она будет часто помогать врачам делать мне перевязки. У нее было доброе лицо, веселый нрав. Почему-то она напомнила мне Пеппи Длинныйчулок. Я так и назвал ее про себя: Пеппи Длинныйчулок. Она не уходила: еще раз напомнила мне, чтоб я выкинул мысли о потерянном глазе. Такому красавчику пойдет пиратская повязка, сказала она и кокетливо подмигнула мне. Это было страшно нелепо, но подняло мне настроение. Я попытался улыбнуться ей в ответ.

Почему-то все они думали, что я очень переживаю из-за глаза. Но я не переживал. Я не сомневался, что потеряю глаз, и быстро смирился. Из-за чего я переживал, так это из-за своего пятилетнего прогноза. Из-за чего я переживал, так это из-за вероятного рецидива. Переживал, что после операции метастазы пойдут в легкие, в печень, в кости и я умру, не вставая с постели. Из-за всего этого я переживал, а из-за глаза не переживал совершенно. Я сказал себе: пусть это будет достаточной платой за мой диагноз.

Мне предстояло провести ночь в реанимационной. И эта ночь была гораздо хуже операции.

Профессор Светицкий, Ирина Валентиновна и медсестра Алена ушли. Яну ко мне не пустили. Она потом рассказала, что профессор Светицкий, который был оптимистичен и бодр со мной, с ней выглядел не совсем уверенно. Сразу после операции он пригласил ее к себе в кабинет. Спросил: ты как, впечатлительная? Яна сказала: нет. Тогда он показал ей фотографию моей опухоли и моего глазного яблока. Глаз был меньше. Яна спросила: и каковы теперь шансы? Профессор Светицкий покачал головой: надо для начала пережить эту ночь. Ирина Валентиновна, ассистировавшая на операции, была с Яной и тетей Жанной более откровенна: похоже, четвертая стадия. Метастазы в шее. Будьте готовы ко всему. Материал мы отправили на гистологию. Яна потом спросила у Светицкого насчет метастазов в шее. Он помотал головой: посмотрим. Добавил: лимфоузлы в шее мы ему почистили, но все, что там было, на опухоль не похоже. В любом случае следует дождаться результатов гистологии.

Вечером Яна написала пост в своем блоге в живом журнале.

«Ну что, операция прошла хорошо. Удалили всю опухоль, хоть ее распространение было больше, чем показывали снимки КТ. К сожалению, левое глазное яблоко сохранить не удалось. Опухоль разрослась сильно, практически подобралась к мозгу. Но сегодня протезирование шагнуло далеко вперед. Через полгода-год при устойчивой ремиссии можно будет вживлять имплант кости и протезировать глаз. Сейчас самое главное — пережить ночь (слова врача), а с завтрашнего дня приступать к заживлению. Дальнейший курс лечения зависит от результата гистологии вырезанных материалов. Но в любом случае Володя будет в стационаре две недели. В общем, кулаки не разжимаем. Завтра в 9 утра я должна быть в отделении на перевязке. Сегодня, как ни старалась, к Вове не пустили. Говорят, спит, просыпается, говорит, спит и так по кругу».

Всего этого я не знал. Мне предстояла адская ночь в реанимации. Голова была тяжелая, губы высохли, язык казался запихнутой насильно в рот сухой тряпкой. Безумно хотелось пить. Меня как будто оставили умирать посреди пустыни. Я действительно боялся умереть от обезвоживания. Прибор, который мерил давление, периодически издавал противный тонкий звук: как будто пищит нездешняя тварь. Дежурная медсестра была вежлива, но холодна. Большую часть вечера, пока набегали сумерки, она говорила с кем-то по мобильному телефону. Там была какая-то любопытная бытовая трагедия с криминальным уклоном. Она звонила некоему мужчине по имени Вася и просила дать ее сыну еще время. Напоминала, что Вася ей тоже что-то должен. Что она в свое время его простила; может, не стоило. Потом звонила сыну и говорила, чтоб он никому сегодня не открывал. Почему? Потому что. Чтоб даже не смел. Я твоя мать или кто? Потом снова звонила Васе. Сначала умоляла. Затем тон ее менялся: она требовала. Вдруг замолкала. Говорила: Вася, что же ты. Как же ты так. Мы же с детства друг друга знаем, а это ведь сыночка мой. Вешала трубку и долго молчала. Потом звонила подруге: жаловалась, что ей приходится разгребать проблемы своего непутевого совершеннолетнего сына. Это была довольно интересная история, но мне было не до того; я мечтал уснуть. Я завидовал соседу, который спокойно спал. Мне же вдруг захотелось в туалет, а вставать нельзя. И двигаться нежелательно: даже чтоб повернуться на бок. Сначала я терпел. Но в конце концов терпеть стало невыносимо. Я позвал медсестру. Было не до стыда. Впрочем, медсестра без всякого ворчания отвлеклась от своей бурной телефонной жизни и помогла мне. За ночь мне еще раз несколько приходилось пользоваться ее помощью. Тело ломило. Ноги затекли. Хотелось двигаться: хотя бы как-нибудь. Я поворачивал голову: сначала в одну сторону, потом в другую. Приподнимал руку. Я наслаждался каждым мелким движением. Это было такое счастье; я ловил счастье в движении. Дежурная медсестра отчитывала меня: старайся не шевелиться. Чем меньше ты двигаешься, тем больше шансов, что никаких осложнений не случится и все заживет как надо. Понимаешь? Для тебя сейчас главное, чтоб все зажило в установленном порядке. Она говорила мне: хорошо бы тебе уснуть. Но я не мог уснуть. Я хотел пить. Господи, как я хотел пить. Медсестра мазала мне губы смоченной в воде марлей. Потом не выдержала, отдала ее мне полностью, ведь я так часто просил хоть немного помочить сухие губы: мочи сам. Я старался не мочить слишком часто, старался сдерживаться. Но терпеть было невыносимо. Я высасывал из марли воду, упрекая себя за слабость. Это не помогало забыть о жажде, но самую малость приглушало ее. Время двигалось медленно. Ночь казалась бесконечной. Я думал: хотя бы мне уснуть. Хотя бы уснуть, и чтоб этот ад прошел в забытьи сна. Я сказал медсестре, что не могу больше терпеть: очень хочется пить. От обезвоживания ты не умрешь, произнесла она спокойным голосом, словно угадав мои мысли, в тебя закачали, наверное, литра два физраствора; не считая всяких лекарств. Мне казалось, я схожу с ума. Я не верил ей. И эта необходимость лежать неподвижно: она убивала. Я вертелся. Старался урвать у неподвижной вселенной, куда меня поместили, как муху в янтарь, немного благословенного движения. В ту ночь я был беспокойный больной, а у дежурной медсестры в реальном времени происходила бытовая трагедия, но она старалась быть со мной вежливой и предупредительной; хотя видно было, что ей все равно. Я был всего лишь очередной пациент отделения. Около трех часов ночи я сумел на какое-то время замереть, а она, кажется, тоже задремала в углу реанимационной. Мне казалось, я засыпаю. Это счастье. Я засыпал и чувствовал счастье. Но снова запищал автоматический тонометр, манжета надулась, и это выдернуло меня из дремы. Медсестра подошла, посмотрела давление. С давлением все было в порядке. Я спросил: а нельзя, чтоб этот аппарат пищал потише? Она покачала головой. Помню, подумал, что, может, и можно, но она сама не знает как. Я злился на нее. Почти ненавидел. Я лежал и смотрел в потолок, и мне казалось, будто что-то царапает меня под костью черепа. В помещении светлело. Медсестра в последний раз померила мне температуру и проверила показания тонометра: все было в порядке. Утренний свет проник в окно. Мой сосед беспокойно заворочался и захрапел. Какой адский звук: но надо терпеть. Надо лежать неподвижно. Я вспомнил операцию в областной больнице в мае: там меня сразу после операции перевезли в палату, и буквально через десять минут я уже сидел на кровати, почти не чувствуя последствий. Тот наркоз был легкий, прошел быстро и безболезненно. Но тогда мне не удаляли кусок черепной кости и не проводили энуклеацию глаза.

Я повторял себе: надо терпеть.

В восемь утра дежурная медсестра сменилась. На ее место пришла пожилая сухонькая женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке. Я спросил у нее: извините, можно сесть? Все затекло. Она сказала: да, конечно, уже можно. Давайте я вам помогу. Она была очень худая и тонкая. Помню, я испугался, что в ней что-нибудь сломается, если она начнет мне помогать; все-таки я вешу немало. Нет-нет, сказал я, справлюсь сам, мне уже намного лучше. Я сел. Это было незабываемое чувство. Что-то вроде освобождения. Как будто с меня сняли кандалы и тяжелые цепи, громыхая, свалились на пол. Я повертел головой: это чудо. Я свободен двигаться. Я свободен встать и идти. Голова немного кружилась, но я не обращал на это внимания. Я медленно опустил ноги на пол, чтоб пятками ощутить твердость больничной плитки. Тело отзывалось плохо, но я мог двигаться; я наконец-то мог двигаться. Я испытывал настоящее счастье. Как раз в этот момент в реанимационную заглянула Яна. Она сказала: извините, можно я? Конечно, заходите, сказала медсестра. Помогите ему. Яна забежала внутрь. Обняла меня: но очень осторожно, как хрупкий стеклянный предмет. Спросила: ну что ты? Как ты? Я сказал: в порядке. Спросил ее: слушай, как я выгляжу? А то я себя не вижу. Очень страшный? Нормальный, засмеялась Яна. Она разглядывала меня, как новую покупку. Как будто пыталась найти во мне мои старые черты. Словно эта операция изменила меня, будто я стал совсем другим человеком. Она помогала мне, улыбалась мне, но все же для нее я стал, наверное, немного чужой, и ей нужно было время, чтоб привыкнуть ко мне такому. Она пыталась найти во мне какие-то зацепки — что я остался тем же.

Я улыбнулся, пошутил, и она вздохнула с облегчением. Операция закончилась.

Пора приступать к заживлению.

Глава тринадцатая

Яна вела дневник моей болезни в фейсбуке и живом журнале. Поначалу больше в живом журнале: это было до того, как она совсем перебралась в фейсбук. Там же она публиковала наши реквизиты: карта Сбербанка, яндекс-деньги, paypal. Все как обычно. Френды делали перепосты. Потом перепосты делали совершенно незнакомые люди. И даже те люди, с которыми мы давно перестали общаться. И даже некоторые из тех, кто относился ко мне неприязненно. Я боялся, что кто-нибудь из них напишет в сети про меня плохое и Яна бросится меня защищать; так бывало раньше: кто-то писал что-то плохое про меня или мою книгу, и если Яна видела это, то немедленно кидалась в защиту. Она не сразу привыкла к интернету с его неукротимой свободой, когда каждый имеет право говорить что угодно. Со временем научилась. Но теперь я смертельно болен, и она могла сорваться. Ее могли страшно обидеть даже намеком. Мы с ней поговорили до моей операции: пусть пишут что угодно. Это не важно. Яна сказала: конечно, не важно, плевать. Но я все равно волновался. К счастью, никто ничего плохого не написал или, по крайней мере, это прошло мимо нас. Деньги текли не то чтоб рекой, но о них, по крайней мере, можно было не волноваться. Яна писала в живом журнале обо мне и о своем отце. Иногда о других людях и о себе. Например, так:

«Сегодня суббота, и вроде бы лето. Но оно проходит практически мимо. Если только с утра наслаждаюсь прохладой, пока добираюсь до Володи. Или днем отмечаю, что на улице душно, когда бегу в аптеку, в буфет или поликлинику. Неделю назад попала под дождь. Ну как попала. Я доехала до своей улицы еще до дождя, но забежала в магазин за продуктами. Уже дул сильный ветер и потемнело. Зато дождь был теплым, а купленный за бесценок зонт в этом же магазине — ярко-сиреневый. Мой любимый цвет. У нас с Володей все относительно хорошо. Движемся к выписке. Вова передает всем привет, спасибо за добрые слова. Каждый день читаем ваши комментарии, когда позволяет интернет в больнице, стараемся вместе отвечать. Или я вечером пишу свежие отчеты. На выходных жизнь в отделении замедляется, но зато с понедельника нужно многое решить. Так что ваша поддержка бесценна!»

Когда я перечитываю ее старые посты от июня 2015 года, мне кажется, что она была как маленький испуганный зверек, который пишет для других, но на самом деле уговаривает себя: все будет хорошо, все будет хорошо, пожалуйста, господи боже, пусть все будет хорошо. Земля у нее под ногами плыла, она балансировала на краю пропасти, но все равно продолжала, прихрамывая, упрямо шагать вперед вдоль обрыва, повторяя: все будет хорошо. В тех старых ее постах часто можно встретить слово «ремиссия». Если «ремиссия», то неизбежно «стойкая». Это обязательные слова, которые она использовала, когда говорила обо мне. Она просила у френдов помолиться за меня, просила подержать за меня кулаки. И френды послушно молились, держали кулаки и желали мне выздоровления. Говорили: пусть все будет хорошо. С нами были хорошие друзья. Многих из них мы ни разу не видели — только общались в сети. Кто-то присылал нам посылки: рукоделие, книги, какие-то игрушки, которыми обычно тут же завладевала Майя. Кто-то присылал деньги. Кто-то ставил свечки в храмах и поддерживал нас словами. Было немного странно видеть такую безусловную поддержку. Помню, я подумал, что ничто так не объединяет, как болезнь и смерть. Мне пришла в голову мысль, что социального равенства можно добиться только так, во всеобщем умирании. Это была странная мысль. Я подумал, что, если вылечусь, обязательно разовью ее в своей новой книге. Если, конечно, вылечусь. Если, конечно, она у меня будет, моя новая книга. Вообще мысли о новой книге не покидали меня. Я думал: смогу я теперь написать хоть что-нибудь или нет? Успею ли? Это все казалось слишком далеким. К моменту постановки диагноза я написал больше половины нового романа. Потом я узнал, что у меня рак, и долгое время было не до того, хотя даже во время моей болезни Эрик Брегис не переставал требовать у меня законченную рукопись. Для него болезнь не была оправданием; он в меня верил. Но я не понимал: как теперь что-то можно писать? И зачем? Диагноз что-то сломал во мне. Я ведь здесь чужак. Я не принадлежу этому месту.

Через какое-то время после операции я перечитал написанный наполовину роман. Мне показалось, что это смешно и нелепо. Я стал совершенно другой, и я не понимал того человека, который это писал. Думаю, он бы тоже меня не понял. Все же я попробовал продолжить; там было без малого девять авторских листов, хотелось закончить книгу, но я быстро понял, что не смогу. Эта книга была больше не нужна. Может, когда-нибудь потом.

Глава четырнадцатая

Думаю, в какой-то момент я успокоился и принял для себя, что схожу с ума. Конечно, в психушку я ложиться не собирался; для успокоения я считал, что у меня временный психоз. Я боялся подходить к входной двери ночью. Сидя в темноте за компьютером, боялся повернуть голову: мне казалось, в темноте рядом со мной кто-то стоит. И если повернусь, увижу его. Это черное существо из моего детства. Фантомас. Днем все это было смешно, а ночью становилось не до смеха. Тень в Аксайских катакомбах, фигура в аварийном доме, случай в заброшенном дельфинарии — все это, конечно, поддавалось объяснению. Никакой мистики здесь не было. И тем не менее я боялся, как когда-то в детстве. Ради утешения я придумал, что сошел с ума — не окончательно чокнулся, конечно, но все-таки самую малость крыша поехала. Это успокаивало. В конце концов, я в некотором роде писатель, а писатели бесполезны и, значит, безумны: только сумасшедший будет заниматься таким по сути бесполезным в нашем обществе делом. От таких мыслей становилось легче. Если я сошел с ума, значит, никакой преследующей меня тени не существует: и если я поверну голову в темноте и увижу уродливую рожу, которая пялится на меня, это ничего не значит; это всего лишь мое больное подсознание подкинуло мне безумную картинку. И если я подойду к входной двери и услышу за ней чье-то тяжелое больное дыхание, это тоже ерунда; всего лишь игры моего разума.

Я гордился, что с такой легкостью принял свой психоз. Значит, я на самом деле еще не ополоумел; можно принять свою ненормальность и жить с ней, смирившись. В конце концов, большинство людей живет, примирившись с собственной ничтожностью и ничего не ожидая от существования; я тоже могу с головой окунуться в эту темную реку. Ради развлечения я рисовал темную тварь на бумаге. У меня не получалось. Все время казалось, что вот-вот выйдет: картинка в голове присутствует, я понимаю, как выглядит это существо, надо просто изобразить. Но — не удавалось. Выходило так, будто рисует испуганный ребенок. Вероятно, не хватало мастерства. Однако я продолжал стараться. Я заинтересовался, вычитав в интернете мнение, что рисование может стать средством лечения душевнобольных; подолгу разглядывал картинки, нарисованные шизофрениками, — таких полно в сети. Часто среди этих картинок попадались уродливые чудовища, по-настоящему безумные твари. Одна из картинок заинтересовала меня. На ней был изображен человек, лежащий в кровати; возможно, больной. Рядом с кроватью располагался мольберт, череп, стаканчик с кисточками. К больному откуда-то из-за мольберта тянулось высокое костлявое существо, с анатомией, отдаленно напоминающей человеческую. Голова на длинной, как у жирафа, шее нависла над кроватью, глаза смотрели на человека холодно и безжизненно, длинные руки висели, почти касаясь пола; больной протянул ладонь, то ли чтоб отстраниться, то ли чтоб прикоснуться к существу. По его лицу было непонятно, боится он или испытывает любопытство. Мне казалось, что он хочет прикоснуться, просто чтоб узнать: на самом деле эта тварь находится рядом с ним или это видение. Про автора рисунка было сказано, что у него незаконченное высшее образование, хронический алкоголизм и в больницу он поступал неоднократно в связи с алкогольным психозом. Рисовал по выходе из психоза и вне запоя. Впрочем, все это было написано в интернете, где, как известно, вольно относятся к фактам; мало ли кто и зачем это написал. Никаких специальных исследований, чтоб уточнить, правда это или нет, я не проводил. Да мне, по сути, было все равно, кто автор картинки: главное, в этом существе было что-то знакомое. То, как оно в силу немалого роста старательно пытается разместить свое тело в небольшом объеме помещения; его болезненная худоба и тощая длинная шея. Картинка очень напоминала ту, что застряла у меня в голове. Но все же моя тварь была иной.

Изобразить ее у меня не получалось, но я решил, что раз тварь все равно никуда не собирается деваться, я использую ее в книге. В принципе, такая мысль у меня уже возникала. Тварь, высокая, как колесо обозрения, пролезла в «Колыбельную» с большим удовольствием; как будто с самого начала хотела туда попасть. Помню, я писал книгу как одержимый: быт и мистика на страницах ворда смешались в дьявольской пропорции. От некоторых моментов мне самому становилось смешно; от других — печально или страшно. Иногда мне казалось, что я не пишу книгу, а читаю. Изначально это должна была быть история про похищенного маньяком ребенка — меня вдохновил один случай, действительно произошедший в Ростове, никакой мистики и вообще фантастики не намечалось; но мир книги разросся, как злокачественная опухоль. Появлялись какие-то новые герои, которые не должны были появиться, кто-то существовал, а кто-то отказывал себе в существовании — и над всем этим царила тварь размером с колесо обозрения. Я чувствовал, что ей здесь понравилось. Тварь была довольна и на время оставила меня в покое. То есть, говорил я себе, это все, без сомнения, ерунда, при чем тут «оставила в покое»; меня излечило не рисование, а написание книги. Или не излечило. Может быть, я в ремиссии; это временно. Тем не менее тварь действительно какое-то время не появлялась. Я больше не спешил включать свет, входя ночью в темную комнату. Я не просыпался среди ночи как в детстве, дрожа от страха и боясь открыть глаза: вдруг над собой я увижу нависшее лицо мерзкого существа. Все это ушло. Жизнь налаживалась. Родилась Майя. В начале 2012 года мы переехали в новую квартиру: с рождением ребенка нам понадобилось больше места. Пришлось влезть в ипотеку, но мы не переживали: вся жизнь впереди, справимся. В конце года я закончил книгу. Перспективы публикации были туманны, но я надеялся, что у меня все получится. Мне дали контакт в «Эксмо», я долго переписывался с редактором. Редактору книга вроде бы пришлась по вкусу, но публикация все время откладывалась: напишите через месяц, через два месяца, через три. Помню, я подумал то ли в шутку, то ли всерьез: твари это не понравится. Страхи мои почти ушли, и я размышлял об этом скорее все-таки с юмором. Думал про себя: у меня все прошло, это было временное помешательство. Время текло. В начале 2013 года я послал в журнал «Новый мир» несколько своих старых нигде не опубликованных рассказов. В публикации мне отказали: впрочем, совершенно справедливо; рассказы были слабы. Я это понимал; и понимал также, что зря отнимаю у людей время. Помню, как писательница Мария Галина, имевшая к «Новому миру» прямое отношение и относившаяся ко мне с приязнью, написала, чтоб я не переживал; мало ли у кого какой вкус. Может, рассказы подойдут для какого-нибудь другого издания. Я написал, что да, верно, хотя и понимал, что все правильно: рассказы дрянь. Ни на что особенно не надеясь, я послал главному редактору «Нового мира» Василевскому текст «Колыбельной», и неожиданно с романом все получилось. Мне предложили опубликовать сокращенный журнальный вариант, чтоб поместить «Колыбельную» целиком в один номер. Писательница Ольга Новикова из редколлегии «Нового мира» помогла с редактурой. Порезали текст, конечно, сильно. Впрочем, твари размером с колесо обозрения это почти не коснулось: она и в журнальную версию романа проникла в полном объеме. Выход журнальной версии назначили на осень. Тем временем общение с редактором из «Эксмо» как-то само собой заглохло. Возможно, я был слишком непонятлив, и все эти «напишите через месяц» являлись вежливым отказом; может, редактор устал от моей настойчивости. Зато появилась возможность опубликовать полную версию романа в проекте «Книма» Эрика Брегиса; он, в свою очередь, договорился с «АСТ», и они тоже решили поучаствовать в издании. Полная версия романа должна была выйти в начале 2014 года. Больших тиражей, конечно, не обещали. Впрочем, без разницы: твари размером с колесо обозрения было достаточно и пары тысяч. Огромное черное существо умело помещаться в маленьких комнатках и проникать сквозь узкие оконца в помещения побольше, а далее — на свежий воздух, и там разворачивалось во весь свой немалый рост.