Помоги проекту - поделись книгой:
Валерий Андреев
Экзамен на зрелость
Экзамен на зрелость
Государственную границу охраняем нормально, — чуть дрогнула бровь у правофлангового, Максимов покосился на земляка. Дескать, авось на этот раз пойдём в наряд вместе.
— В наряд идут Ковалёв, Максимов, Попов…
— Я… Я… Я…
Внимательно всматриваюсь в знакомые лица. Они сосредоточенны и серьёзны, как перед выполнением боевого задания.
— Вопросы?
Не шелохнулся строй. Вопросов нет. А ведь год назад было по-другому…
Я прибыл на эту затерявшуюся в сопках заставу прямо из училища. Сдав последний экзамен, я и не подозревал, что здесь, на заставе, экзамены ждут меня каждый день.
Когда я приехал на заставу, солдаты встретили меня по-разному: одни дружелюбно, другие с плохо скрытым недоверием. Мол, молодой, нам ровесник, чему может научить?
Вечером, после того как начальник заставы представил меня личному составу, я сидел в канцелярии и думал, с чего начать, как лучше и правильнее вести себя с солдатами. Можно начать строго, как Борис Винников, мой товарищ по училищу. У него разговор короток: «Прекратить пререкания! Повторите приказ!»
Но можно начать и по-другому. Войти эдак запросто в сушилку, дружески похлопать кого-нибудь по плечу и с панибратской улыбочкой спросить: «Ну как, Иваныч, дела? Что пишут из дому? Небось дивчина уже разлюбила?» В тот вечер так для меня ничего и не прояснилось.
Через три дня ушёл на партсобрание начальник заставы, и я на несколько дней остался один. Вечером, на построении, как снег на голову посыпались вопросы. Белобрысый Старков спрашивал, будет ли сегодня кинокартина, а молчаливый Соколов неожиданно деликатно осведомился о завтрашних занятиях. Я ответил, что завтра обыкновенный рабочий день, так что кинокартины не будет, но занятия состоятся обязательно. Когда шумок улёгся и я уже считал, что всё идёт как положено, над строем взметнулась рука.
— Разрешите вопрос? — сказал сухощавый солдат с дерзким лицом. — А за сколько времени можно пройти левый фланг?
На губах Максимова играла улыбка. Не могли её сдержать и остальные. Я понял, вопрос задан неспроста.
«По карте до левого фланга порядочно, — быстро рассуждал я, — если идти со скоростью четыре километра в час, то можно быть на месте… Но, учитывая сложность передвижения по участку…»
— За три с половиной, четыре часа, — говорю я твёрдо, но уже в следующее мгновение, глядя на лица солдат, чувствую, что промазал. Отступать поздно, и я решаюсь.
— Завтра, Максимов, мы с вами пройдём по этому маршруту. Хочу познакомиться с участком.
Изучая в канцелярии карту, я ещё долго, до самого отбоя, слышал за стеной приглушённые голоса солдат. Наверняка речь шла о завтрашнем переходе.
Рассвет мы встретили в пути. Утро вставало над сопками бледно-лиловой зарёй. Тропка изгибалась по отлогой зелёной террасе, и первые километры пути дались нам без труда. Максимов двигался впереди легко и уверенно, но по всему было видно, что он не торопится. Когда мы спустились к побережью, усыпанному мелкими и крупными вулканическими бомбами и отшлифованными гранитными валунами, солнце уже начинало припекать, а к полудню застоявшийся воздух не сберёг ни капли прохлады. Он словно насквозь пропитался солнцем, пропах им, обжигал и изнурял.
Максимов, поначалу поджимаемый мною, неожиданно изменил тактику. Теперь он шёл размашистым широким шагом, как будто это было не нагромождение камней, а по крайней мере утрамбованный песчаный пляж. Он не смотрел вниз, его ноги как-то сами находили верный и лёгкий путь.
Мой же взгляд прикован к камням. С трудом отыскиваю устойчивые. Камни щедро возвращают полученное от солнца тепло, и подошвы ног словно в огне. Круглые, однообразные, камни то сбегаются, то разбегаются, и тогда кажется, что шагать дальше некуда — впереди пропасть. В глазах рябит. Голова идёт кругом. Останавливаюсь, смотрю на горизонт, туда, где море сливается с небом. Он тускнеет, там бегут какие-то оранжевые круги. Ноги дрожат. А Максимов идёт и идёт, не чувствуя усталости. Он уже в пятидесяти метрах впереди.
Остановить? Нет. Ни за что. Это может быть расценено им, а значит и всей заставой, как поражение.
Я пробую смотреть не под ноги, а подальше, стараюсь догнать ушедшего Максимова. Это мне в какой-то мере удаётся. Теперь нас разделяют метров двадцать. Нервы мои на пределе, силы тоже. Очень хочется пить. Проходим один ручей за другим, но Максимов не останавливается. Он или не чувствует жажды, или просто испытывает меня.
Смотрю на его промокшую от пота гимнастёрку и думаю:
«Неужели путь к сердцу солдата здесь обязательно должен пройти такую проверку? И ты, значит, проверяющий, да, Максимов? Ну что ж, проверяй, потягаемся».
Пусть всё идёт своим чередом. Необходимо одно — выдержать. Минуем ещё несколько речушек. У одной я нагибаюсь и зачерпываю ладонью воды. Вонючая от сероводорода, она ещё больше разжигает жажду. Я ругаю себя за минутную слабость и решаю больше не прикасаться к воде. В душе перемешиваются злость, обида, упрямство. Снеговые вершины гор, чарующая лазурь Охотского моря давно перестали для меня существовать. Я чувствую только раскалённое дыхание камней и вижу впереди сухощавую фигуру Максимова. Так мы нога в ногу и приходим к стыку. Бурная речушка, завладев живописным распадком, выводит его к морю. У самого берега прилепился наш «обогревательный домик». Максимов поворачивается ко мне, и я вижу его лицо, потное, усталое, чуть тронутое улыбкой:
— Чайку согреть, товарищ лейтенант?
— Да, не мешало бы, — отвечаю я, стаскивая с себя вещмешок.
Максимов откалывает от сухого берёзового полена несколько лучин и разжигает печь.
— Вы в училище, наверно, много ходили? — неожиданно спрашивает он.
Я усмехаюсь.
— Случалось. А что?
Да так. В прошлом году я ходил сюда с лейтенантом Винниковым. Так он отстал почти на километр. Ох, и влетело мне тогда!
На заставу мы возвратились к вечеру. Переодевшись, я сидел в канцелярии и составлял расписание занятий, когда вошёл дежурный и обратился ко мне:
— Товарищ лейтенант, застава ждёт вас к ужину.
То ли потому, что прозвучало это для меня впервые, то ли сказано было особенно дружески, я на мгновение растерялся. Потом, успокоившись, ответил:
— Добро! Сейчас буду.
Над крыльцом красный флаг. Сегодня праздник — 41-я годовщина Октябрьской революции. Люди отдыхают после бессонной ночи. Повар возится с тестом. Вхожу в столовую. Тепло, уютно.
В репродукторе звенят куранты, отсчитывая двенадцать. В Москве полночь. Туда праздник ещё не пришёл. Присаживаюсь к столу. Внезапно вздрагиваю от толчка. Пытаюсь сообразить, что это, и в ту же секунду пол подо мной начинает плясать, бревенчатые стены скрипят и раскачиваются из стороны в сторону, с полок со звоном сыплются тарелки, на столе дребезжит посуда. Повар, застыв в неестественной позе, смотрит на меня изумлёнными глазами.
«Землетрясение!» — мелькает в голове, и я быстро выскакиваю из дому.
На ближней сопке с шумом валятся высокие пихты, у нас кренится и разламывается пополам печная труба. Всё происходит так быстро, что мы даже не успеваем удивляться. Постепенно колебания земли гаснут. Но тут мы замечаем, что из слухового окна валит густой дым. Несколько человек тотчас же взбираются на крышу и проникают на чердак.
— Воды! Скорее!
Оцепенение моментально исчезает Одни с вёдрами бросаются к речке, другие несут лестницу, третьи бегут на кухню гасить печь.
Через несколько минут опасность ликвидирована, и можно, наконец, поговорить о случившемся. Спать уже никому не хочется. Весельчак Кузнецов передразнивает молчаливого и неторопливого Панкратенко, изображая, как тот метался по казарме с одним сапогом на босой ноге и никак не мог найти другой, хотя держал его в руке. Белобрысый Трофимов уверяет, что, если бы его не разбудили, он бы и не подумал проснуться.
Впрочем, радоваться было рано. В этот день природа решила не оставлять нас в покое.
Начальника заставы вызвали к аппарату и сообщили: ожидается цунами.
«Цунами» — забавное слово для тех, кто слышит его впервые и не знает, какие страшные разрушения несёт с собой эта гигантская, нередко двадцатиметровая волна. Возникает она при подводном извержении вулканов и обрушивается на берег со скоростью самолёта. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, приступаем к эвакуации в сопки.
Море пока выглядит сравнительно спокойным. Волны нехотя шевелят прибрежную гальку. Никаких признаков большого отлива незаметно (большой отлив — верный признак цунами). Настораживает лишь необыкновенная тишина: не слышно ни одной птицы.
Решено, что на берегу останутся я и радист, будем ждать новых указаний. Последним со своим хозяйством уходит в сопки повар.
Времени прошло уже немало. Радист отстукивает ключом, а я брожу по опустевшей казарме, поминутно поглядывая через окно на море. Потом включаю передачу из Москвы. В комнату врывается музыка, слышны весёлые голоса, рукоплескания — я живо представляю себе ликующую столицу: улицы, расцвеченные кумачом флагов и транспарантов, гирлянды цветов, улыбающиеся лица москвичей.
По коридору стучат тяжёлые шаги, в комнату влетает радист:
— Волна!
Я вскакиваю, хватаю пистолет и выбегаю на улицу. К берегу стремительно приближается водяной вал не выше двух метров.
Облегчённо вздыхаем: наши домики стоят гораздо выше.
Вал с силой ударил в берег, далеко вогнав волну в устье речушки, заставив её побежать вспять. Потом отхлынул, унося с собой пустую бочку и поленья от потухшего костра — всё, чем океан смог поживиться на пустынном берегу. Мы оба недоумённо глядим на пистолет, который я всё ещё сжимаю в руке.
Узкий прибрежный коридор протянулся от мыса к мысу. Справа — мрачные отвесные скалы с вершинами самой причудливой формы, слева — клокочущий прибой. Под ногами то шуршащая галька, то вязкий песок, то круглые отшлифованные морем камни. Нас двое: впереди — низенький белобрысый, с нежным девичьим лицом сержант Зрайченко, сзади в нескольких шагах — я.
С моря тянет сыростью и прелым запахом морской капусты. Скользкие широкие стебли, узорчатые листья, мягкие зелёные и бурые нити устлали весь берег. Ноги скользят, разъезжаются, удержать равновесие очень трудно. За каждым мысом новые неожиданности. То прыгающая по камням речка вырвется из глубокого распадка, то белая струйка водопада свяжет обрывающуюся в вышине расщелину с морским прибоем, то птичий базар разместится у самого берега на шероховатых туфовых скалах. Голосистое население скал, завидев нас, сначала безмолвствует, а потом раскричится и не смолкает до тех пор, пока мы совсем не скроемся из виду.
У мыса Неприступного в воде стройной колонной проходят сивучи. Их массивные тела плавно изгибаются, лоснясь на солнце. Долгое время нас провожают нерпы. Похожие на мячи головы то и дело появляются над водой. На свист нерпа поворачивает голову, подплывает совсем близко к берегу и готова следовать за нами, как собачонка. Чуть ли не из-под ног выскакивает огненно-рыжая лиса. Подгоняемая нашими криками, она ловко взбирается по почти отвесной скале. Достигнув вершины, плутовка усаживается на задние лапы, преспокойно наблюдает за нами.
Не проходим и километра, как дорогу преграждает высокая, густо поросшая разнотравьем и лесом сопка, весьма поэтически названная «Любовь». Запрокидываем головы и смотрим вверх. По отвесному склону еле заметными зигзагами пролегла тропа с подвешенными вдоль неё канатами. Издали они кажутся ниточками. Довольно бодро лезем вверх, но, не взобравшись и до половины, понимаем: подъём предстоит сложный. Приходится карабкаться, подтягиваясь на руках. У самой вершины чувствую, что сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди. Словно в лихорадке дрожат руки, ноги подкашиваются. Последние шаги — и, закрыв глаза, приваливаюсь к толстому стволу пихты. Несколько секунд не могу отдышаться. Потом смотрю вниз. Белеет прибой, пеной, словно кружевом, оторочив берег. Перевожу взгляд на соседнюю пихту. Что это? На толстом стволе вырублено:
«С лёгким паром, товарищ!»
Я не в силах сдержаться и хохочу до слёз. До чего же неунывающий народ пограничники!
Неподалёку от заставы на высоком берегу, у самой тропы стоят два деревянных обелиска со звёздочками из жести, обнесённые высокой зелёной оградой. Они слышат шум близкого прибоя, видят зеленеющие вокруг сопки, синеву дальневосточного неба. Каждую ночь провожают они пограничников в наряды, каждый день встречают солдат поутру. А те, проходя мимо, умолкают и подтягиваются, крепче сжимают оружие, твёрже ставят ногу. Солдаты, геологи, рыбаки — все, кто идёт по этой узкой тропе, помнят, что в 1953-м две матери не дождались сыновей с далёкой курильской границы, что в один из вьюжных зимних дней двое не вернулись на заставу.
Выполняя срочный приказ, Андрей и Геннадий прошли в тот день 36 километров по заснеженным скалам и ледяным торосам. На обратном пути, промокшие и обессиленные, в пяти километрах от заставы они были застигнуты пургой. Связь прервалась. Поиск, организованный в ту тревожную ночь, ничего не дал.
Они ушли из жизни молодыми, охраняя дальневосточную границу. Ушли, чтобы люди спокойно жили в Донбассе, на Кубани, в Москве.
Знакомя молодых солдат с участком, начальник заставы непременно скажет: «Левый фланг заставы начинается у двух могил».
Молодой солдат, повторяя приказ командира, торжественно произнесёт: «Слушаюсь принять под охрану участок государственной границы от могил до сопки „Разлука“».
А тёмной беззвёздной ночью, когда колючий ветер скрипит лиственницами, когда от страха глаза велики и молодой солдат крепче сжимает оружие и тревожно оглядывается назад, старший наряда Мулев остановится у могил и скажет:
— Это наш участок, запоминай. Сейчас тропа начнёт круто подниматься в сопку. Лес всё время должен оставаться слева. Хорошим ориентиром служит линия связи. Наша задача: перекрыть участок от могил до вершины сопки. Понял? — А потом повернётся к напарнику и спросит: — Сколько нас на участке?
— Ну, двое, — растерянно ответит солдат.
— Не двое, а четверо, — поправит ефрейтор. — Мы с тобой и Андрей с Геннадием. Это тоже запомни, пригодится.
Кивнёт в ответ младший наряда и двинется вслед за Мулевым. Но наутро, возвратившись из наряда, поделится с одногодком сомнениями.
— А ты разве ничего не знаешь? — удивится товарищ. — Ну, брат, об этом все говорят. Прошлой зимой Мулев возвращался из наряда. Вот их пурга и прихватила неподалёку отсюда. Сбились с лыжни, потеряли ориентировку, кружили около заставы часов пять, пока Мулев не наткнулся на что-то! Лыжей зацепился. Смотрит — звёздочки. Сориентировался по ним и спустился прямо к заставе. С тех пор он и говорит каждому, с кем выходит в наряд, что на участке их не двое, а четверо. Вот какая история.
Лошадь делает несколько отчаянных рывков, пытаясь выбраться из снежного плена, и проваливается по грудь. Я сползаю с седла, солдаты останавливаются. Ветер бьёт, кружит, слепит снежными хлопьями, валит с ног. День, но темно так, что мы едва различаем друг друга, хотя и находимся почти рядом.
Пробиваться по снежной целине да ещё в такую погоду безрассудно, решаю я. Надо отыскать берег и по его линии двигаться на север до самого посёлка.
Пытаюсь сориентироваться. Пурговой ветер — всегда северный. Если дует в лицо, справа обязательно должно быть море. Я знаками объясняю, что двигаться надо вправо. Бредём по пояс в снегу, таща за собой лошадь. Она упирается, грызёт удила. Снег на лице тает и стекает за ворот. Промокшая одежда липнет к телу. Нестерпимо хочется пить. Открываю рот и ловлю горьковатые белые хлопья. Идти с каждым шагом всё труднее и труднее, но останавливаться нельзя. Остановка значит конец. Хотя бы на миг прекратилась эта неразбериха. Где же всё-таки берег? Что он. сквозь землю провалился?
Прибой, закрепощённый снежной шугой, молчит. Зато ветер воет так, что в ушах звенит, как после полёта в самолёте. И вдруг снегу становится меньше.
Наконец-то! Мы веселеем и прибавляем шагу.
Неожиданно по колено проваливаюсь в воду — море!
Останавливаемся, выстраиваемся в походную колонну: впереди — я с лошадью, сзади — невысокий крепыш Герасимов, щуплый Попов и здоровяк Мамонов. Нагибаюсь, разгребаю шугу. Она почему-то убегает влево. Откуда здесь взяться течению? Так это же речка. Начинаю двигаться вниз по течению: на острове все реки выводят к морю. Продвигаемся медленно, хотя ветер дует слева и идти сравнительно легко. Надо экономить силы. Наконец добираемся до берега моря. Поворачиваем и по самой кромке прибоя шагаем навстречу ветру.
Холод сковывает промокшие ноги. Втянув голову в плечи и наклонившись вперёд, упрямо рвём снежную лавину. Но кажется, что ветер дует с ещё большей силой. Несколько раз падает Попов. Останавливаемся, помогаем ему взобраться на лошадь. Он так устал, что даже не может держаться в седле и роняет голову на шею лошади.
Словно из-под земли вырастает «обогревательный домик». Значит, до посёлка ещё целых пять километров. Заходим в избушку. Молча закуриваем. Герасимов растирает покрасневшее лицо и силится улыбнуться. Попов опустился на пол, запрокинул голову. В лице ни кровинки. Мамонов сидит на нарах, потупив взор.
— Ну что ж, пора, — я встаю.
Поднимаются Герасимов и Попов. Мамонов смотрит в угол.
Поделиться книгой: