Помоги проекту - поделись книгой:
Разгром! Паника! Психический шок!
Бегущий противник рассчитывает, по крайней мере, что ночь спасёт его от преследования, — напрасно!… Ночные бойцы работают не вслепую!.. Разгром довершен.
Что же нужно сделать для создания этих ночных дивизий? Не выдумка ли всё это? — Нет! — отвечаю я.
Пусть уберут все сильные световые раздражители, которые травматизируют светоощущающий орган так же, как артиллерийская стрельба травматизирует слух. Создай, говоря фигурально, «тихий фон». Посади человека на длительный срок в тёмное помещение, и тогда весь объём восприятия «световых» колебаний передвинется в сторону более медленных. Но объём-то останется. Только то, что было тьмой, будет светом. И когда такой человек выйдет из своего абсолютно тёмного помещения, то ночь, как бы она ни была темна для других, для него будет почти днём.
Разве нельзя построить такие казармы, где бы солдаты содержались в полной тьме?..
Меня удивляет, как это догадываются создать особые лыжные команды и т. п. и никто из руководителей армий не додумался до создания дивизии ночных бойцов…
Ведь я же не только на основании теоретических соображений говорю это, я сам испытал то, о чём говорю. Больше месяца я не выходил из тёмной комнаты, а когда вышел из неё ночью в лес, то мне стало жаль тех естественников, которые не пользуются этим средством, чтобы полностью изучить ночную жизнь животного мира.
Ночная природа безбоязненно открывала мне свои тайны…
Практическое указание: воспитывая войска в темноте, можно для проверки результатов употреблять следующий простой способ: надо каждый день разбрасывать в казарме мелкие предметы, например, иголки, и требовать от солдат, чтобы иголки все были собраны.
Курение, как вообще зажигание какого бы то ни было огня в казарме нужно строго воспретить»…
— Всё, — сказал читавший, закрывая тетрадь.
Все молчали.
— Да-а… — сказал человек в толстовке, невидящим взором глядя в пространство.
— Да-а… — сказал человек в борчатке.
— Чёрт возьми! — вскакивая со стула и стукнув кулаком по столу, сказал третий, — если бы этот человек явился туда, к нам, в нашу армию!!!
Часть вторая
— Ах, как хорошо всё-таки, что сегодня воскресенье и оба мы не на службе! — говорила Елена, повисая на руке мужа и заставляя его тащить её по тротуару, чтобы замедлить его шаги.
— Ах, как хорошо! — радовалась она.
Они шли по Лермонтовской мимо политехнического института к церкви. Действительно, было очень хорошо и тепло.
А ещё недавно стояли багрово-туманные стужи. Люди, как нахлёстанные, бежали по улицам неумелой рысцой, захватывая то нос, то уши. Даже хорошо знакомые предпочитали, по взаимному согласию, не узнавать друг друга, только бы не остановиться, не начать разговаривать. Вбегая в помещение, долго вели себя, как ошалелые, протирая очки, пенсне, сдирая сосульки с бороды и усов, топая ногами.
На улице от каждою вздоха разламывало лоб.
Теперь всё переменилось. В сугробах чувствовалась какая-то дряхлость: они утратили свой неприятно-жёсткий рельеф. Кресты церквей и проволока, поддерживающая кресты, унизаны были галками, кричавшими и ссорившимися из-за места. Телеграфные проволоки провисли, перегруженные мохнатым снегом, который легко обваливался от каждого мимо пролетавшего воробья и осыпал прохожих. Люди, даже мало знакомые, узнавали друг друга, останавливались, брали друг друга за пуговицы и подолгу разговаривали о пустяках.
Хотелось вобрать в себя весь воздух…
— Знаешь, не верится, что может быть так хорошо… Мне всё кажется, что это из сказки, — говорила Елена, указывая на отягощённые снегом деревья. — Да и ты из сказки, — сказала она, взглянув на мужа, — в этой будёновке ты словно русский витязь… правда!.. Вот видишь, — серьёзно добавила она, — даже здесь большевики больше русские, чем те, кто ввёл эти безобразные фуражки!
— Ну, брось, — притворно сердито ответил он, довольный её похвалой, — хоть здесь-то забудь свою агитацию!..
Они прошли сад.
— Куда — на Атамановскую? — спросил он.
— Нет, пройдём лучше через мост — на Люблинский.
Они свернули направо и пошли к мосту через Омку.
Омский мост… мост через реку Омь… по неприглядности он вполне достоин своей реки. Извилистая и тощая, с безрадостными берегами, проблуждав сотни вёрст, она дорвалась до Иртыша, преодолев навоз и нечистоты «Нахаловки», разорвав надвое стиснувший её город, и отдала, наконец, Иртышу свои мутные и нечистые воды.
Мост невысоко над водой. Летом под ним проходят небольшие шлёпанцы-пароходы и проплывают полчища арбузных корок, гак как чуть повыше его всегда стоят плоты с арбузами. Летом в жаркие дни прохожий охотно задерживается на мосту: свежий ветерок от воды вбегает в рукава рубашки, приятно охлаждает тело. Зимой пробегают мост с поднятым воротником: на нём вечный сквозняк.
Этот мост притворяется. Если б мог он прогрохотать о всех тех, кого пронесло по нему за один только год!
Савинков, Брешко-Брешковская, Авксентьев, Колчак, Пепеляев, Каппель, Дитерихс, Войцеховский, Гайда, Павлу и Сыровой, Красильников, Дутов и Анненков, Нокс, Жанен и другие — имя им —легион, — кто из них миновал этот мост?..
Ноги всех иноземных солдат попирали ею. Проходили:
Аккуратные в бою, умеющие думать только по прямой линии чехи.
В шубах с фальшивыми воротниками, подавившиеся своим собственным языком, стоеросовые англичане.
Нелепые в Сибири, в серых крылатках, тонконогие оперные итальянцы.
Голубоштанные завсегдатаи кафешантанов французы.
Сухие, закопчённые, не понимающие шуток сербы.
Спесью и грубостью нафаршированные поляки.
Пристыжённые белизною сибирского снега суданцы.
Вскормленные шоколадом, консервированным молоком и литературой «Христианского Союза Молодёжи» — вихлястые американцы.
Лёгкие на ногу картонные румыны.
Маленькие похотливые японцы.
А потом, потом, омский мост, помнишь?.. — помнишь, как 14 ноября, наконец, отпечатал свой след на тебе разбитый, рваный красноармейский сапог из цейхгауза Брянского полка?!..
Омский мост! подымись на дыбы — по тебе прогрохотала История!..
Неужели ты позволишь, чтобы нога домашней хозяйки, отправляющейся за мясом, чесноком и петрушкой, попирала тебя?!.
Елена и её муж шли по мосту. Сквозило. Елена отвёртывалась от ветра и закрывала лицо. Муж шёл с наветренной стороны, немного опережая её, скользя рукою в перчатке вдоль перил. Возле самого спуска к проспекту, где кончались перила, опираясь на костыли, стоял оборванный нищий с деревянной левой ногой. Его вытянутая державшая деревянную чашечку, рука, словно отвратительный шлагбаум, преграждала дорогу идущим по этой стороне.
— Погоди-ка, Елена, — пошарив в карманах, сказал муж Елены. Нищий с протянутой рукой ждал. Вдруг рука его дёрнулась, костыль выпал. Чашечка упала на снег и откатилась по укатанному полозьями спуску.
— Господин капитан?! — хрипло закричал нищий, бросаясь к мужу Елены, хватаясь правой рукой за перила, чтобы не упасть.
— Силантий?!.. Шептало?!.. — сказал Яхонтов.
— Господин капитан!.. — бормотал Силантий, припадая к рукаву Яхонтова и всхлипывая: — Господи!.. Да, господин капитан, вас ли я вижу?!.. — крикнул он в каком-то исступлении, поднимая лицо своё и заглядывая в глаза.
Он был пьян.
В это время Елена подошла к мужу и взяла его под руку. Нищий взглянул на неё. Она побледнела.
— Аннета!.. Гадюка!.. — крикнул он; потом быстро нагнулся и с костылём бросился на Елену.
Яхонтов вытянутой рукой оттолкнул его. Силантий упал. Треснул костыль.
Перепуганная Елена рванула за собой мужа. Он не сопротивлялся. Они почти побежали.
— А-а! Вот, значит, как! А-ха-ха-ха!.. Гас-па-дин капитан! — кричал им нищий вдогонку. Он лежал на брюхе, приподняв голову, глядел им вслед и кричал, перемешивая хохот с площадными ругательствами.
Наконец, он начал приподниматься. Какая-то старуха, шедшая со стороны проспекта, подняла его чашечку, собрала в неё рассыпанные деньги и, проходя мимо Силантия, поставила возле него на снег.
Он посмотрел на неё, выругал и, поднявшись, заковылял в ту сторону, куда ушли Яхонтов и Елена.
Но они были уже далеко.
Они шли молча. Внезапно Яхонтов остановился и вырвал свою руку у Елены.
Она бросилась к нему, схватила за рукав.
— Пусти! — сквозь зубы сказал он и отвернулся.
— Ну, послушай же!.. Гора!.. Георгий! — говорила Елена тихо, чтобы на них не смотрели прохожие. — Пойдём, пожалуйста!.. Я тебе объясню всё…
— Уйди!.. Пойди хоть подыми своего любовника, — указал он в сторону моста.
— Георгий, перестань! — говорила она напряжённым шёпотом: — Что угодно там, пристрели, убей… Но только пойдём!.. Видишь, уж смотрят.
Она взяла его под руку, он не сопротивлялся больше. Она вела его, как человека, истощённого тяжёлой болезнью. Прохожие оглядывались на них с состраданием.
Елена и Яхонтов жили в большом трёхэтажном доме, где было общежитие комсостава. Войдя в свою комнату на втором этаже, Яхонтов бросился на кровать в шинели и в шапке. Он всё ещё не мог, как следует осмыслить всего, что произошло и открылось сегодня.
Елена тихо подошла к нему и бережно сняла с него будёновку.
Он не двигался.
Тогда она попробовала расстегнуть крючки у ворота шинели.
Он грубо отстранил её руку. Елена отошла от него. Она готова была уже крикнуть ему злые, оскорбительные слова, как вдруг он передёрнулся, быстро вскочил с кровати и начал ходить по комнате.
— Да!.. Мило, мило!.. — говорил он, пытаясь иронизировать. — Ах, с каким бы удовольствием послушали об этом офицеры моего батальона: Яхонтов, Яхонтов женился… на любовнице своего денщика… Женился… на проститутке, которая…
Пронзительный крик оборвал его. Он обернулся.
Елена стояла возле туалетного столика, держа в руке бритву. Он подошёл к ней и взял бритву.
— Ну, полно! — сказал он. — Расскажи всё…
Он усалил её на кровать, а сам подошёл к окну и стал смотреть на улицу, постукивая пальцем по стеклу. Она молчала. Тогда он понял, что ей трудно начать и спросил:
— Почему ты скрывала, что служила в кафе «Зон» и что тебя зовут Аннета, а не Елена?
— Меня зовут Елена.
— Но, ведь, я сам слышал, как мой денщик, т. е. бывший денщик (для чего-то поправился он) назвал тебя Аннетой!
Она молчала.
— Потом, почему ты решила скрыть от меня, что жила с ним?..
— Ах, вот как?!.. — вздрогнув, сказала Елена. — Да! Я скрыла от тебя… скрыла, только не это, а другое… Я скрыла от тебя, что в то время я работала в подпольной организации.
— Как?!.. Ты — коммунистка?!.. — вскричал Яхонтов.
— Да, я считаю себя коммунисткой! — сказала Елена.
Она остановилась перед ним, глядя в упор.
— Новая ложь! — брезгливо усмехаясь, сказал Яхонтов и вдруг, подойдя к ней, схватил её за плечи, — да говори же, чёрт возьми, говори! — закричал он.
Она отвела его руки.
— Если хочешь знать всё, то веди себя вежливее.
Яхонтов отошёл и сел в кресло.
Елена стала рассказывать.
Она рассказала ему о том, как во время подавления Куломзинского восстания расстреляли её отца, рабочего железнодорожных мастерских, как после того она, не будучи в подпольной организации, всячески помогала большевикам: бегала с передачами, узнавала на станции, кто из арестованных сидит в вагонах, и ухитрялась видеться с ними. Потом её стали считать своей, она работала в разведке подполья и, наконец, её устроили в кафе «Зон», потому что там был хороший пункт: много бывало высшего офицерства.
Яхонтов слушал её не перебивая. Но, когда она стала рассказывать ему, как ей иногда приходилось подслушивать разговоры, он перебил её:
— Значит, это была ты — та горничная, у которой я вышиб поднос, когда я открыл дверь?
— Да, это была я.
— Так… ну, продолжай, — сказал Яхонтов.
Поделиться книгой: