Чтение с листа

Мите все нравилось. И то, что он теперь взрослый мужик с обручальным кольцом, странно теснившим безымянный палец и резко отрубавшим от глупых пьянок, и то, что родители довольны им, невесткой и новой родней, и то, что его жена такая красивая и хозяйственная, и что скромная свадьба будет в кафе. Вот только просчитались они с датой, оказалось накануне армейского праздника 23 февраля. Цветов будет не достать, все сметут для доблестных защитников. Но Надюша, посоветовавшись с продавщицей, купила белые гвоздики заранее и положила, завернув в два слоя газет, на нижнюю полку холодильника. Вечером пришел с заседания кафедры голодный тесть – хвать, а это цветы, думал, что померещилось от переутомления. А гвоздики свежие-свежие, – подумал Митя, – они уже вошли в светлый зал, и дежурно улыбающаяся тетенька, закованная, как в скафандр, в официальный костюм, прочищала горло, чтобы рассказать про счастливую советскую семью.

Вета попыталась представить себя на месте Надюши. Да, она была хороша, Вета непременно тоже будет в длинном белом платье, и фотограф, смешно приседая и подскакивая, то замирая, то опять срываясь с места, станет щелкать и щелкать, чтобы нарядный альбом, как бессмысленный клад, зарытый в позабытом месте, лег на нижнюю полку шкафа. А внучка, когда достанут и сотрут пыль, вслух восхищаясь, будет изумляться безвкусности нарядов и глупости церемонии. Впрочем, нет. У нее, Веты, лучше пусть будет все не так. Свадьба только летом, цветы – ромашки и васильки, платье – пестрое, после ЗАГСа – переодеться, и за город. А жених… Тут она задумалась, потому что ясности не было. Надо дождаться любви, вот что.

Мите вдруг стало душно. Захотелось разодрать петлю галстука, вырваться из объятий пиджака, скинуть синтетику белой рубашки. Захотелось в заснеженный лес. Но все происходило взаправду и всерьез. Мама даже слезинку смахнула. А ему в ладонь кто-то вложил перо, и он подписал приговор.

Начиталась русской классики на своем филфаке! Любовь…

Митя не то чтобы надрался, выпил-то немного, но его подразвезло. И когда друг-свидетель пригласил Надюшу на танец, он по протоколу должен был танцевать с Ветой. Не сдержался, спросил: «Не сердишься?» – «Что ты, я так за вас рада». А глаза у самой не грустные, но куда-то мимо него смотрящие. Надо будет ее с кем-нибудь из ребят познакомить.

Заглянуть бы лет на тридцать вперед… Митя – рядовой чиновник департамента культурного наследия, по выходным попивает в бане пивко с приятелями, отдыхая от ворчания обрюзгшей жены и жалоб засидевшейся в девках колобкообразной дочери; Надюша – бездетная, второй раз разведенная, молодящаяся – не врач, а «врачиха» (машинально: «а теперь прикройте левый глаз и читайте третью строчку таблицы» и неизменно раздраженно: «сколько еще больных в коридоре?») и Вета, вдова с сыном-горе-бизнесменом, застрявшая на всю жизнь в секретарском предбаннике.

Могло быть иначе?..

Репетиция материнства

1975

Еда в студенческой столовке была отвратительная. А главное – запах, напрочь отбивающий аппетит. Хотя там всегда было полно. Немногочисленные их мальчики – откуда на гуманитарных факультетах пединститута многочисленные! – вечно голодные после лекций не брезговали однообразным меню – «суп на м/б и рыба с к/п» (суп на мясном бульоне и рыба с картофельным пюре, если кто забыл). Вета свой заветный рубль на обед редко оставляла в гремящем подносами зале. Через два дома была булочная, где в кондитерском отделе триста грамм конфет «Цитрон» – ровно девяносто девять копеек, а немного добавить – так пачка тахинной халвы. А если шикануть, то в соседнем овощном хорошо было запить эти сладости яблочным соком, который продавщица, повернув краник, наливала из стеклянного конуса. Одно удивительно: при таком режиме питания к концу института она легко застегивала молнии на сшитых в школе юбках.

Кулинарные рецепты по студенческой безбытности и дефиците продуктов девочек не слишком волновали. Но однажды им пришлось удивиться людской изобретательности.

В академический отпуск ушла Маринка, не первая и не последняя из Ветиной группы. А вот не отстать от курса – это был подвиг. Скорее, конечно, не ее, а бабушкин, которая со своим «неполным средним» – сельской семилеткой – благоговела перед будущим внучкиным «учительским» дипломом и самоотверженно ночами укачивала ребенка, чтобы та выспалась перед очередным зачетом. Так что свободное посещение плюс помощь домашних: муж стирает, мама гладит, папа гуляет – и вот она сдает сессии вместе со всеми. Ну и девочки, конечно, – без их конспектов куда. Поэтому, когда зайке ее исполнился годик, она решила их угостить. Был жаркий май, устроились в садике на лавочке, она достала газировку, бутерброды, а главное – тщательно упакованные в картонные коробки из-под яиц – в каждой ячейке уместились по три штуки – домашнего изготовления конфеты-трюфели.

В этот день свой обеденный рубль Вета сэкономила. Долго молодая мама всех мучила – не открывала рецепт, а потом все ахнули:

– В большую миску высыпаете пачку сухой смеси для детского питания «Малютка» (смотрите, не купите «Малыш» – это совсем другое!), добавляете размягченную пачку сливочного мороженого, 150 грамм сливочного масла, полпачки какао «Золотой ярлык» и щепотку соли. Все это долго и тщательно перемешиваете. Потом скатываете шарики, выкладываете на доску и в холодильник. Когда начнут застывать – обвалять в оставшемся какао и опять в холодильник.

Вета старательно, как на лекции, все записала, однако так этим изобретательным рецептом никогда не воспользовалась.

Но через две недели, когда сдавали очередной экзамен, Маринка пришла в институт с коляской и рассказала, что вся семья свалилась с кашлем-насморком, зайку оставить не с кем, а она всю ночь старославянский зубрила, так обидно не сдать. «Веточка, спасай, посиди с ней в садике часок… Да она спать будет, а если вдруг проснется, бутылочку ей сунешь…»

«Интересно все-таки, как эгоистично устроен человек, – думала Вета, поднимая неожиданно тяжелую коляску на высокий бульварный бордюр, – Маринке и в голову не пришло, что ей-то самой тоже надо эти „еры“ и „ери“ с себя сбросить, да еще желательно стипендию повышенную не погубить». Теперь придется идти сдавать в хвосте группы, чего она терпеть не могла.

В этот утренний час пенсионеры еще пили по домам жидкий чай, а на лавочках только и сидели молодые мамаши, обессиленные хроническим недосыпом, и как-то механически и бессмысленно трясли-качали мирно сопящих младенцев. Они встречались тут регулярно, некоторые оживленно болтали, но все без исключения с откровенным любопытством разглядывали Вету. Одна не выдержала:

– Это кто у нас – мальчик, девочка? – сюсюкающим таким голосочком, как положено не только с детьми, но и о детях.

– Девочка, – односложно ответила Вета.

– И сколько же нам? – не отставала мамаша.

– Год, – уже раздраженно ответила Вета, понимая, что надо уходить.

– И как же нас зовут? – изнемогала от любопытства прилипала. Она уже бросила своего ребенка и норовила сунуть голову в Ветину коляску.

Забавно, что Вета не могла вспомнить – а может быть, даже и не знала имени девочки, Маринка всегда говорила: «моя зайка». И тут вдруг зайчиха эта открыла глаза и заорала на весь бульвар. Зато приставучих мамаш как ветром сдуло: подхватились – и наутек, чтобы крик их чадушек не разбудил.

Вета сначала пыталась ее укачивать, потом быстро покатила коляску по аллее – не помогло. Тогда полезла за бутылочкой.

Не может быть еда такого омерзительного, неживого, несъедобного цвета! Вета с изумлением наблюдала, как, сладострастно причмокивая, ребенок поглощал зелено-фиолетовое месиво. Плач унялся в ту же секунду, как она поднесла соску к орущему рту. Отдав в крошечные цепкие ручки бутылочку, она покатила к дверям факультета. Глядишь, скоро Маринка выйдет. А та уже бежала им навстречу, радостно помахивая зачеткой.

«Урра! Сдала на четверку! Какая я все-таки молодец!» – не удержалась, закружилась, в ладоши захлопала. И замерла: «А вдруг зайка спит, а я раскричалась!» Ветке спасибо, побежала, бедная, сдавать. Хоть бы получила свою очередную пятерку. А то будет стыдно: заставила за зайкой смотреть, она, наверное, иззавидовалась, расстроилась, все перезабыла…

Еще через час, когда Вета, довольная и удачными вопросами, и своими ответами, вышла на улицу, Марина в окружении девочек так и стояла там с коляской.

А на защиту диплома сама Вета придет с животом.

Еще через двадцать лет она купит удобный бюстгальтер – мягкий, с широкими лямками. Дома увидит какие-то непонятные застежки спереди – оказывается, для кормящих матерей. То-то продавщица так странно посмотрела, когда Вета с ним в примерочную кабинку отправилась. Да, кормящей бабушки из нее так и не вышло.

Репетиция немощи

1982

К концу самой длинной третьей четверти Вета уже совершенно изнемогла. Ждала каникул, наверное, куда больше, чем все ее ученики вместе взятые. Грела ее только одна мысль: это ее последние каникулы. Три года барщины, три года мучений почти позади. На комиссию по распределению она шла спокойно: мало того что замужем, еще и ждет ребенка. Незамужние девчонки из ее группы ревмя ревели в коридоре: сельская школа в Красноярском крае, большая там нехватка учителей русского и литературы… Вета думала, что ей дадут свободный диплом, не тут-то было – хоть в Москве, но как назло на другом ее конце изволь три года сеять разумное, доброе, вечное. Робкие попытки размахивать справкой из женской консультации и по-хорошему объяснять, что на работу выйдет она, считай, через два года и, быть может, вовсе не будет той школе в Медведкове нужна, оказались бесполезны. Но в тот момент Вете любая работа казалась делом таким далеким, почти нереальным – ребенок уже начал потихоньку шевелиться, толкаясь то в правый, то в левый бок, и только это было важно.

Ну конечно, расстроилась тогда. А ведь когда в педагогический собралась, говорила ей: «Доченька, подумай хорошенько, ну любишь ты книжки читать, так ведь никуда от тебя это не уйдет, а профессия – это совсем другое. Кроме школы – куда?». Да кто ж слушает матерей… Беда в том, что призвания не было. Ведь она с детства мечтала стать врачом, но в эвакуации в Кировской области разве до учебы было – больше на базаре времени проводила, чем в школе, меняла из Москвы привезенное барахло на продукты. В училище медицинское поступила, думала, потом легче будет в институт попасть, но нужен был стаж, а дальше – замуж вышла, Вета родилась. Так и застряла лаборантом в рентгеновском кабинете. А теперь думает: вот точно, что Бог ни делает – все к лучшему. В сорок пять лет где бы она пенсию заработала? Еще и сейчас бы оставался год до «заслуженного отдыха», а так Павлик не в казенном доме, с бабушкой растет – есть разница?

В марте по-всякому бывает. «Пришел марток – надевай две пары порток», – говорила Нина Кирилловна, лифтерша, вязавшая шерстяные носки. А в этом году тепло, снег только кое-где во дворах остался, а Павлик уже пускал вырезанную отцом из сосновой коры лодочку вниз по веселому ручейку, и Вета едва спасла ее от гибели в ливневой решетке. Эту лодочку Павлик очень любил и еще совсем маленьким играл с ней в ванне. Она бежала за легкой скорлупкой и насквозь промочила ноги – Павлика обула в резиновые сапоги, а самой так захотелось вылезти из тяжелой обуви в туфельки! Вета знала, что высшим шиком у ее учениц считалось после каникул, первого апреля прийти в школу в гольфах, правда, немногие отважные мамы решались уступить дочкиным мольбам. Павлик шлепал по лужам, кругом разлетался водяной веер – с мамой можно! Бабушка, конечно, не допустила бы такого безобразия. Вета вдруг почувствовала себя девочкой, захотелось тоже топнуть по середине озерца у подъезда, все равно ноги напрочь мокрые: «Павлик, давай вместе – раз, два, три!»…

На мгновение от боли отвлек только отчаянный рев Павлика. Вета поняла, что лежит в луже на боку и не может шевельнуть рукой. Еле поднялась – хорошо, что до двери пять шагов. А дальше – травмопункт, угрюмый дежурный хирург, рентген и приговор: перелом правого локтевого сустава со смещением, гипс на полтора месяца, хорошо, если обойдется без операции.

Допрыгалась. Теперь они с зятем няньками стали, даже Павлик помочь старается. А она только с книжкой на диване устраивается.

Причесаться. Почистить зубы. Одеться. Молнию на юбке застегнуть. Налить чашку чаю. Открыть ключом дверь. Все, решительно все стало проблемой. Пошла в магазин, сумка, кошелек, ну как? Понятна была немощь в старости, но это виделось за такими лесами-морями, а вот вдруг на ровном месте и ничего не можешь без помощи! Зато больничный лист отсрочил возвращение на работу. Как-нибудь аттестует за год, и перед летним отпуском – шварк директрисе заявление на стол! Разлука будет без печали – неприязнь у них взаимная. Солдафонка со старомодным начесом по прозвищу Шлёпка – за вечные тапочки без задника, в которых на удивление ловко носилась по лестницам и коридорам, высматривая отступление от «норм и правил», не раз выговаривала Вете за закрытыми дверями казенного, безликого кабинета: «Ты, моя хорошая (и „тыканье“, и отдающее угрозой псевдоласковое обращение были неизменны), молодая еще, конечно, но сама уже мать, должна авторитет иметь такой, чтобы они (иначе за глаза она учеников не называла) за сто метров шаги твои заслышав, по струнке вытягивались».

И даже не старается! Могла бы как-нибудь левой рукой исхитриться…

Что она будет делать, когда первого сентября не надо будет выходить на уроки, Вета не думала. Как вообще люди ищут работу? Говорят, «по знакомству». Но она как когда-то не понимала, в какой вуз поступать, так и сейчас не знала, какая работа казалась бы ей идеальной. Издательство? Но там не было никаких «знакомств», да и как делаются книги, она имела смутное представление. А газеты – тем более. Вета тупо слонялась по дому, закованная рука ныла, она сама себе была противна, жизнь представлялась серым тоскливым полотном. Мать замучила поучениями, муж казался необходимым предметом мебели, даже Павлик раздражал то непослушанием, то шумом, то непонятливостью. Надюша отреагировала на ее жалобы по-медицински четко: «У тебя, дорогая, депрессия. Надо срочно купить что-нибудь новое. Сестра моей пациентки танцует в ансамбле „Березка“, знаешь, такая клюква в кокошниках, зато гастроли по всему свету. Звала посмотреть шмотки, которые на продажу привезла, пойдем?»

Не любила она эту Веткину подружку, давно, еще со школы. Вертихвостка. И как в медицинский поступила? Поди, по блату, отец ее преподает в каких-то университетах. Жениха у Веты отбила, двух лет с ним не прожила – развелись. И что-то очередь не стоит из новых, так и живет при родителях. И только Вету сбивает: то выставка какая-то, надо на морозе три часа в хвосте маяться, то волосы покрасить подбила, мол, оттенок тусклый, а теперь вот – тряпки заморские. Не понимает она, что у Веты семья, заботы…

Инженерские мужнины деньги да ее школьная ставка плюс мамина пенсия, в общем, жили «как все». Деньги лежали в железной коробке из-под Павликова новогоднего подарка с какой-то елки, вот и брали. Откладывали на стратегические нужды: ремонт на даче, пальто зимнее, отпуск. Гора кофточек, небрежно раскиданная по дивану, ошеломила Вету, но Дед Мороз с коробки смотрел строго, хоть цены были не намного выше, чем на угрюмый трикотаж в магазине «Весна». Все развеселились, потому что надеть ничего на загипсованную руку было нельзя – пришлось ограничиться прикладыванием и кособокой примеркой. Права, права была Надюша – Вета поняла, как давно не чувствовала себя женщиной! Балетная худоба, рядом с которой она казалась коровой сорок шестого размера, порхающие руки, небрежно копошащиеся в ворохе сокровищ… В конце концов, муки выбора сосредоточились на бирюзовой водолазке и салатовом джемпере с легким люрексом. Конечно, водолазка практичней, но джемпер так идет к глазам! Надюша не выдержала:

– Бери обе, я заплачу, вернешь, когда сможешь.

У лифта Вета смущенно попросила:

– Возьми джемпер пока к себе, я не хочу…

– Ладно, чего объяснять. За семейное счастье приходится расплачиваться, – съязвила Надюша.

Не нравилось ей, как дети живут. То есть они не ругались, Миша не пил, зарплату всю приносил, с ребенком играл, Вета дом содержала в чистоте, но по всему видно было: счастья нет. То ли дело они с покойником Коленькой: сядут, бывало, на диван, обнимутся и молчат – слов не надо было. Скоро два года как ушел – что такое пятьдесят четыре, смешной возраст для мужика…

Бабушка без конца читала Павлику сказки. Он, как все дети, хоть и знал книжку наизусть, требовал еще и еще. Особенно любил «Царевну-лягушку», чем непонятнее, тем интереснее: «Смерть Кощея на конце иглы, игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в ларце. А ларец на вершине старого дуба. Дуб растет в дремучем лесу…»

И не могли они тогда знать, что осталось ей жизни несколько месяцев, что смерть ее, как в той сказке, на кончике иглы…

Репетиция страха

1985

Как же она устала за эти дни! Вета видела, что другие воспринимают эту поездку чуть ли не как праздник, во всяком случае, как приключение – нарушение рутинного течения будней, новый пейзаж, новые лица… Они – гости, все вокруг стараются угодить, показать город, накормить вкусно… А что до самой конференции, так потом напечатают доклады, можно и дома вникнуть, главное – свой с выражением прочитать, а он не раз отрепетирован, так что бояться нечего. Собственно, доклад всем отделом готовили, обсуждали, только начеку надо быть, если какой отличник местный или приезжий вопросы станет задавать.

А ей и вовсе отпуск: всего-то дел билеты раздать, документы командировочные и прочие бумаги оформить, программы заседаний да тезисы собрать. Вета вообще не понимала, зачем она нужна в этой поездке, в командировку ехала впервые в жизни и, честно говоря, побаивалась, хотя сотрудники подобрались симпатичные, непьющие. И только в крошечном после Москвы зале прилета, где их уже ждали встречающие с цветами, она прозрела: шеф отправил ее отдохнуть – это же поощрение, а вовсе не неприятность, как она сказала вечером Мише: «Представляешь, меня заставляют лететь в командировку, черт-те куда, в Курган – там наши в конференции участвуют. Вылет в среду, два дня заседания, а в выходные – еще какие-то экскурсии, но я договорилась, что утром в субботу вернусь. Так что вы с Павликом только три с половиной дня без меня будете».

И когда ее с почестями и сожалениями («как нам жаль, что вы не поедете с нами смотреть дома декабристов, но понимаем, семья – святое») посадили в такси и по разбитому узкому шоссе, разбрызгивая ноябрьскую грязь, машина двинулась к аэропорту, Вета готова была расплакаться от досады. Как давно, со студенческих лет, не испытывала она этой безответственной экскурсионной легкости: конфетку протянули с соседнего сиденья, за окном – дома, чужая жизнь… Зачем она решила уехать раньше, кому нужна ее жертва? Павлику? Мише? Вчера из гостиницы звонила домой, и Павлик с гордостью сообщил, что они с папой сварили «настоящий борщ». Вету кольнуло еще тогда – она, мол, готовит «ненастоящие», что ли? Глупо все… Настроение упало, погода была скверная, самолет задержали уже на два часа, хозяева звонили в справочную, обещали, что через час вылетит.

Здание аэропорта, похожее на большой грубо сколоченный сарай, стояло посреди поля и продувалось ледяным ветром так, что казалось, вот-вот зашатается, как домик Нуф-Нуфа и Ниф-Нифа из любимой Пашиной сказки. А когда Вета оказалась внутри, впору было запеть «Нам не страшен серый волк», потому что испугаться было чего.

Он заметил эту женщину сразу, как только она вошла, впустив поток сырого, промозглого воздуха, и усмехнулся: сейчас оглядится и ахнет… Пол в зале ожидания был покрыт черно-белым ковром хрустящей под ногами семечковой шелухи, которую усталая уборщица уже перестала подметать. Детский плач, резкие мужские голоса и перекрывающие все это гортанные женские выкрики. В глазах пестро от ярких юбок и платков.

Вета остолбенела в двух шагах от входа. Куда она попала? В этот момент ей под ноги бросился цыганенок, дернул за рукав: «Тетя, конфетку дай!» Она отмахнулась, но подскочили еще две девчонки, и вот Вета уж в плотном кольце. А тут и неспешно подплыла, шурша каскадом юбок, толстая цыганка: «Погадаю, красавица».

Он понял, что пора действовать. Подошел решительно, отогнал всех:

– Простите, что вмешался, но я вижу, что вам не справиться. – Он наслаждался ролью спасителя, женщина оказалась молодой, симпатичной и смертельно напуганной. – Они тут уже три часа, целый табор, наверное, – вон что натворили. Я спросил в кассе – с паспортами и билетами – не выгонишь.

Вета перевела дух:

– Спасибо, я и не знала, куда бежать, только сумку к себе прижала, чтобы не вырвали. Ничего себе история. Они, что же, в Москву летят?

– Да, другого самолета сегодня нет, так что мы проведем три часа в хорошей компании.

Хрипящие звуки, только отдаленно напоминающие человеческую речь и едва слышные за веселым многоголосьем, оказались приглашением на посадку. Вета села у окна, а от прохода ее отгородил все тот же спаситель.

«Вот тебе и приключение: он, она и табор цыган». Он впервые за эти дни повеселел: выкрашенные унылой грязно-бурой краской стены, неповторимый запах больничной столовой, мерное постукивание костылей по линолеуму, пижамы, халаты, прокуренные лестничные площадки, объявление «Лифт поднимает только бедренников», вонючий сортир в конце коридора, тесные палаты, древние кровати с продавленной панцирной сеткой… И это – прибежище самой передовой медицинской технологии! Правда, рядом для профессора Илизарова строится новый корпус, но когда это будет. Да еще поди доберись, больница на краю города: автобус два раза в час без всякого, разумеется, расписания.

Самолет болтало, шум стоял невообразимый. В очередной воздушной яме пожилая цыганка, видимо, какое-то таборное начальство, сдернула с головы платок и запричитала. Тут же к ней присоединились другие. Стюардесса металась по салону, требуя пристегнуть ремни, пилот в динамик тщетно кричал про «зону турбулентности», казалось, в маленький «Як-40» вместились не два десятка, а сотни дикарей. Закладывало уши от детского плача, воя и от уханья металлической коробчонки в завихряющийся поток.

Вета в своей жизни летала немного, но никогда не боялась, а тут стало жутко. Сок в пластиковом стаканчике не просто болтался, закручивался в воронку. Она вцепилась в поручни и закрыла глаза. Теперь и голова стала кружиться.

«Не в моих правилах приставать, однако соседка-то моя еле жива», – подумал он и тронул Вету за рукав.

– Простите, но я врач и вижу, что вам нехорошо. Откройте глаза и давайте поговорим о чем-нибудь.

Вету вдруг рассмешило это «поговорим о чем-нибудь». О чем? О том, что дома ее ждет «настоящий борщ», что она писала дипломную работу о писательском ремесле по «Золотой розе» Паустовского, сама рассказики сочиняла, а работает секретаршей, или, может быть, о том, что любила один раз в жизни в двенадцать лет?.. Классика: все рассказать о себе попутчику в поезде, а вот про самолет – это уже современный вариант. О чем?

– Вам когда-нибудь было страшно? – спросила она о том, что сейчас было на поверхности сознания.

Да, ему было страшно. Много раз. Последний раз было страшно три дня назад, когда он увидел закованную в металлический аппарат ногу жены, а потом в ординаторской услышал: «Коллега, поймите, хромать она все равно будет, да и пожизненной гарантии мы не даем». Спрашивать, сможет ли она танцевать, было смешно, одна скользкая ступенька похоронила участие в соревнованиях и новое платье, и новый рисунок квикстепа. И, похоже, надо просить больше дежурств в больнице – работу в Доме пионеров ей тоже придется оставить, и своих любимых учеников, и концерты… Ладно, лишь бы ходила.

Он сам не заметил, что все это говорил вслух.

Вета сразу же устыдилась своих переживаний. Слов сочувствия не находилось. Она помолчала, потом невпопад сказала: