Из смерти в жизнь… Советские солдаты России

Кувалде кричу: «Подожди!». Командир подсказал, где душманы находятся. Я взял винтовку, стал смотреть и заметил, откуда снайпер стреляет, огни увидел. До него было около двух километров, с ним было ещё человек пять. Прицельная дальность СВД — тысяча четыреста метров. Я выстрелил прямо, посмотрел, куда попадаю. Потом взял выше — пуля попала недалеко от «духов». Они разбежались в разные стороны, а потом вообще ушли за горку. Кричу: «Кувалда, беги!». Тот тоже перебежал эти двадцать метров.

А наши молодые так до ночи зажатые и просидели. Когда навели артиллерию, «духи» стали по ним стрелять уже с другой стороны. Но ночью всё-таки наши сумели ко взводу выбраться.

Получается, что в этом районе душманов было много. До этого нам докладывали, что где-то здесь действуют «чёрные аисты» (спецназ афганских моджахедов. — Ред.). И точно, на следующий день «духи» вдруг пошли на нас в атаку! Это действительно оказались «чёрные аисты», все в чёрной одежде и высоких кроссовках. Нам раньше говорили, что «аисты» эти хорошо подготовлены, что у них очень чёткая тактика: они не бегут по одному друг за другом, а одни бегут — другие их прикрывают. Короче, действуют, как регулярное войсковое подразделение.

Началось всё неожиданно. Сидим мы на своей площадке спокойно: у нас гранатомёты, связь с артиллерией. И вдруг началась стрельба, и «духи» с противоположной стороны ущелья побежали вниз в нашу сторону! Расстояние до них было километра полтора, это прямо напротив нас. Сначала мы увидели человек тридцать, а нас на этой горке всего тринадцать. Но с другой стороны вдоль ущелья ещё «духи» бегут! А ещё одна группа, человек десять, пошла по хребту сзади! То есть нас стали обходить сразу с трёх сторон.

Командир роты по рации передаёт: «Два других взвода роты уже спустились с горок и отошли к командованию батальона. А вам командир батальона (молодой офицер, только из Союза прилетел) приказал, чтобы вы прикрывали ущелье, сдерживали натиск наступающих».

Мы про себя: «Да комбат просто больной человек!». Ведь дураку понятно — при таком развитии событий всем крышка… Тактика душманов в таких случаях известная: ночью подходят близко, метров на триста, и в упор стреляют из гранатомёта или миномёта. А если бы у нас кого-то убили или даже серьёзно ранили, то мы вообще никуда не смогли бы уйти — не бросишь же… А тут ещё комбат решил собрать весь батальон в одну кучу! Это как раз то, что душманам нужно! Ведь у них нет задачи всех сразу перебить. Главное, чтобы были потери.

А у нас положение вообще незавидное — нас всего тринадцать человек, и мы стоим одни на самой дальней горке. Конечно, мы будем отбиваться. И боеприпасы есть, и миномёт. Но разве попадёшь из миномёта точно? Ну пульнём, ну, может, ранит кого-то в лучшем случае…

Командир взвода даёт команду: «Так, всем к бою! Хранить патроны!». После этого мы стреляли только одиночными. «Духи» за камни прячутся, но всё равно медленно, но верно продвигаются к нам! От камня к камню, всё ближе-ближе… Стало понятно, что ситуация в корне изменилась. Тут ещё выяснилось, что «духи» пошли не только на нас, они пошли сразу на весь батальон! Их здесь оказалось очень много. Потом говорили, что около пятисот человек.

Но времени и желания считать «духов» не было. Хотелось просто выжить. Нам приказали стоять на горе и держать оборону. А какой смысл здесь стоять, когда нас практически окружили? Вдоль ущелья душманы ползут, с противоположной горки лезут, сбоку по хребту обходят. И мы уже никого не прикрываем — все наши отошли к комбату. И тут через некоторое время произошло самое страшное: «духи» зашли уже между нами и батальоном! Мы оказались в полном окружении…

День заканчивается, до темноты остаётся часа два. Командир взвода говорит: «Похоже, нам крышка». Мы: «Да…». Вертолётов в этот раз почему-то не было. Раньше часто в таких ситуациях «вертушки» нас забирали с горки — и до свидания, «духи»!

Комбат нашему командиру взвода по рации ещё раз определённо сказал: «Стоять насмерть, держать душманов!». А это вообще глупость! Он сам только что сдал горки, которые в такой ситуации надо было любой ценой удерживать, а теперь нам велит на самой дальней горке насмерть стоять. Решил в войну поиграть… (В результате он чуть не уложил весь батальон, потери были большие.)

Тут как-то само собой созрело предложение: может, драпанём? Жить-то хочется… Командир взвода: «Трибунал…». Мы: «Но не к расстрелу же приговорят!». — «Да вам-то ничего не будет! А мне — четыре года». — «А если вас заставят?». — «Кто заставит?». — «Мы заставим». — «Ну давайте, заставляете…». Я: «Да не проблема!». И — бум-бум в землю из винтовки. Он: «Всё ясно. Будем «делать ноги»!».

Расстояние между нашим взводом и основными силами дивизии было километров семь примерно. Это, если по горам, — очень много. Командир приказывает: «Быстро миномёт к бою!». Расстреляли все мины, выпустили в «духов» все гранаты от гранатомётов. Всё, что нельзя было оставить, связали и взорвали. Сухпайки повыкидывали — нам жить-то осталось несколько часов, какая тут еда… Всю воду тоже вылили, каждый оставил себе совсем немного. Из пулемётов почти все патроны расстреляли, оставили на один бой. Командир взвода командует: «Бегом!». И мы побежали вниз…

Бежим, отстреливаемся. Только мы с горки спустились, а «духи» уже с неё по нам стреляют! Бежим по ущелью. Они галопом за нами! У них же нет рюкзаков, а мы, хоть и выбросили всё по максимуму, с рюкзаками! И бронежилеты не можем сбросить, хотя пластины из них выкинули.

Я бежал сзади, отстал от наших метров на двести. Устал, решил немного пешком пройти. И вдруг метрах в двадцати из-за камней вылетает чёрный силуэт! Слышу — вжиу-у-у…. Это «дух» кроссовками притормозил по камням. Я ничего не успел толком сообразить, как он стал по мне стрелять… («Духи» бежали за нами вдоль ущелья. Мы только что повернули, а этот, видать, срезал угол и вылетел на меня уже за поворотом. Но наши-то были впереди метров на двести, меня он не ожидал тут увидеть. «Дух» в меня всё-таки попал. Потом, когда в часть пришёл и стал стирать одежду, вижу дырку в капюшоне. Думаю: за что это я зацепился? А дырка какая-то необычная — края ровные, чёткие. Стал искать — нашёл ещё одну такую же в брюках.)

Боковое зрение у меня хорошее — вижу огни, слышу звук стрельбы. И тут у меня отключилось сознание, и я увидел всю свою жизнь. Причём я видел всю жизнь целиком, от самого первого до самого последнего дня. Как на киноплёнке, поминутно, посекундно… То что было до этого момента, можно было как-то объяснить: вот я родился, вот меня качают на руках, вот в школу хожу… А будущая моя жизнь слов не имела. Это как Дух Святой, который невозможно объяснить. Ни потрогать, ни увидеть нельзя. Это Тайна.

Через мгновение я пришёл в себя. Очнулся — лежу за камнем. Гранату выдернул, а она была уже в боевом состоянии, готова. Кольцо вырвал, бросил! И сразу после взрыва выскочил, выстрелил несколько раз из винтовки — и как дунул!..

Впереди вижу Серёгу Рязанова. Кричу: «Кувалда, не бросай меня одного!». И как рванул за ним!.. И вдруг вижу перед собой облако белое округлое, яйцевидное. Оно необъяснимое, информационное. Внутри него находится моя будущая жизнь. Сверху, как плёнка, — это то, что я прожил. А внутри — то, что мне ещё предстоит прожить. Я бегу — трын-трын-трын, а облако уменьшается с каждым шагом… Бегу и думаю: «Господи, хоть бы что-нибудь запомнить, хоть бы что-нибудь запомнить!». Чувствую — не запоминается ничего. И раз! Ничего нет… Длилось это секунд тридцать. Что там было?!. Ничего не могу вспомнить!

Прибежал к Кувалде, он меня дождался. Добежали до командира взвода с ребятами: они отстреливаются. «Духи» за нами и по хребту, и рядом бегут. Тут от комбата опять приказ: «Всем залечь, никуда не идти! Дождёмся темноты и будем выходить».

Но командир взвода так решил: если уж ушли с высотки, то бежим дальше. Спрашивает: «Кто останется?». Решение понятное: кто-то должен остаться сзади и задержать «духов», чтобы они не бежали галопом. Тишина… Командир на меня смотрит. Я: «А чего вы на меня, товарищ командир, смотрите? Я ведь дембель!». — «А кто снайпер? Ты же снайпер!». (Когда мы до того бежали, я винтовку обнял и, как мог, прятал. Ведь по снайперу точно будут стрелять в первую очередь!)

Я был очень недоволен, страшно не хотел оставаться. Так не хотелось умирать, ведь дембель — вот он, рядышком! Но… остался. Командир: «Мы далеко от тебя убегать не будем. Как только начинаем стрелять по «духам», ты бежишь к нам». И тут Кувалда говорит: «Витёк, я с тобой». Командир не мог ему приказать. — «Оставайся».

Наши побежали, мы с Серёгой упали и стали прицельно стрелять. Цель была не в том, чтобы всех «духов» убить, просто надо было заставить их упасть хотя бы на время. В результате наши всё-таки оторвались от душманов. А мы соответственно оторвались от взвода…

Теперь уже мы с Кувалдой побежали. Бежим по очереди: один метров сто пробежит, падает, стреляет. В это время другой бежит, потом сам падает, стреляет. Так друг друга прикрываем. Но для того, чтобы так двигаться, нужны очень сильные мышцы. Нужно бежать, упасть, потом сразу стрелять, а потом снова без перерыва бежать… Одышка страшная, ведь дышишь неправильно.

Я отстрелялся, а Кувалда ко мне не бежит! «Духи» по нам с боков бьют и сзади. Оттуда, где батальон, тоже на нас вдоль ущелья бегут! Возвращаюсь, добегаю до него: «Серёга, бежать надо!». А он стоит на четвереньках и как собака дышит глубоко: «Не могу, Витёк, не могу!..». Видно, что горит у него всё внутри. Я: «Кувалда!.. Бежать надо! Ты можешь! Ты же дембель!». — «Не могу, Витёк…». И тут неожиданно помог душман…

Мы на четвереньках стоим, время от времени стреляем. Пули и спереди в бруствер бьют, и с другой стороны по нам стреляют! И вдруг «дух» попадает в бруствер разрывной пулей! (Мне показалось, что пуля была крупнокалиберная. Но, может быть, и из винтовки бронебойно-зажигательная пуля с небольшого расстояния даёт такой эффект.) Земля полетела Серёге в лицо, насыпалась за шиворот, в ухо. Он упал, но тут же вскочил и как давай поливать очередями вокруг, как заведённый! Я: «Кувалда, храни патроны!». И тут он рванул, как лось, и помчался трёхметровыми шагами! Я винтовку схватил, догнать его не могу — он убежал метров на триста! Пули уже между нами стали летать. Я: «Кувалда, не оставляй меня!».

Один «дух» совсем внаглую бежит прямо на меня! Я в него несколько раз выстрелил и снова помчался за Кувалдой. Очень страшно было одному остаться. А вдвоём — вроде не так страшно. Благодарю Бога, что Он дал мне такого человека, как Серёга Рязанов.

Добегаю до Кувалды, а он мне: «Витёк, я тут анекдот вспомнил!». И пытается мне анекдот рассказать. Я ему: «Беги быстрей!..». Это сейчас забавно вспоминать, а тогда вообще-то было очень сильно не до смеха…

Ещё на высотке мы по рации сообщили, что у нас «трёхсотый» (один парень из молодых в руку был ранен). К нам из батальона послали «таблетку» (санинструктора. — Ред.), с ним ещё кто-то пошёл. Бегут они к нам, а между нами — уже «духи»! Мы показываем им: ложись, ложись!.. А они руками машут — привет, привет! Мне пришлось стрелять по «духам». Не попал, но уложил. Они упали.

Медик, виляя между пулями, кое-как до нас добежал (я с ним отношения до сих пор поддерживаю, он сейчас в Москве живёт). Рассказывает: «Слушайте, с этим дебилом-комбатом просто невозможно рядом находиться! Это же больной человек, он вообще не знает, что делает! Всем залечь, ночью будем выходить!.. Как только сказали, что к вам надо идти, я сумку схватил и убежал оттуда. А этот, что со мной, за мной следом рванул — я, мол, его прикрывать буду».

Мы уже почти дошли до дивизии. Но душманы всё равно бегут за нами! Где-то в километре впереди я увидел — стоят танки, БМП. Они стали у нас через головы по душманам стрелять, те спрятались за горкой. Получилось, что от душманов мы всё-таки ушли… Тут как раз стало темнеть.

Доплелись кое-как… Ни у кого в магазинах не осталось ни одного патрона, первый раз такое было за все боевые! Запомнил даже, что когда до своих оставалось метров пятьсот, я решил последний патрон выстрелить. Щёлк, щёлк — пустой магазин. И гранат не было, мы их все выкинули. Конечно, один патрон у всех оставался — в воротник зашитый…

Когда пришли к своим, то боялись, что нас сразу арестуют. Ведь приказ командира батальона мы не выполнили! Но командир дивизии (тогда это был Павел Грачёв) обнял командира взвода: «Орден Красной Звезды, без вопросов! Единственный командир, который поступил правильно. Всем остальным — медали». (Мне даже написали представление на Красную Звезду! Но в очередной раз я её не получил…)

Стемнело. Тех наших, кто собрался к комбату, душманы окружили. И мы видим картину, которую и предполагали увидеть: «духи» в упор из гранатомётов стали батальон расстреливать. Вспышка — взрыв! Вспышка — взрыв!.. Мы сидели у рации, была включена громкая связь. Слушать переговоры было просто невыносимо! Ребята так страшно кричали!..

На краю расположения дивизии установили все гаубицы, установки «град», танки, пушки стодвадцатимиллиметровые. До окружённого батальона было примерно четыре километра. Арткорректировщики дали координаты, артиллерия отстрелялась. Огнём артиллерии душманов вроде отогнали. А потом вся дивизия, кроме нас, рванулась на выручку. Сделали коридор, и остатки батальона стали выходить сами. Несли погибших, раненых. Страшное зрелище…

Комбат тогда уложил почти весь свой батальон. Ведь он сел в ложбину, а «духи» встали на горках вокруг. Батальон был у них как на ладони. (Комбат отслужил у нас всего три месяца, его сняли и отправили в Союз. За этот бой его все возненавидели. Идёт мимо, а его вслух обзывают — «Солярик». Это самое презрительное название пехоты у десантников.)

Тогда погибло человек двадцать, раненых было намного больше. Моего единственного земляка ранили в колено, ему раздробило чашечку. Отправили его в медсанбат, потом в госпиталь, потом в Ташкент. Там ему должны были ампутировать ногу выше колена, но повезло: в Ташкенте как раз находился известный профессор из Франции, который специализировался на нервных окончаниях. Он сказал, что попробует сделать всё возможное, и взял моего земляка как подопытного в госпиталь Бурденко в Москву. Там ему сделали три операции и сохранили ногу! Она у него работает, сгибается. Но ходит он как будто на протезе.

В этом бою совершил подвиг наш врач — капитан Анатолий Костенко. Группа «Голубые береты» посвятила ему песню. Мне о нём рассказывал мой друг, которого в этом бою ранили. Когда его ранили, врач затащил его в яму какую-то. Перевязал, сетку поставил, вколол промедол. Тому вроде легче стало. И вдруг друг видит: «дух» бежит! Буквально метров пять-семь до него. Кричит: «Дух» сзади!». Анатолий обернулся — и упал на раненого всем телом, закрыл его собой!.. В него попало восемь пуль. А он был без бронежилета. Погиб сразу.

Снайперу из нашей роты, Игорю Потапчуку, в этом бою пуля попала в руку и задела позвоночник. Его комиссовали. Маршрут тот же: госпиталь, Ташкент, Бурденко. Потом его перевели в Подольский госпиталь. Лежал он там несколько лет. У него сначала отказала одна рука, потом — другая. Одна нога, потом — другая. Как-то он попросил своих родственников, чтобы его положили к окну — вроде как на улицу посмотреть. Но когда его просьбу выполнили, он выбросился в окно. Но не погиб — внизу была сетка. Его обратно в госпиталь положили. Но в конце концов он умер. Сразу после Афгана я его искал, хотел повидать: всё-таки мы снайперы, из одной роты. Но он к тому времени уже умер. Собираюсь найти, где его в Белоруссии похоронили (я там часто бываю) и съездить хотя бы на его могилу.

На следующий день после окружения нас на вертолёте подняли на горку. Ещё дня четыре мы прочёсывали местность и в конце концов вышли к началу Саланга. Перед нами шёл второй батальон. У них подрыв! Оказалось, что сама дорога и обочины были заминированы. Всем велели стоять на камнях, потом вообще встали на ночёвку.

Сидим с Кувалдой ночью, анекдоты рассказываем друг другу, чтобы не заснуть. И вдруг слышим, как кто-то из ущелья поднимается к нам! У нас уши, как локаторы, повернулись в ту сторону! Раз-раз — посыпались камни, раз-раз — ещё камни попадали. Точно «духи»! У нас гранатомёты были, пулемёт. «Давай пульнём!». — «Давай!». А стрелять можно было без предупреждения. Стреляли из гранатомёта наугад, некоторые гранаты разорвались близко, некоторые подальше. Добавили из автомата и из пулемёта. Все кричат: «Что там?!.». — «Духи» поднимаются!». И все начали стрелять и гранаты бросать!

Командир кричит: «Всё, всем остановиться!». Эхо в ущелье гуляет… До этого всю ночь никто не спал. А я говорю Кувалде: «Теперь можно ложиться. «Духи» точно теперь не полезут».

Наутро стало ясно, что воевали мы со стадом баранов. Спустились, собрали туши. Один парень у нас мясником до армии работал, стал туши сапёрной лопаткой обрабатывать. Но тут за нами прилетели вертолётчики и сказали, что увезут всё мясо в свой полк! Мы стали с ними ругаться. (Хоть лётчики все и офицеры, десантники с ними разговаривают на равных.) Они: «Солдат, да я тебя под трибунал!». — «Да ты кто такой, чтобы десантника под трибунал отдавать? Сейчас пулю в лоб получишь!». Но они всё равно мясо увезли, нам вообще ничего не оставили. Очень мы на них обиделись тогда, так хотелось шашлыков сделать…

Мы вернулись с Пандшера в часть. Броня остановилась, все соскочили на землю. Собрались повзводно, поротно. Приказ: разрядить оружие! Делается это так: оружие направляешь стволом вверх. Потом снимаешь магазин, несколько раз передёргиваешь затвор. Нажимаешь на спусковой крючок, слышишь щелчок — значит патрона в патроннике нет. Ставишь автомат на предохранитель, подсоединяешь магазин и — автомат на плечо. Оружие было уже разряжено. Но так мы его просто ещё раз проверяли.

То же самое надо было проделать и с оружием брони. На БМП нашего взвода оператор был парень молодой. Он вроде в технике своей разбирался. Но у него всё равно возникла какая-то проблема.

Стоим, ждём, когда броня оружие проверит. Тут взводный мне говорит: «У БМП не разряжается пушка. Иди, разряжай!». Я: «Оператор на броне сидит, пусть своим прямым делом сам и занимается!». — «Иди!». — «Не пойду!». У меня внутри всё закипело. Тут ротный подошёл. А на него у меня ещё больше реакция: «Он ваш солдат! Пусть занимается своим прямым делом! Я не отлынивал, я последним из окружения выходил! А он всё это время на броне отдыхал. Вот и тренировался бы: заряжал — разряжал, заряжал — разряжал…». Но, как я ни отбрыкивался, лезть в БМП меня всё равно заставили.

Побежал к машине, запрыгнул. И тут на меня такая злость напала! Я оператора из БМП просто выкинул. Залезаю внутрь, там замполит роты сидит. — «Давай, быстрей разряжай! Нас весь полк ждёт». А все действительно стоят, с ноги на ногу переминаются, только нас ждут. Ведь впереди письма, баня, кино…

Я открыл кожух пушки, отсоединил снаряды. Смотрю в ствол — вижу светлое пятно в конце, небо. Значит, ствол свободный. Глянул в триплекс: перед БМП стоит водитель. Руки на груди скрестил, шлем сдвинул на макушку и спиной упирается в ствол пушки. Думаю: «Вот идиот, хоть и дембель! Неужели ему непонятно, чем мы внутри занимаемся? Пушку ведь проверяем!».

Я машинально сделал все необходимые движения: закрыл кожух, потянул рычаг и нажал на кнопку спуска. И тут выстрел!!! У меня от страха ноги ватными стали мгновенно. Я понял, что только что пробил водителя снарядом… Но откуда взялся снаряд?!. Его не было! Я же небо видел сквозь ствол!

Замполит испугался ещё больше меня. Ведь вся ответственность, получается, на нём. Он же рядом! От страха он стал сильно заикаться. Кричит: «Выходи!..». А у меня от страха ноги не работают. Ведь я окончательно понял, что мне конец: я перед всем полком снарядом разорвал на части водителя.

Ноги не работают, я еле-еле встал. Вылезать из люка страшно: там ведь я увижу глаза всего полка! И плюс мне грозит минимум четыре года тюрьмы. Это же всё произошло на виду, на боевые такую потерю не спишешь.

Вылезаю, поворачиваюсь в сторону пушки… А там водитель смотрит на меня: глаза огромные, волосы из-под шлема дыбом стоят… Я: «Ты живой?!.». Он головой машет: «Живой!». У меня сразу силы появились. Выскочил, обнял его. Он мне на ухо говорит: «Мокша, ты меня чуть не убил…».

Это было настоящее чудо. Водитель мне рассказал, что, когда я жахнул кожух пушки на место, его как будто кто-то в спину толкнул. Он решил посмотреть и повернулся назад. И в этот момент выстрел! Снаряд пролетел у него прямо за спиной. Его спас бронежилет, который даже немного обгорел. И ещё его спас шлем. Шлем стоял на ушах, и только поэтому барабанные перепонки не лопнули. (Но недели две он ходил наполовину глухой. И мне всё время говорил: «Ты же меня чуть не убил!».)

А на нас смотрит весь полк во главе с командиром. Мне говорят: «Вставай в строй, потом разберёмся». Ещё мне позже рассказали, что я своим снарядом чуть не сбил самолёт. БМП стояла пушкой в сторону Кабула. В тот момент, когда я шандарахнул из пушки, с аэродрома поднимался в воздух наш самолёт АН-12 в сопровождении двух вертолётов. Вертолёты отстреливали тепловые ловушки. Ребята рассказывали: «Смотрим: красная точечка летит прямо в самолёт! Мы за голову схватились…». Но снаряд пролетел мимо и улетел куда-то в Кабул.

Помню своё состояние. Только что я в мыслях был бравый десантник: дембель, снайпер, который только что вышел из окружения! А тут уже тихо-тихо, как мышонок, встал в строй…

Но меня не наказали. Правда, командир роты вызвал к себе и сказал всё, что он обо мне думает. Потом я встретил командира полка. Он: «Да ты же чуть человека не убил!». — «Товарищ подполковник, да я понимаю. Виноват…». На этом всё закончилось.

Я потом долго думал, почему так получилось. Всё произошло из-за гнева, который меня целиком захватил. Я разозлился, что пушку заставили проверять меня, а не парня, который целыми днями спит и ничего не делает. Когда я открыл кожух и заглянул, то на самом деле увидел не небо, а тыльную сторону снаряда. До неё было сантиметров двадцать пять. Тыльная часть у снаряда матово-металлическая, я её и принял за небо. Но от гнева я даже не сообразил, что на конец ствола пушки надет чехол от пыли. Так что никакого неба я видеть не мог в принципе. А когда потом посмотрел в триплекс, то тоже не сообразил, что водитель спиной небо загораживает. Но голова была так злостью затуманена, что когда я увидел светлое пятно в стволе, то механически закрыл кожух, потянул рычаг и нажал кнопку спуска.

После этого у меня очень сильно изменилось отношение к оружию. В меня вселилось какое-то особое чувство ответственности. Стало ясно, что автомат должен смотреть либо вверх, либо вниз. Никогда нельзя направлять его на людей! И когда я видел солдат, которые баловались и направляли автоматы друг на друга, я на их месте видел себя. Ведь патрон может быть в патроннике! Они же могут друг друга убить!

(У нас такие случае были. Самый страшный произошёл в 3-й роте. Они жили от нас в казарме через коридор. На боевых часто из-за тяжёлых рюкзаков мы садились отдыхать, упёршись спинами друг в друга. Потом, после отдыха, один сидя надевает рюкзак, а другой его за руки поднимает, как колышек. Поднял, потом сам сел, надел рюкзак. И уже его за руки поднимает стоящий. Как-то мы спустились с гор и вброд переходили речку Кабул. Перешли, остановились на отдых. В 3-й роте у нас служили два брата из Мурманска, оба на полгода моложе меня. Когда братья стали спина к спине садиться, один держал автомат на плече. Патрон оказался в патроннике, а предохранитель был в положении стрельбы очередями. Он случайно нажал на курок и целая очередь попала сзади в голову другому брату. Тот умер мгновенно…)

После случая с пушкой всех любителей пошутить с автоматами мной пугали. Если я узнавал про баловство с оружием, то приходил, надевал на шутника бронежилет и изо всех сил бил его по спине плашмя автоматом! Никто этой экзекуции не сопротивлялся — знали за собой вину. Но после этого удара шутники на сто процентов запоминали, что так делать нельзя. И если бы мне в своё время кто-то вот так дал по лопаткам, то до меня точно бы дошло.

И эти примитивные, на первый взгляд, методы работали. Когда мы только приехали, меня дембеля поймали на лишней расстёгнутой пуговице на кителе. (Китель у десантников и так до верху не застёгивается. Но мы расстёгивали ещё одну пуговицу, чтобы тельняшка лучше была видна.) Во время чистки оружия дембель мне говорит: «Солдат, иди сюда!». Подхожу. Дембеля стоят у блиндажа, куда надо прятаться при обстреле. Один показывает мне гранату Ф-1. Спрашивает: «Что это такое? Характеристики?». Отвечаю: «Оборонительная граната Ф-1. Радиус разлёта осколков двести метров». — «Смирно!». Выдёргивает кольцо и мне за тельняшку резко гранату засовывает! Тут же меня откидывают руками в сторону и мгновенно все прячутся с блиндаж!

Конечно, с непривычки от страха можно было и окочуриться. Но я эту тематику знал, мне об этом один дембель раньше рассказал. Граната-то настоящая, но без части взрывателя. Щелчок есть, а взрыва нет! Благодаря дембелю я знал, что будет дальше. Поэтому посмотрел вокруг, где нет людей, вытащил из-за пазухи гранату и швырнул её в ту сторону. Дембеля вылезли из блиндажа и одобрительно говорят: «Молодец, сообразительный!». А один солдат у нас, который не знал об этой шутке, нечеловеческим усилием разорвал на себе китель и тельняшку, вытащил гранату и, не глядя, бросил её в сторону. А там шли люди… Дембеля вышли и так врезали ему в грудь! Он: «За что?!.». — «А ты бросил гранату в людей! Ты должен был гранату вытащить, осмотреться и бросить туда, где никого нет!».

Шёл декабрь 1986 года. Объявили перемирие, и нам сказали, что в ближайшее время боевых действий не будет. В полку сидеть — как в тюрьме, поэтому я напросился на боевое сопровождение на БМП-2. Я же до снайпера был наводчиком-оператором, документ есть. Взял свою винтовочку, сел в башню, и мы поехали в Баграм сопровождать колонну. Это где-то шестьдесят километров от Кабула. И по дороге произошёл очень показательный случай. Наша колонна — три БМП. Навстречу нам идут три БТРа пехотные. У нас внизу на БМП белой краской нарисован большой-большой знак десантных войск — парашют и два самолёта. Видно издалека. А с пехотой у десантников очень натянутые отношения.

Идём в башне БМП, во что-то играем. Мы в бронежилетах экспериментальных, в касках. Ещё смеялись над этими бронежилетами — они по восемнадцать килограммов весили! Как в горы в них подниматься?!. Ненормальные люди какие-то их придумали.

Не помню, во что мы играли, но если проиграешь, то тебе по голове по каске щелбан — бам! И тут вдруг слышим звук страшного удара! Но стукнулись не мы, а наша соседняя машина. Столкнулась лоб в лоб с БТРом.

Оказалось, что пехота стала десантников пугать и вышла на встречку. Наш водитель в сторону, БТР — тоже в сторону. Ещё раз туда-сюда вильнули. Водитель БТРа не успел вывернуть обратно, и они врезались друг в друга на полном ходу. БМП немного выше БТРа, у неё нос острее и она тяжелее. Поэтому БМП шагнула по БТРу, срезала башню и со страшным грохотом упала обратно на дорогу!.. А БТР покатился кубарем и метров через пятьдесят слетел с трассы.

Остановились, выбежали. В БТРе были четыре человека. Одному голову оторвало сразу, остальные лежат без сознания. Вызвали врачей и военных следователей. Доложили, кто мы такие, и поехали дальше в Баграм.

Когда через день или два назад едем — БТР на том же месте валяется. Его охраняют два других БТРа. Следователь тут же ходит. Остановились, чтобы посмотреть что к чему. И вдруг видим — а внутри БТРа труп солдата лежит, халатом накрытый! Мы: ничего себе! До сих пор труп лежит, не забрали… И тут «труп» вдруг резко встаёт! Как мы трухнули… А это, оказывается, охранник под халатом спал. Потом хохотали всю дорогу: десантники, дембеля… Душманов не боимся, а тут так перепугались…

Те трое пехотинцев, которые при столкновении остались живы, потом всё-таки умерли. По факту столкновения возбудили уголовное дело. Нас вызвал следователь, мы на трёх БМП поехали на место давать показания. И тут нас обгоняют четыре пехотных БТРа. И что происходит?!. У нас скорость километров шестьдесят, а у них — восемьдесят-девяносто. Один БТР на полном ходу резко поворачивает направо и бортом бьёт в нашу машину! И все четверо улетели дальше вперёд по дороге…

Но пехоте крупно не повезло: начинался комендантский час, дальше ни их, ни нас не пустили. Надо было останавливаться ночевать на КПП. Подъезжаем, а они стоят в рядочек. Мы встали рядом. Наш замкомроты, здоровый такой, мастер спорта по боксу, подходит к БТРу — «Солдат, выйди!». Выходит такой маленький, такой худенький! Замкомандира ему — бам, солдатик — шварк об БТР! Остальным: «Выходите!». Те: «Не выйдем…». Он подошёл ближе, поднял солдата в воздух и говорит: «Щенок, только три дня назад твои товарищи погибли от удара лоб в лоб! И ты туда же…». И бросил солдатика на землю. Мы тогда очень на пехоту рассердились: пацаны, вы для чего сюда приехали! Чтобы самим в дорожных гонках голову сложить, да ещё и других людей погубить?!.

В апреле 1987 года мы, шестеро дембелей из «полтинника», взялись делать дембельский аккорд. В полку у входа в клуб (это огромный алюминиевый сарай) сделали два фонтана. Тут же на постамент поставили старинную пушку, из труб, забетонированных в землю, сделали стенд «Лучшие люди части». На нём повесили фотографии командиров, Героев Советского Союза.

Многие за этот аккорд браться не хотели — ведь если не успеешь закончить, то домой вовремя не поедешь. А мы всё успели. Сделали быстро. Нам дают вторую работу, потом третью. Осталось десять дней. Тут говорят: «Нужно построить кафе!». Каркас железный уже стоял, но больше ничего не было. Мы: «Товарищ командир, да это работа месяца на четыре, на пять!». — «У вас есть десять дней».

Пришлось поднять молодых со всего батальона, кафе построили за три дня. Командир прекрасно знал, кто именно кафе строит. Но для виду приходит и спрашивает: «Ну, надеюсь, молодых-то не берёте?». — «Не-е-е!.. Какие молодые — они же строить не умеют!». — «Я всё понимаю. Смотрите, чтобы всё было нормально!». Это он про «залёты» говорил, мало ли какой проверяющий придёт.

В день отправки первыми домой отправляли сто человек. Я самый первый стоял: 1-е отделение 1-го взвода 1-й роты 1-го батальона. Командир полка подошёл — смотрит на меня и на остальных, снова на меня и на остальных: «А где твои медали?..». Тут же пригласил писаря, который выписал мне две справки. Там было написано, что Емолкин Виктор Николаевич награждается орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». — «Вот тебе две справки с печатью полка, с моей подписью. Я проконтролирую, всё будет хорошо. А то как-то неудобно: воевал столько времени и вообще не награждён».

А в некоторых вопросах я точно был невезучим. До этого четвёртого мая нас подняли по тревоге: дембелям всем быстро готовиться домой! Мы обрадовались, оделись в парадку. Тут прибегает командир роты. Мне: «Быстро раздеваться! Ты никуда не едешь, будешь до августа служить». Я чуть не умер на месте от такой подлости! На боевых и так часто искал его в прицел, у меня специальные духовские пули были приготовлены. Но каждый раз Господь спасал: нельзя, нельзя стрелять, нельзя в своих ни в коем случае. Грех страшный!

Я побежал к командиру полка. — «Тут такое дело… Командир роты сказал, что я не еду». — «Ты едешь! Ты в списках стоишь! Кто такой этот Трушкин? Тут я командир полка, а не он. Быстро одеваться!».

Оделся и побежал в «артполчок». Там выстроились все дембеля дивизии, они накануне приехали в полк, у нас ночевали. Думали, что вот-вот улетим. Но не тут-то было… Построил нас начальник штаба дивизии. А все ведь одели дембельскую форму: белые пояса (они от парадной формы, нельзя их отдельно носить) и всё такое прочее. Стоим разодетые, как павлины какие-то, но до нас все так делали. Начальник штаба: «Не полетите домой. Это неуставная форма. Всем переодеваться. Сутки, чтобы привести себя в порядок!».

Мы все в шоке. Я ведь, когда ездил на броне, долго вырезал погоны из гранатомёта, долго-долго тесал надфилем буквы «СА», зашивал шевроны белой ниткой-стропой. Это же сколько работы, целых полгода!..

Начштаба: «Солдат, ко мне!». И вытаскивает «химика» (мы с ним служили в одном взводе в учебке). А тот надел запасную форму десантную. Для нас он был одет просто, как «чмошник»! — «Вот видите, как он одет? Вот так нужно одеваться! А теперь я покажу, как нельзя одеваться!». Прозвище у меня было Мокша. Мне шипят: «Мокша, прячься!». (Ребята знали, что я невезучий в этом отношении.) Я присел, как мог. Начштаба ходил-ходил, ходил-ходил: «Вон солдат, который там сзади стоит, такой маленький!». — «Мокша, тебя!». — «Я не выйду…». Начштаба: «Солдат!». Подходит и буквально вырвал меня, я чуть не упал: «Ты что, не слышишь!..». — «Нет, товарищ полковник, не слышал». — «Да ты что такое говоришь?». — «Товарищ полковник, я боевой солдат, меня командир дивизии лично знает. Не слышал. Теперь слушаю вас!». Надерзил, короче.

Он: «Это что за нашивка такая красненькая?». — «Ну, так все дембеля одеваются…». — «Да ты кому это говоришь? Да я тебя на «губу»!..». И хочет сорвать с меня погоны: схватил и дёргает. А погоны не отрываются, я их хорошо прилепил. — «Так, сутки даю! Чтобы всего этого не было! Иначе никто домой не полетит!».

Все дембеля дивизии собрались вместе и решили: «Если все вместе — не будет наказания. Давайте не будем ничего делать!». Всю ночь не спали, на улице разговаривали возле фонтана, который мы построили.

На следующий день командир полка решил собрать нас у нашего штаба. Вышел уже замполит Казанцев. (Потом я по телевизору слышал, что он через некоторое время в Москве выбросился из окна. Непонятная история…) Мы стоим уже с чемоданами, но толпой, ещё не построились. Казанцев: «Ну что, оделись? Я знаю, в чём дело. Сначала проверим, что вы с собой везёте, чтобы не было проблем у вас на таможне». Я испугался — не могу точно вспомнить, что у меня в чемодане лежит! Конечно, ничего явно криминального: что-то накупил, что-то натырил. Мне парни: «Мокша, прячься!». Я присел, сижу на чемоданчике. Замполит: «Так, а где Мокша? Позовите сюда его!». — «Я здесь…». — «Только у тебя проверим, больше ни у кого не будем. Согласны? Если у него проблемы — значит все обратно!».

Мне ребята: «Ты хоть знаешь, что у тебя в чемодане? Ты не подставь, из-за тебя вся дивизия не полетит!». Открываю чемодан. Бац — сверху пачка чеков и пачка афганей! Все: «О-оо-оо-оо!.. Ты чего, даже не смотрел, что ли!». Замполит: «А это что такое?». Я: «Это? Да это афгани!..». — «Да я вижу, что афгани. А зачем тебе эти афгани?». — «Мне?..». — «Тебе, тебе…». Я испугался — подставляю всех. И тут один нашёлся: «Так он же занимается нумизматикой, собирает деньги разные!». — «Коллекционируешь? Это хорошо. А зачем тебе так много?». Из толпы кричат: «Так у него друзей-коллекционеров много! Пока каждому раздаст, пока поменяет туда-сюда…». Смотрю — замполит развеселился. Уже хорошо! — «Многовато будет друзей…». Кто-то: «Да, многовато-многовато! Можете часть себе взять». Я: «Да вы что?!. Как это — взять?». Замполит: «Многовато, половинку возьму». Все хором: «Да, берите, берите!..». Половину вытащил, в карман себе сунул: «А чеки?». — «Да сэкономил за полтора года…». Он: «Тут больше тысячи будет, вряд ли ты их сэкономил. Надо половину взять». Все опять: «Берите, берите!». Забрал себе половину, смотрит дальше. Часы нашёл, ремень белый. Но больше ничего не взял.

А на следующий день нас подняли по тревоге, и особый отдел раздел нас до трусов, а некоторых — догола. Забрали вообще почти всё. У меня часы остались только потому, что были на руке. А у кого в чемодане были — забрали…

В Чирчик мы прилетели 5 мая 1987 года. Приходит полковник, в руке пачка талонов — бронь на билеты на самолёт. Полковник кричит: «Москва, двадцать мест!». — «Мне, мне, мне…». Отдал. — «Киев, десять мест, Новосибирск, восемь мест…». Бронь разбирают. И тут я начинаю соображать, что всем брони на самолёт не хватит. Нас ведь прилетело несколько сотен человек. Полковник: «Куйбышев!». Я: «Мне!». Не досталось. Потом ещё куда-то — мне опять не досталось. Слышу: «Горький, три места!». Я разбежался, запрыгнул на чьи-то плечи, потянулся вперёд через несколько голов и вырвал из рук полковника эти три талона. И тут же по спинам скатился назад и упал на пол. Но меня все знали. Поэтому просто посмеялись, этим всё и закончилось. Тут же нам выдали деньги: каждому рублей по триста и вроде столько же чеков. Полетели дальше, в Ташкент.

В Ташкенте в аэропорту одну бронь я отдал парню из Чувашии, другую — парню из Татарии. Он был танкистом из танкового батальона нашей дивизии. Купили билеты на самолёт до Горького. Тут пришли наши полковые разведчики, все пошли гулять в ресторан. Мне Серёга Рязанов говорит: «Давай и мы выпьем!». Я: «Да ты что? Мы же тогда до дома точно не доедем!». Я так пить и не стал. А Кувалда выпил и очень крепко…

Мне уже надо идти на регистрацию. Я нашёл Серёгу в зале ожидания. Он на скамейке сидит, спит. Надо прощаться, может, мы с ним больше никогда не увидимся! А он пьяный в стельку, ничего не соображает. Так было обидно… (Недавно я его нашёл, он ко мне в гости приезжал. Живёт в Челябинске, работает водителем. Так было радостно с ним снова встретиться!)

Пошёл к стойке регистрации. По дороге встретил ребят из разведроты. Говорю: «Улетаю. Давайте прощаться». Они: «Витёк, мы тебя проводим!». И всей толпой пошли меня провожать. Дошли до выхода на посадку, а там говорят, что им дальше нельзя. Они: «Как нельзя?!. Мы Витька должны в самолёт посадить!». Не стали местные с нами связываться, парни меня прямо до самолёта провели. В сам салон самолёта со мной трое прошли, там обнялись до слёз. Мы ведь в Афгане так сдружились! А тут расстаёмся практически навсегда…

В Горьком попрощались с парнем из Чувашии. Не помню сейчас, как его звали. А с танкистом поехали до Саранска вместе. Автобусов не было, мы взяли такси. Вечером я приехал к сестре в Саранске. Но на следующий день поехал не к маме, а к семье своего друга Василия. (Его, когда мы попали в окружение в Пандшере, тяжело ранили в колено. Семья его жила недалеко, километрах в двадцати от Саранска. Василий просил, чтобы я родителям о ранении ничего не говорил.)

На автостанции меня увидели ребята из нашей деревни. Это было 7 мая 1987 года, они из города собирались ехать домой на праздники. Я им: «Маме не говорите, что я приехал! Иначе ни грамма водки не налью».

Приезжаю к Васе домой, рассказываю его маме: «Вася, мой друг, служит нормально. У него всё в порядке…». Она: «Можешь не говорить. Мы всё знаем». — «У него всё нормально, всё прекрасно…». — «Да мы всё знаем!». — «Что вы знаете?». — «Да мы были уже у него». — «Где были?». — «Его перевели в Москву, в госпиталь Бурденко. Мы только что оттуда вернулись. Всё в порядке, нога цела. Французский учёный-хирург спас ему ногу — срастил нервные окончания». — «Не может быть! Вася же лежал в госпитале в Ташкенте!». А про себя думаю: «Вот негодяй! Меня заставил врать, а дома уже всё знают». Но на самом деле я очень обрадовался, что у него с ногой всё хорошо.

Собрался ехать из Саранска к себе домой, ловлю такси. Тут слышу, как кто-то кричит: «Виктор, Виктор!..». Не могу понять, кто меня зовёт. Не сразу узнал его в гражданской одежде. А это оказался майор — пехотный комбат. Его звали Владимир, я с ним вместе лежал в нашем дивизионном медсанбате. (В госпиталь в Афгане он попал с множественными пулевыми и осколочными ранениями, их было больше пятидесяти. Ему врачи после операции целый мешочек осколков и пуль извлечённых подарили.) Мы немного поговорили, я взял у него адрес и домашний телефон и сел в автобус.

Приехал к себе в деревню и пешком пошёл к своему дому. Он стоял в самом конце улицы. А все уже знают, что я приехал. Люди вышли на дорогу. Со всеми надо было поздороваться, поэтому идти быстро я не мог. Мама сначала увидела толпу людей на дороге и вышла посмотреть, что там происходит. И тут увидела, что я иду! И со слезами побежала мне навстречу…

Когда я через несколько дней вернулся в Саранск, то позвонил Володе. Мы встретились. Посидели, вспомнили Афган, выпили немного. Он меня спрашивает: «Ну вот, вернулись мы живые. А дальше что делать будешь?». Я: «Даже не думал ещё!». — «Тебе надо идти учиться!». — «Да какая учёба! В школе я толком не учился, знаний никаких нет». А он стал меня убеждать: «Тебе надо учиться! Ты сможешь! Тебе надо на юрфак поступать». — «Какой юрфак! Для меня это примерно как космонавтом быть — нереально. Володя, я не смогу!». — «Виктор, ты сможешь! Я командир батальона. Через меня много солдат проходило, офицеров. Поверь мне как командиру — ты точно сможешь». На том с ним и распрощались.

Я поехал в Ленинград. Несколько дней, пока искал работу, спал на вокзале. В конце концов нашёл место токаря на Ленинградском металлическом заводе. Там давали общежитие и лимитную прописку.

Оформился, сижу в коридоре, жду, когда мне дадут комнату в общежитии. Рядом сидит парень: джинсовый костюм, который в Афгане у нас у всех был, кроссовки «адидас», сумка «монтана», очки «феррари», часы японские с семью мелодиями на руке. И «дипломат» с написанным сверху именем. Думаю: точно «афганец»! Может, даже из нашей дивизии. Мы ведь все с одинаковым набором уезжали. Спрашиваю: «Ты случайно не «бача»?» Он поворачивается: «Бача…» — «Откуда?». — «Из 103-й дивизии». — «Слушай, и я оттуда!». — «А ты сам откуда?». — «Из «полтинника». Он оказался из сапёрного батальона нашей дивизии. Мы с ним так обрадовались! И поселились в общежитии в одну комнату. (После Афгана я оказался как на необитаемом острове. Общаться мне было не с кем, мы ни с кем друг друга не понимали. Интересы и жизненный опыт у людей вокруг меня были совершенно иными.)

Стали разговаривать. Выяснилось, что в Чирчик мы прилетели вместе. Звали его Ваня Козленок, он оказался родом из Брянска. Говорю: «Да у меня друг из Брянска, Витя Шульц!». — «Не может быть! Это и мой друг». А Витя Шульц был из разведроты нашего «полтинника». Слово за слово, тут он говорит: «Мы с Витей в Ташкенте провожали одного нашего на самолёт, прорвались прямо до места!». Я: «Так это же вы меня провожали!». Он рассказал, как они из Ташкента на поезде возвращались. Напились и такой разгром на вокзале учинили! Милицию подняли, военных. Кое-как их запихнули в поезд. Так до самой Москвы и ехали с пьянками и драками…

Я стал работать токарем на ЛМЗ. Но месяца через два-три у меня стали появляться мысли об учёбе. Думаю: «Неужели я смогу учиться? Но ведь майор так уверенно говорил, что смогу. Неужели всё-таки смогу?». И как-то стали меня эти мысли подогревать.

Я пошёл искать, где же в Ленинграде находится университет. Нашёл сам университет, потом юрфак. Но спрашивать что-то мне там было стыдно. Я тогда не знал, чем отличается деканат от профессора. Но потом набрался духа, зашёл. Спросил, как можно после армии поступить. Мне сказали, что лучше после армии поступать на подготовительный факультет. Поехал на «подфак», он был на географическом факультете. Это 10-я линии Васильевского острова. Узнал, какие документы нужны. Оказалось, что на юрфак нужны характеристика и рекомендация. А у меня их нет! Из армии я ведь ничего не взял, не собирался учиться.

Пошёл в дирекцию завода. А мне в отделе кадров говорят: «Ты должен отработать три года. Пока не отработаешь, ничего тебе не дадим. Так что либо работай, либо увольняйся». А увольняться было некуда, я жил в заводском общежитии и был там прописан.

Пошёл в заводской комитет комсомола. Там сказали то же самое. Но один комсомолец говорит: «Мы-то тебе ничем помочь не можем. Но ты сам сходи в обком комсомола. Там нормальные ребята. Может, помогут…».