Буриданы

— Да, и я удивляюсь: что у него за тяга к этим мазурикам? Тесть у меня такой спокойный человек, — ответил Алекс сдержанно.

Он не хотел говорить, что Хуго пропал и вся семья обеспокоена его судьбой: последнее письмо пришло из Москвы как раз перед боями на Пресне.

— О да, Беккер — честный человек, — согласился фон Пиллау. — Для делового человека даже слишком честный. В России так нельзя. Вы знаете историю, как его корабль с семенами льна застрял на мели?

Алекс опять кивнул: Беккер ему рассказал, как за одну ночь потерял состояние. Уровень воды в устье Дона менялся резко, сейчас об этом сообщали по радио, но десять лет назад ничего такого не было, и весь груз Беккера утонул.

— Насколько человеческая жизнь зависит от случайностей, а? Изобрел бы Попов радио чуть-чуть раньше, был бы мой тесть и по сей день негоциантом.

Попов сам ездил в Ростов и наладил радиосвязь с устьем Дона.

— Дело не в Попове, — сказал фон Пиллау уже в дверях. — Дело в Парамонове! Потопил конкурента.

Это тоже не исключалось, конкуренция в экспортных делах была острой и иногда грубой. Сам Алекс старался держаться от этой сферы подальше, лишь иногда отправляя за рубеж небольшие партии с помощью Арутюнова.

Проводив фон Пиллау, Алекс подождал, пока его сани растворились в сумерках, вернулся в магазин и прошел в кабинет за торговым залом. До сих пор он сдерживался, но теперь уже не мог обуздать порыв радости и хотел быстро сообщить Конраду об успешной сделке. Он нацарапал текст телеграммы на бумаге и поднял телефонную трубку, но чудо техники молчало. Алекс несколько раз без толку покрутил рычажок: фон Пиллау был прав, с безопасностью дела обстояли плоховато. Хотя кто знает, возможно, никто и не перерезал провода, может, просто дежурный телефонной станции в очередной раз напился. Таскаться до телеграфа он все-таки не стал, а снова сел за стол и написал в Германию короткое письмо, в котором, помимо прочего, просил Конрада отправить ему парочку «Триумфов Джонсона». Он уже заканчивал послание, когда зазвонил колокольчик: с товарной станции вернулся Август Септембер с сообщением, что семена банатки, добиравшиеся через Киев, прибыли, надо выгрузить их и отвезти на склад.

— Ну так выгрузи и отвези, — сказал Алекс, не поднимая головы от письма, осталось еще передать привет Сильвии и всем прочим Беккерам.

Однако Август выполнять распоряжение не спешил. Он сел напротив Алекса в кресло, предназначенное для самых важных клиентов, и закурил папиросу.

— Может, позвонишь на всякий случай Арутюнову?

Алекс понял, в чем дело, — Август боялся. Осенью во время забастовки ему крепко досталось: отдавал швартовы константинопольский пароход, на который десяток бродяг, с которыми Алекс договорился, должны были под прикрытием темноты погрузить его мешки, но портовые рабочие прознали, явились в полночь на причал и поколотили штрейкбрехеров; Августу разбили бровь, и он громко жалел, что сменил безопасную работу кассира речного вокзала на беспокойные обязанности помощника Алекса. Из беды помог выбраться Арутюнов, который вызвал из Нахичевани родственников и знакомых — их было много, и они были вооружены ножами. Бастующие струсили, армяне втащили мешки на пароход и не взяли с Алекса ни копейки.

— Телефон не работает, — бросил Алекс лаконично. У него и в мыслях не было во второй раз беспокоить Арутюнова, уже не декабрь, подстрекатели были или повешены или сбежали, рабочие опять стояли за станками, а грузчики таскали мешки с зерном.

«Кавалер двух месяцев» еще некоторое время ерзал в кресле, пару раз демонстративно и душераздирающе вздохнул, но когда понял, что ничто не поможет, встал и потушил окурок.

— Подожди! Закинь-ка это по дороге в почтовый ящик.

Август сунул конверт с письмом Конраду в карман и поплелся вон из магазина, Алекс же вынул гроссбух и внес в него сегодняшние сделки. Когда он с этим покончил, было уже почти восемь. Он встал, надел зимнее пальто, потушил свет как в кабинете, так и торговом зале, запер дверь и вышел на резкий, ледяной, словно явившийся из Мурмана ветер. Было непостижимо, каким образом северные ветры не застревали в средне-российских лесах, а добирались до донской степи, однако они были здесь и гуляли хозяйски по городу.

Улица была пуста и темна, большинство фонарей бунтовщики поразбивали камнями, и когда их заменят на новые, не знал, наверное, даже Святейший синод. Идти было трудно, ветер дул навстречу, с размаху бил снегом в лицо, настоящая метель, странно, что так далеко на юге зима могла быть столь свирепой. Издали неровным шагом, словно пошатываясь, приближался человек. Пьяница, подумал Алекс, но потом понял, что идущий навстречу сражается с дующим в спину шквальным ветром, который стремится его приподнять и нести дальше по воздуху. Тут вечерний гуляка дошел до уцелевшего фонаря на углу у гимназии, и Алекс вздрогнул — он узнал Марту, жена напомнила ему колосок на поле, который сгибается на штормовом ветру, но не ломается. Встревожившись, не случилось ли чего дома, Алекс вступил в тяжкую борьбу с метелью и не умерял усилий до тех пор, пока жена с холодным носом, но сияющими от счастья глазами не оказалась в его объятьях.

— Сумасшедшая, кто тебе позволил? Вечером, в темноте?

— Я хотела позвонить, но телефон не работал. Это как черная магия: всякий раз, как ты мне нужен, линия не в порядке.

— А если бы на тебя напал грабитель?

— Две конфеты у меня в кармане найдутся, но больше ему поживиться было бы нечем.

Весело рассмеявшись, Марта высвободилась из объятий мужа, Алекс обнял ее за плечи, и они стали вместе, одолевая продуваемую насквозь улицу, продвигаться в сторону Большого бульвара.

— К тебе пришел гость. Уже два часа сидит на кухне и ждет. Я пригласила его в комнату, отказался, предложила пообедать — не хочет. Только курить попросил разрешения.

— Кто это?

— Угадай.

— Менг?

— Разве Менг не знает, где твой магазин?

— Кто тогда?

— Твой брат.

— Какой брат? У меня нет братьев.

— Есть, целых три.

— Это сводные братья. Полубратья, говоря по-эстонски.

— Полу или четверть — все равно. Брат есть брат.

— Кто же из них?

— Ханс.

— Ханс?!

Если бы это оказался Адо, Алекс удивился бы меньше, тот по его примеру переселился в Россию, правда, ближе к дому, в Тверскую губернию, но Ханс и Тыну никогда в жизни не ступали ногой даже за границу волости.

— Он совсем не похож на тебя, на голову выше, плечи как у циркового борца, ручищи такие, что страшно становится, а сам кроткий. Мне кажется, он чего-то боится, у него глаза несчастные, как у теленка.

— Никакой он не несчастный, он — старший сын, наследник хутора.

— О, я представляю себе, как он там вкалывает. Вырывает дуб с корнями, перекидывает через плечо и тащит…

Шутя и смеясь, они дошли до дома, свернули во двор и поднялись наверх по длинной лестнице. Алекс отпер дверь, в квартире царила тишина, только из детской доносился мелодичный голос Татьяны: наверное, читала детям на ночь сказку. Он помог Марте снять пальто, повесил его в шкаф, разделся сам, сунул ступни в меховые тапочки, это было его маленькой слабостью — держать ноги в тепле, и первым делом заглянул в детскую.

Герман и София были уже в постели, каждый у своей стены, увидев отца, они сразу сели. Алекс обнял и поцеловал их, а потом повернулся к Татьяне, которая, когда он вошел, вскочила со стула. На плечах девушки лежали густые каштановые волосы, круглые щеки пылали от юности и здоровья, из-под длинных ресниц на Алекса с восхищением смотрели наивные карие глаза.

— Что вы читаете?

Татьяна покраснела.

— Каштанку.

— Но это же такой печальный рассказ, — удивился Алекс.

Он знал, что нравится гувернантке, и забавлялся, слегка поддразнивая ее; однако Татьяна отличалась не только стеснительностью, но и находчивостью, не зря она числилась в лучших ученицах гимназии.

— Печальная, но трогательная, — подобравшись, возразила она бойко.

— Да, трогательная, это верно, — согласился Алекс. — Может быть, только печальные истории и бывают такими? Вы знаете хоть один веселый, но трогательный рассказ?

Татьяна задумалась всерьез, от напряжения у нее даже появились морщины на лбу.

— Не знаю, — призналась она в конце концов. — Но я поразмыслю еще, и если вспомню какой-нибудь, скажу завтра.

Алекс пожелал детям спокойной ночи и вернулся в прихожую, туда же одновременно с ним из спальни на цыпочках вышла Марта.

— Все в порядке, — шепнула она. — Так я и думала, что Рудольф не проснется. Раз уж уснул, значит, будет спать до утра.

— И где же наш гость издалека? — спросил Алекс нарочито громко, идя по коридору.

— Сидит на кухне. Он такой скромный, — подхватила Марта игру мужа.

Ханс в связанной матерью фуфайке, грубых шерстяных штанах и толстых носках действительно сидел в углу кухни на табурете. Увидев Алекса, он с удивительной легкостью поднялся, но подходить ближе и не подумал, а остался стоять там же, ссутулившись и безвольно свесив руки.

— Ну здравствуй, здравствуй, полубрат, — сказал Алекс дружелюбно, но не без легкой насмешки — он слишком хорошо помнил, как Ханс давал ему тумака, дергал за уши и однажды даже сунул за воротник дождевого червя; от тирании старшего брата Алекс и сбежал на работу в мызу, как только немного поумнел.

— Здравствуй, — буркнул Ханс, не глядя на него.

— Идите в комнату, сейчас будем ужинать.

Марта, которая наблюдала за встречей братьев с удивлением, чтобы скрыть смущение, стала хлопотать, поставила кастрюлю с супом на плиту и вынула из шкафа хлеб.

— Пошли отсюда, мы мешаем, — позвал Алекс.

Послушно, хотя и с явным нежеланием Ханс последовал за ним в гостиную, однако сесть на «трон» отказался категорически, устроившись на обычном стуле. Алекс спросил сначала, как здоровье матери, потом поинтересовался, как поживают сестра, отчим, Тыну и Адо. Выяснилось, что Эльза вышла замуж и перебралась к мужу, — это была новость.

— Когда?

— Весной.

— Что же вы не написали? Может, приехал бы на свадьбу.

— А свадьбы и не было, жених — вдовец.

— С детьми?

— Нет, одинокий как пень.

С остальными тоже ничего плохого не случилось, и Алекс успокоился.

— А сам ты? Какими ветрами тебя занесло в такую даль?

— Мои дела плохи. За мной гонятся.

Действительно, у сводного брата даже руки тряслись, настолько велик был его страх.

— Да кому ты нужен?

Ханс заговорил. Прерывисто и запинаясь, он рассказал, что в декабре в уезд пришли «вуционеры» из Ревеля и сказали, что теперь все, время немцев кончилось, надо идти жечь мызу.

— И вы пошли?

— Ну раз уж вуционеры сказали…

Помещик бежал в Петербург, управляющего немного потрепали, но отпустили живым, усадьбу сожгли, амбары и хлевы разграбили, добычу развезли по хуторам и объявили Республику Лейбаку.

— А дальше?

— А дальше пришли казаки…

В соседней мызе казнили человек десять, когда эта новость дошла до Лейбаку, Ханс вместе с еще одним хуторянином сбежал. У спутника были родственники в Харькове, он там сошел с поезда, Ханс же поехал дальше.

— Зачем вам надо было идти грабить? Разве вам Манифеста мало было?

— Манифест не земля…

— По Манифесту сейчас выберут Думу, если туда попадут правильные люди, дадут и землю.

— Сколько этого ждать придется…

— Ничто не делается за один день. Мызу, которую вы сожгли, надо тоже отстроить. Немалая работа.

Ханс не ответил, но злой взгляд, который он бросил на Алекса, говорил сам за себя. «С каких пор ты, Алекс, стал защищать немцев? С того времени, когда женился на немке?» Алекс ответил ему тоже взглядом: «Я защищаю не немцев, а неприкосновенность частной собственности. Если у меня сожгут магазин со всем товаром, что я делать буду? Куда я с семьей пойду? Да и сам ты — какую песню ты запоешь, если соседский батрак запалит крышу твоего хутора?»

Пришла Марта, стала накрывать на стол, Ханс воспользовался случаем и перевел разговор на другое.

— У вас, видать, тоже был тарарам что надо. Я сошел с поезда, гляжу, вокзал весь в дырках от снарядов.

— А ты что, думаешь, у нас нет «вуционеров»? Хватает, и покрепче, чем ваши. Две недели удерживали вокзал, пока их не выкурили. Настоящая маленькая война вышла, все магазины были закрыты, Марта сама пекла хлеб.

— А теперь спокойно?

— Тьфу-тьфу-тьфу! Как на кладбище.

Марта принесла супницу, Алекс вынул по поводу прибытия гостя из буфета графин с водкой. Когда он пошел в кладовку за солеными огурцами, то увидел выходившую из детской Татьяну, пригласил и ее за стол, но девушка засмущалась, сказала, что торопится домой.

Они поужинали, попили чаю, когда Марта пошла на кухню мыть посуду, Алекс спросил:

— Что ты дальше делать собираешься?

— Подумал, обожду где-то, пока дома все не уляжется.

— Если хочешь, можешь остаться здесь. Мне бы как раз пригодился второй помощник, Август уже один не справляется. Я, кажется, писал, что сговорился с одним нашим немецким родственником, он посылает мне сельскохозяйственные машины, а я их здесь продаю, помимо семенного зерна. Но где мы тебя устроим? Когда я снял эту квартиру, она была для нас даже велика, но теперь сами едва помещаемся. Надо бы купить дом, но Марта против, ей тут нравится… Ну как, Марта, может, все-таки купим дом?

Достававшая из буфета тарелки для пирожных Марта громко запротестовала.

— Алекс, от добра добра не ищут, — сказала она по-русски.

Ханс смотрел недоуменно, и Алекс усмехнулся.