Буриданы

КАЛЛЕ КАСПЕР

БУРИДАНЫ

Фрагменты эпопеи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АЛЕКС И МАРТА. НАЧАЛО XX ВЕКА

Глава первая. Суховей

Когда-то тут, наверное, тоже шумел лес, но сегодня, куда ни смотри, везде волновалась трава, только отдельные дубы, росшие в более высоких местах на курганах, напоминали об исчезнувшем богатстве. Вряд ли в этом опустошении была повинна гроза, скорее все-таки люди; в отместку их теперь уже ничто не защищало от ветра. Но, с другой стороны, — какой простор! Ничего столь величавого, сколь степь, Алекс раньше не видел: когда взбираешься на вершину холма и оглядываешься, понимаешь, что земля действительно круглая…

— Его превосходительство велел просить!

Наконец-то! Алекс без сожаления отвел взгляд от окна, в которое он последние четверть часа смотрел, чтобы скоротать время, и последовал за слугой. Тому, кажется, спешить в этой жизни было некуда, наверное, он и на свет появился так же неторопливо и неохотно, как сейчас передвигал свое не молодое и не старое и уж подавно не поры зрелости, то бишь полное сил, а лишенное признаков возраста тело: низкорослый, но сутулый, упитанный, но как будто недокормленный, почти без зубов, светлые, усыпанные перхотью волосы пачкают воротник и без того грязной ливреи — подобные свидетельства упадка

в этих краях можно было встретить часто, не к северу или востоку от города, где обитали казаки, крепкая порода, а здесь, на западе, где имения были слишком велики, а их владельцы слишком ленивы, теплый климат же благоприятствовал ничегонеделанию. Возможно, социалисты действительно были в чем-то правы, когда требовали более справедливого распределения земли, — тут, к примеру, в пыльных и бесплодных деревнях прозябали трудолюбивые переселенцы из Крыма, только и мечтавшие о куске земли, которую можно возделывать…

Они переходили и переходили из комнаты в комнату, но каких-либо перемен вокруг не наблюдалось: всюду одинаково щербатый паркет, потрепанные обои, иногда притулившийся у стены единственный кривобокий стул — если этот дом когда-то видел лучшие времена, то, скорее всего, давным-давно; не разумнее ли было бы с самого начала быть поэкономнее, кому, например, понадобилась эта… как она называлась?.. правильно, анфилада, которой все равно не пользовались и которая, он мог поспорить, закончится единственным более-менее нормально обставленным помещением, где за массивным письменным столом дымит сигарой хозяин всего этого величественного разложения.

Интуиция его не подвела, кабинет, в который они в конце концов пришли, вполне соответствовал его представлениям, даже письменный стол был именно массивным и стоял там, куда он его мысленно поместил, — посреди комнаты. Впрочем, мебели было даже меньше, чем Алекс предполагал: по обе стороны стола стояли два вычурных кресла с высокой спинкой — поставь их рядом, сойдут за два трона, а в угол был задвинут большой резной буфет, и это все, в остальном комната была пуста, даже стены голые, ни тебе фотографий предков, ни персидского ковра, все те же драные обои. Отсутствовал и хозяин,

в качестве его заместителя в ближайшем кресле лежал жирный белый кот и нагло смотрел в сторону незваного гостя — правда, сигары у него в зубах не было.

— Располагайтесь поудобнее.

Произнеся вызубренную фразу, слуга ушел, больше ничего не объяснив — да и что он мог объяснить. Откуда ему, лакею, знать, когда «его превосходительство» изволит пожертвовать минуту своего драгоценного времени незнакомому и наверняка неприятному гостю — ибо начиная с минуты, когда подписан первый вексель без покрытия, все гости становятся неприятными. Что ожидание может продлиться долго, подтвердилось и рекомендацией расположиться поудобнее — но как ей последовать? Сесть в кресло хозяина было неприлично, кот же уступить Алексу свое не торопился, он вообще производил впечатление самой важной в доме персоны, а возможно, и был таковой, кормили его уж точно лучше, чем слугу.

Сейчас мы укажем тебе твое место, подумал Алекс, подошел решительно к «трону», сказал «Брысь!» и, поймав надменный взгляд кота, замахнулся. Животина напряглась, зарычала, почти как тигр, и обнажила зубы, но бороться за свои права не стала, хватило ума оценить соотношение сил. Когда кот, обиженно свесив хвост, удалился, Алекс смахнул налипшую на облезлую обивку шерсть, сел на теплое еще место и сразу убедился, что «расположиться поудобнее» все равно не удастся, спинка кресла была слишком далеко, чтобы опереться на нее, пришлось бы подвинуться вглубь сиденья, но тогда от пола оторвались бы ноги — короче говоря, это было одно из тех произведений столярного искусства, которые предназначены не для пользования, а чтобы быть выставленными напоказ. Интересно, откуда эти кресла взялись, может, какой-то предок привез из военного похода в Европу, подумал он. Коли так, им должно быть уже весьма немало лет, поскольку в последний раз российская армия столь далеко — до самого Парижа, забиралась добрую сотню лет назад. В блеске той большой победы нежились до сих пор, более поздние войны, правда, немного расширили пределы империи, но настоящей добычи и славы не принесли. Вот если бы удалось завоевать Константинополь…

Раздумья Алекса прервал жалобный скрежет: открылась боковая дверь, и в комнату вошел человек в длинном, до щиколоток, бордовом халате. Первое, что бросалось в глаза, его прямая спина, тем более примечательная, что человек был высокий, намного выше Алекса, и изрядно старше, лет шестидесяти, последнее доказывали редкие седые волосы и такая же… нет, не борода, недельная щетина. Однако, как отметил Алекс озабоченно, гордая осанка плохо сочеталась с прочими деталями внешнего вида, халат был заношен до дыр, у воротника прореха, из-под полы торчали тапочки, выглядевшие так, словно их сунули

в бочку с дегтем.

— Добрый день, ваше превосходительство!

«Превосходительство» не ответил, даже не посмотрел в сторону вскочившего Алекса, но не потому, что не считал гостя достойным ответа, казалось, хозяин просто находится не здесь, а где-то далеко, возможно, даже на другом континенте, а по разваливающейся мызе бродит только его тело. Пьян, подумал Алекс, но тотчас же в собственной мысли усомнился — человек не шатался, прошел к письменному столу шагами широкими и ровными. Медленно отодвинул «трон» от стола, сел, притом спина, несмотря на неудобство сиденья, осталась прямой, сел и только теперь поднял взгляд. Из овального, кажущегося гранитно-крепким черепа в сторону Алекса или, вернее, сквозь него смотрели два словно с трудом вбитых в кость больших серых глаза. В похмелье, решил Алекс, приметив налившиеся кровью белки глаз, но опять-таки полностью уверенным, что угадал, он не был, во взгляде отсутствовала свойственная подобному состоянию злоба. Вернее было сказать, в нем вообще отсутствовало всякое чувство, создавалось впечатление, будто этому человеку совершенно безразлично, что случится сегодня, завтра или послезавтра с ним или с целым миром.

— Располагайтесь поудобнее.

Знакомые уже слова чуть не вызвали у Алекса усмешку, но сказаны они были совсем иначе, не по-лакейски, а по-королевски; еще более сильное впечатление, чем слова, произвел глубокий низкий голос, шедший словно не из горла и даже не из груди, а из живота. Подобный Алекс слышал, когда из любопытства пошел на православное богослужение, только интонации попа были другие, певучие, а из уст этого человека слоги падали, может, и не как рубленые, но все равно четко отделенные друг от друга, словно цокот лошадиных копыт. «Господи, помилуй!» так не поют, но и «Артиллерия, огонь!» тоже не командуют, подумал Алекс, снова осторожно присев на край своего «трона». Скорее так говорят: «Играю ва-банк!» или «Соперники, к барьеру!»

— Я вас слушаю.

Как всегда в ответственное мгновение, Алекс мобилизовал все свое знание русского языка.

— Ваше превосходительство, меня зовут Буридан, Александр Буридан, я представляю собственную фирму, которая выращивает, покупает и продает семенное зерно. Ранней весной меня навестил некий господин, который представился как Борис Николаевич Ерин. Он утверждал, что работает управляющим имением и что хозяин велел ему раздобыть семена летней пшеницы. Когда я спросил, как он намерен заплатить, наличными или чеком, он ответил, что в данный момент у хозяина есть некоторые затруднения со свободными финансами, но что он — хозяин, конечно, — предлагает в уплату краткосрочный вексель, который готов погасить, как только урожай будет убран, или наличными, или натурой, то есть семенами, по моему желанию. Должен признаться, что я поступил неосторожно, доверившись этому человеку, в лице которого, как я теперь стал догадываться, имел дело с проходимцем.

Резкое движение руки прервало его речь.

— Позвольте, я посмотрю!

Вексель был наготове во внутреннем кармане пиджака, человек взял бумагу, бросил на нее беглый взгляд и сразу же вернул Алексу.

— Все верно. Это моя подпись. Ерин действительно работал здесь несколько месяцев. Больше не работает. Вырастить зерно не удалось.

Предложения слетали с губ хозяина безлично, словно не ему, а китайскому императору «не удалось вырастить» зерно.

— Почему, ваше превосходительство, если можно спросить?

Только сейчас человек впервые посмотрел на Алекса так, что можно было быть более-менее уверенным, он действительно видит гостя или, по крайней мере, догадывается о его существовании.

— Суховей.

Алекс облегченно вздохнул про себя: ему приходилось иметь дело и с такими негодяями, которые объясняли скверный урожай плохими семенами и отказывались признавать долг. Единственным лекарством от этого был отказ от продажи в кредит, но тогда многие договоры так и остались бы незаключенными…

— Ваше превосходительство, надо было посеять вторично, — сказал он почтительно.

— Надо было, но не посеяли.

Эти слова сопровождались стуком стула — хозяин резко встал, словно ему осточертели как семенное зерно и суховей, так и Алекс, прошел к буфету и открыл резную дверцу.

— Что будете пить, белую водку или коричневую?

— Премного благодарен, ни ту ни другую.

Это было правило: с партнерами по делу хоть литр, а с должниками ни капельки.

Хозяин больше предлагать не стал, поколебался немножко и захлопнул дверцу, не налив и себе. Нет, он не глуп, просто ему все обрыдло, подумал Алекс, глядя, как помещик медленно возвращается к столу, снова садится на «трон» и закрывает глаза, словно размышляя над тем, что делать дальше. Интересно, спросил он себя, сколько он согласен заплатить, четверть или половину? По правде говоря, он всю сумму долга уже списал, однако это не означало, что он не готов торговаться из-за каждого рубля.

— А можно спросить, откуда такая фамилия — Буридан?

Привычный вопрос, только на сей раз он прозвучал с опозданием, не при знакомстве, а чуть позже. Если должник ищет дорогу к сердцу кредитора, то она проходит не здесь.

— Я родом из Лифляндской губернии, мой прадед был мельником. Когда в наших краях после Манифеста свободы стали давать фамилии, помещик якобы спросил, какую мой прадед предпочитает, Мельдер или Вески. — Ему пришлось перевести оба слова на русский язык; хозяин кивнул, понял, мол. — Прадед надолго задумался, помещику надоело ждать, он рассердился и сказал, что тот колеблется, как буриданов осел, так пусть его фамилия и будет Буридан.

Обычно этот рассказ вызывал смех, иногда и удивление, спрашивали, кто такой Буридан и что случилось с его ослом, но сегодняшний собеседник только кивнул опять и снова задумался.

— Ну что ж, господин Буридан, буду с вами откровенен, — сказал он наконец. — Свободных финансов, как вы выразились, у меня в промежутке не образовалось. Вы, конечно, можете объявить себя реквирентом, но, честно признаюсь, ваши шансы вернуть свои деньги минимальны. Поместье в ипотеке,

а требования уже сейчас превышают ожидаемую аукционную прибыль. Все, что я могу вам предложить, это именно то, что упомянул и Ерин, — плата натурой. Пойдите во двор, оглядитесь, может, что-нибудь понравится.

Алекс кивнул, он не стал объяснять, что, въезжая в мызу, именно так уже и поступил.

— Я видел во дворе двух верховых лошадей…

Он запнулся, поскольку хозяин буквально подскочил.

— Извините, но лошадей я вам отдать не могу. Они принадлежат моей сестре.

Словно рассердившись, что ему приходится отказываться от собственного слова, он встал и опять пошел в угол.

Вот такие они есть, подумал Алекс, глядя, как хозяин вытаскивает из буфета бутылку, жить в долг могут, а платить по долгам — ну что вы! Второе унизительно, первое — нет. Пока его должник наливал себе, он имел время подумать. Проезжая, он слышал слабое кудахтанье из курятника, в загоне рыла землю пара худых свиней… Что ему с этой живностью делать, везти на ростовский базар на продажу? Он поднял взгляд, увидел, что хозяин следит за ним с пустой рюмкой в руке и еле заметной усмешкой на губах, и почувствовал, что начинает злиться.

— Возможно, еще что-то в вашем имении принадлежит кому-нибудь другому? — спросил он вежливо.

— Все прочее в вашем распоряжении.

Алекс встал.

— В таком случае, если позволите, я заберу мебель из вашего кабинета.

И скучно и грустно… Скорее все-таки грустно, чем скучно, — поскольку всегда можно открыть книгу. Хотя кто знает, может, как раз наоборот, скорее скучно, чем грустно, — почему иначе рука постоянно тянется к книге? Грустить можно и ничего не делая, вернее, только ничего не делая и можно грустить, ибо наполовину грустить невозможно, грусть должна овладеть тобой целиком, заполнить все жилы, иначе она никакая не грусть, не сладко-больная грусть. Все ведь на самом деле в порядке, родители живы и здоровы, братья тоже, но, несмотря на это, грустно: как будто хочется чего-то, а чего, не поймешь… Хотелось бы желать. Хотелось бы, но смелости не хватает. Желания никуда не ведут, они неисполнимы. Хотя, с другой стороны, разве желание само по себе не важнее всего? Хочешь, значит, живешь — сердце сразу начинает стучать сильнее, кровь поднимается в голову… Сердце и должно громко стучать, громко и неровно, только сердце негодяя никогда не пропускает ударов. А как долго можно жить одними желаниями? До бесконечности? Нет, это немыслимо. И годы проходят — да что там проходят, бегут, скачут, мчатся, летят — пустые бессмысленные годы. Двадцать четыре изнурительно жарких лета и двадцать четыре убийственно ветреных зимы… Все то же солнце, все та же полынь. Только раз в году, весной, зацветут крокусы, тюльпаны и маленькие синие гиацинты, зацветут на день-другой и увянут, никогда не увидишь, чтобы они цвели дольше, неделю, две недели, месяц, год.

— Тпру!

Как послушно остановилась коляска. Прав был тот, кто сказал, что порок правит добродетелью. Лошади трудолюбивы, умеренны в потребностях и великодушны, они не пьют водку, не матерятся, не воруют, не бросаются друг на друга с ножом. Если бы их копыта могли держать вожжи, может, они со временем и человека перевоспитали бы, превратили бы гнусное животное в возвышенное существо. И если этого кучера, слезшего с козел и на глазах женщины бесстыдно расстегнувшего ширинку, в течение нескольких месяцев за каждое подобное скотство стегать тем же кнутом, которым он хлещет лошадей, может, и он поймет, как надо вести себя, чтобы тебя считали человеком, а не скотиной?

Светловолосый молодой человек, который, потягиваясь, выпрыгнул из коляски, казался более воспитанным — конечно, те, кто платит за езду, знают приличия, но у них другой недостаток, они верят во всемогущество денег. «Девица-красавица, о чем мечтаешь под карагачем? Будь осторожна, не отдаляйся от дома, не то похитит тебя злой чечен, увезет далеко-далеко в горный аул и сделает своей младшей женой, которой положено слушаться всех старших!» Шутки всегда были одинаково плоские, имели целью любой ценой тебя рассмешить — от смеха до любви, как говорила мать, один шаг. Но кому нужна такая короткая, не длиннее, чем взрыв хохота, любовь? Любовь должна быть вечной, или пусть ее не будет вовсе. Но вечное казалось невозможным… Почему этот молодой человек вдруг пошел к магазину, по дороге оглядываясь на нее? Папиросы купить, не иначе.

Ого, за коляской остановилась повозка, запряженная двумя лошадьми, и с каким любопытным грузом! Марта захлопнула томик Лермонтова, положила его на траву и встала. Кучер и извозчик, словно сговорившись, повернулись в ее сторону — пусть смотрят, за это, как говорит мама, мы денег не берем. В крайнем случае требуем права ответить тем же — конечно, чтобы рассмотреть груз, а не рожи… Да, буфет красивый, по бокам атланты, в центре львиная голова, в углу еще какое-то чудовище, возможно, гидра. Что это все должно означать, подвиги Геракла, что ли? Кресла вроде работы того же мастера, с резьбой наверху спинки и на подлокотниках. Откуда молодой человек взял деньги на такую дорогую мебель? Одет он был довольно обыденно, правда, не как крестьянин, а как горожанин или, как говорит брат Хуго, буржуй. Кстати, может, он не владелец мебели, а просто управляющий какого-нибудь купца, это даже вероятней.

— Нравится?

Марта вздрогнула. Трудно жить, когда у тебя такой плохой слух, сначала цокот копыт не услышала, теперь шаги за спиной. Зато зрение хорошее, ни одна деталь не останется незамеченной. Голубые глаза, необычайно голубые, острый прямой нос, прямо как у какого-то греческого бога; подбородок мог бы быть немножко более волевым, в этом смысле уланы и гусары выглядели импозантнее; а вот уши смешные, большие и оттопыренные.

— Нравится.

— Хотите попробовать?

Выговор не местный, из Москвы, наверное, или, пуще того, из столицы, почему иначе от него словно пахнет морем?

— В каком смысле попробовать? Хотите, чтобы я откусила кусочек от вашего буфета? Не думаю, что это очень уж вкусно.

Зачем я стала ерничать, мне же самой такое не нравится? А он стеснительный, немногословный, не отшутился, а вспрыгнул ловко на повозку и стал отвязывать кресло. Значит, все-таки владелец, иначе не посмел бы.

— Пожалуйста. Располагайтесь поудобнее.

Да, в этом кресле я могла бы сидеть до бесконечности, подберешь ноги под себя и сидишь, читаешь или просто мечтаешь.

— Это магазин вашего отца?

— Нет, я вообще не местная, я — переодетая французская принцесса. Революционеры хотели отрубить моей бабушке голову, но она сбежала и скрывалась в разных странах. Я вместе с цыганами всю Европу объездила.

— А в остзейских губерниях вы были?

— Как в остзейских, так и вестзейских. А почему вы спрашиваете? Вы что, оттуда родом?

— Да, оттуда.

И вовсе не из Петербурга и даже не из Москвы…

— И что вы тут делаете? Вы, случайно, не сбежавший каторжник?

— Нет, я младший сын вольного крестьянина.

— Младший? Так, значит, вас зовут Иванушка?

— Нет, Александр.

— По Александру Первому или Александру Освободителю?

— По Александру Македонскому.

Заставил-таки рассмеяться! И как это я не сумела удержаться?

— Ах вот почему у вас такой странный акцент. Македонский, значит!

— Позвольте спросить, а как вас зовут?

— Марта.

Теперь надо быстренько слезть с кресла, а то еще подумает бог весть что.

— Не хотите еще посидеть?

— Благодарю, для французской принцессы это кресло жестковато.

Так кончаются сказки. Или нет, именно сказки так не кончаются, у сказок конец обычно счастливый. Лучше не смотреть, как он снова грузит кресло на повозку, а сам садится в коляску. Можно пойти в магазин и спросить у отца, папиросы какой фабрики он купил, асмоловские или кушнаревские — это вроде как лепестки обрывать; но зачем? И вправду «жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — такая пустая и глупая шутка»…

На переезде у вокзала пришлось долго ждать, шлагбаум никак не поднимался, Алекс видел, как снова и снова появлялся один и тот же паровоз, катил то в одну сторону, то в другую, словно его вовсе не занимало, что несколько десятков экипажей стоят, не имея возможности продолжить путь; кстати,

в экипажах не очень-то и ворчали, народ привык. Вот так тут все шаляй-валяй, подумал Алекс, какая богатая почва, перегноя на глубину двух метров, мертвые и те восстали бы, если б их похоронили без гроба, а хозяйствовать не умеют. Не умеют, не хотят, просто лень. «Суховей», видите ли. Сдуло семена. Сдуло так сдуло, надо было посеять заново, и жатва многократно покрыла б убытки. Но разве великоросса может интересовать такая пошлая штука, как полеводство? Он думает о вещах поважнее: как мир правильно выстроить и Богу по нраву быть, или, иными словами, как грешить, чтобы это на спасении души не отозвалось, или, еще проще, сколько бутылок водки можно выпить за день без того, чтобы пострадало дело Священного союза. Как этот старый пьяница вдруг утратил все свое достоинство, услышав звяканье стекла и поняв, что в буфете остались «белая и коричневая водка»! Задержал выносивших, стал на колени и собственноручно вынул бутылки… Смутился только тогда, когда в коридор неожиданно вышла любовница-армянка, приказал ей сразу вернуться в спальню. Интересная женщина, папироса в длинном мундштуке, в черных глазах странный блеск, словно не от вина она пьяна, а от опиума. Раньше Алекс армянок в такой ситуации не встречал, хотя видел в мызах всякие оргии, богатые великороссы, овдовев или отправив жену в Петербург, брали в любовницы то наглых казачек, то смазливых хохлушек, да даже черкешенок с иссиня-черными волосами и густыми бровями; но армянок они заполучить не могли, такой те народ, бедный, но приличного поведения, мужчины торговали или занимались ремеслом, женщины вели дом и воспитывали детей; у Азовского моря их было много, еще Екатерина выселила их сюда из Крыма, угодить желая татарам-разбойникам. Женились они всегда на своих, и церковь у них другая, не та, что у русских…

— Это что за безобразие, почему дальше не едем?!

В соседних дрожках привстал худой, похожий на студента юноша в косоворотке, в форменной тужурке, с немытыми, наверное, несколько недель, сбившимися в кок волосами и пухом на подбородке. Глядя вперед поверх лошадиных голов, он громко выражал свое недовольство, это опять-таки очень по-русски, терпеть часы, дни, годы, века, а потом вдруг без видимой причины выйти из себя; только вчера один казак, которому вовремя не принесли стакан водки, устроил в буфете речного порта настоящий погром — разломал стулья, посуду в осколки, хорошо, хоть дом не спалил. Дикой была эта порода, ох какой дикой, сразу видно, что потомки сбежавших рекрутов, своеволие кипело в крови, не зря Стенька Разин и Пугачев родом из этих краев, курень Стеньки Алексу показали совсем недавно. Работать они особо не рвались, предпочитали воевать, а когда вой­ны не было, скакали, махали шашками, собирали свои круги, шумели, иногда били кнутом согрешивших жен, но не бедствовали, вот что значит, когда земли вдосталь, — разве поехал бы Алекс в такую даль, за тысячи километров, если б на родине у него было хоть немного больше возможностей? Но там основная часть земли принадлежала балтийским баронам, да и в городе на каждом шагу были немцы, конкурировать с ними в делах было трудно, они не давали чужому пробиться. Правда, в последнее время что-то как будто чуточку задвигалось. С одной стороны, царь пытался урезать власть баронов, с другой — мутили воду социалисты, требовали больше прав для народа. Звучало это красиво, но кто гарантирует, что при возможности они не заграбастают власть и имущество сами? Эгоизм в природе человека, эгоизм и неблагодарность. Разве Александр Второй не освободил крестьян от крепостничества, не облегчил судьбу рекрутов и жизнь каторжников? А как народ отблагодарил его за добрые дела? Бомбой.

— Извозчик, не зевай! Гони!

Нервный студент в дрожках опять вскочил и, когда экипаж в ответ на его крик дернулся, потерял равновесие, шлепнулся обратно на сиденье и испуганно схватился за сердце — наверное, кольнуло от неожиданности. Дальнейшего Алекс не видел, сосед быстро пропал из виду, а потом сдвинулась с места и его коляска. Проехав через мост, они свернули вверх в гору на Большой бульвар. Теперь уже местность приобрела вид городской: ровная брусчатка мостовой, конка, больше людей господского вида и меньше оборванцев, оправдывая название улицы, высилось даже несколько тополей по краям. Дальше в сторону Нахичевани росли и акации и гледичии, говорят, когда-то были и тутовые деревья, но помешали строительству.

Копыта цокали, кнуты щелкали, торговки кричали: «Семечки, ядреные семечки!»

Словом, все как всегда, Алекс уже привык как к южной жаре, так и к по-южному шумливым и фамильярным, но зато сердечным людям. Главное, не стоило важничать, этого тут не любили…

Вдруг впереди прогремел выстрел, потом второй, третий. Коляска резко остановилась, Алекса качнуло вперед, и он чуть было не упал. Схватившись за борт, он снова выпрямился — бульвар уже полнился истеричными воплями горожанок. Неужто ограбление банка, подумал он, но тут же усомнился. На главной улице в нескольких десятках метров от управления полиции? Это была не Москва, тут предпочитали красть тихо и незаметно, так, пару лет назад воры выкопали туннель прямо в подвал Российско-Азиатского банка.