Помоги проекту - поделись книгой:
Анатолий Волков
ЧУЖИЕ
Два буйка качались на волнах среди непроглядной тьмы тропической ночи.
Чёрная вода, встречая препятствие, вспыхивала и обтекала буйки пылающими струйками жидкого огня.
Буёк с седыми волосами назывался Николаем Ивановичем Врагиным, профессором биологии. Вторым буйком был я. Между нами плыла тяжёлая решётка палубного люка.
Казалось, прошло несколько суток с того момента, когда мы после долгого колебания решились и спрыгнули в воду с борта горевшего парохода, сбросив сначала решётку люка. Вцепившись в неё, мы плыли рядом: решётка была слишком мала, чтобы выдержать тяжесть хотя бы одного из нас.
Рассвет наступил неожиданно. Вдруг потухли струи, из поредевшего мрака выступили плавно вздымавшиеся и опадавшие мутно-серые водяные бугры, грубая решётка, наши скрюченные пальцы, вцепившиеся в неё, и бледное, но спокойное лицо Врагина.
Гребя изо всех сил, мы старались теперь направить плот к суше.
Предрассветные сумерки в тропиках коротки, но солнце ещё не успело взойти, как мы подплыли к берегу настолько, что разглядели на вершине одной из дюн три неподвижные человеческие фигуры, похожие издали на вбитые в кочку колышки. Одна из фигур стала спускаться к воде.
Подплывая всё ближе и ближе, мы пристально вглядывались в фигуры на берегу. Европейцы или туземцы? Через полчаса мы могли оказаться спасёнными или… в плену. На западном берегу Африки возможно и это, что бы ни говорили те рассудительные люди, которые представляют себе весь мир чем-то вроде окрестностей Петергофа или Сестрорецка.
Приподнятый высокой волной, я увидел много ближе, чем ожидал, белую полосу — пену прибоя. На мелководье волны усилились.
Налетевшая большая волна, по пути подхватив на свой хребет и меня, с грохочущим рёвом далеко выкатилась на берег, разостлалась и пенистым потоком поспешно хлынула обратно. Задыхающийся, полуоглушенный, я оказался на мокром песке. Рядом, в пяти шагах, среди клочьев пены и бежавших луж, полз на четвереньках Николай Иванович.
Саженях в двадцати дальше, размашисто шагая, направлялись к нам трое в тёмных фуфайках. Двое передних были с автомобильными очками на глазах, третий — в пробковом шлеме. Европейцы! Концы длинных тонких удилищ упруго колебались над их головами. Успела промелькнуть нелепая догадка: пришли ловить рыбу.
С шипением и свистом чудовищного змея вырос очередной вал. Не успев повернуть головы, краем глаза я увидел на миг близко, почти у ног, высокую изогнувшуюся стену кипящей воды, пронизанную пузырьками пены. Свёртываясь наверху гигантской стружкой, стена нависла надо мною. Меня приподняло, завертело и швырнуло ещё дальше на берег. Сознание гасло. Ещё удар — и обильный пир крабам… При этой мысли, отчаянным напряжением собрав последние силы, я поспешно отполз на несколько шагов и, не подымаясь, долго силился глотнуть воздух, давясь от воды, попавшей в лёгкие. Голова кружилась, всё тело ныло.
Я медленно встал, шатаясь от слабости. И, ещё не подняв головы, заметил, что спешившие к нам на помощь стоят совсем рядом, в двух шагах.
Мой взгляд скользнул от ног к голове по фигуре ближайшего. Я похолодел. Это было так неожиданно, точно из высокой травы внезапно поднялась и замерла в зловещей неподвижности у самого лица страшная голова змеи.
Вместо ожидаемого мною человеческого лица было нечто невообразимо чудовищное. Принятое издали за автомобильные очки оказалось в действительности громадными выпученными бельмами — глазами величиною в блюдце. Глаза сидели рядом, вплотную, несоразмерно большие для маленькой по сравнению с ними головы. Они занимали всё лицо, выдаваясь из своих орбит выпуклыми фарфорово-белыми чечевицами.
Казалось, нет ни лба, ни щёк, ни скул — одни глаза! Два белых шара на шее, стержнем выдвинувшейся из плеч. Блестяще-белую эмаль выпученных бельм раскалывали пополам горизонтально, от края до края, тонкие чёрные трещины — щели сильно суженных зрачков.
Жёсткая складка плотно сомкнутого, безобразно громадного лягушечьего рта в грязно-зелёной коже, сухо обтягивавшей всю голову и свободную от глаз часть лица, придавала голове невыразимо свирепое выражение.
Разрез широкой пасти, загибаясь кверху, заканчивался в дряблых складках кожи под ушами. Выдающаяся вперёд, узкая и тупая, без подбородка челюсть нависала над жилистой шеей настороженной ящерицы.
Поражённое внимание, отвлечённое чрезвычайным, пропустило деталь: между глазами виднелось небольшое, неправильной формы отверстие — единственная ноздря. Точно принюхиваясь к чему-то, конвульсивно сокращались её нервные, более светлые края…
Если бы я увидел эту голову на туловище гада, не было бы того впечатления отталкивающей сверхъестественности. Но голова чудовища — на человеческом туловище! Смятенная, бессильная мысль билась, как птица в силках. Сон, сказка наяву не поддавались объяснению.
Глухо, точно из-за толстой каменной стены, доходил до ушей грохот прибоя.
Чувствуя, как земля колеблется подо мной, с ужасом смотрел я на гипнотизирующую маску чудовища. Немо и страшно, не шевелясь, глядело оно мне в лицо. И вдруг узкая щель зрачка мгновенно расширилась в овал, еле заметный золотистый обвод растянулся, сверкнул огнём.
Точно острое сверло со страшной быстротой завертелось в моём мозгу. Мгновенно потерявшие краски дюны и голова гада ринулись в бездну.
Царила тишина. Я открыл глаза. Перед самым лицом расстилался в блеске солнца мелкий красный песок, в нескольких саженях далее подымаясь вверх пологим голым скатом. Я лежал на боку в тени большого камня.
Голова ещё кружилась. Но сознание светлело. Я быстро сел, с изумлением осматриваясь. Море… Удивительно — море исчезло! Даже шума волн не было слышно. Я вспомнил о страшной встрече на берегу, но объяснил всё галлюцинацией, результатом, продолжительного нервного и физического напряжения. Чем другим можно было объяснить это, как не игрой расстроенных нервов? Но всё остальное ведь было. Где же берег, море?..
Сердце сжало ожидание неведомого. Я осторожно выглянул из-за камня. Шагах в десяти на песке лежали и стояли тюки в брезентах, жестяные ящики, матрацы и несколько больших сундуков полированного дерева.
Вытянув голову ещё дальше, я как обожжённый отдёрнул её обратно. Я опять увидел его. Он сидел на тюке среди груза. Выпуклый водолазный шлем закрывал его голову, но за дымчатыми стёклами я сразу разглядел фарфорово-белые глаза. Рядом стояло воткнутое концом в песок тонкое древко длинного копья.
Первым побуждением было — бежать! Но как? Уползти по голому песку — детская затея. Укрываясь ящиками, прокрасться ему за спину и тогда перебраться за дюну? Как уйти незамеченным?
Я повернулся, пополз к другому концу тюка, заглянул за угол и окаменел от страшной картины. На брезенте, вытянувшись, лежало на спине неподвижное тело Врагина. Два чудовища склонились над ним, неестественно изогнув хребты, точно горбатые гусеницы. Одно медленно погружало в чуть вздымавшуюся грудь моего друга большую тонкую блестящую иглу. Другое поддерживало вытянутые и поднятые вверх руки Николая Ивановича.
Напрасной гибелью, безрассудством было бы пытаться спасти Врагина. Но… оставить его на страшную смерть под пытками? Я знал: воспоминание о проявленной трусости и подлости не перестанет давить меня до конца жизни.
Сознавая безумие поступка, я вскочил. Невольный крик вырвался из горла.
В тот же момент, пронзительно присвистнув, точно подброшенный пружиной, сидевший урод высоко подпрыгнул, изумительным прыжком акробата подскочил сажени на две ближе и, взмахнув копьём, направил его мне в грудь.
Тонкое древко качалось, как стальное жало рапиры. Я знал, что рискую вызвать удар малейшим движением. Мгновение я стоял неподвижно. Где-то близко защебетала птичка. Уроды, выпрямившись, смотрели на меня. В тишине мой обострённый слух уловил шум моря и резкие крики морских птиц. Значит, море не особенно далеко.
Лагерь был расположен между дюнами, во впадине. Песчаная могила… А может, не поздно уйти? Я как бы с усилием повернул рычаг в мозгу, подавляя эту мысль, и заставил себя пошевельнуться. В безнадёжном отчаянии приговорённого к казни я медленно подошёл к Врагину. Маленькое пятнышко краснело на его груди, под сердцем.
Я поднял его и понёс. Зачем? Не знаю. Я был заведённым автоматом. Третий раз в этот день всё происходящее казалось мне сном.
С мутнеющим сознанием, ежесекундно ожидая услышать дикий крик, принять боль удара, я медленно переставлял ноги в рыхлом песке. Тянулись секунды — ни окрика, ни звука нагоняющих шагов! Только невидимые птицы дюн усилили свист.
Неодолимо тянуло оглянуться — так тревожно было молчание. Но я шёл и шёл… Мимо проползли толстые искривлённые кактусы. И снова раскалённый песок… Наконец я оглянулся. Сыпучий шлейф холма заслонил вид на пройденный путь.
Нервное и физическое напряжение оборвалось сразу. Я выронил тело Николая Ивановича и упал без чувств.
Впрочем, я тотчас же очнулся и повернулся к Врагину. Красноватая точка расплылась в широкое пятно. Я положил руку на грудь и сейчас же снял. Сомнений не оставалось — я принёс труп. Риск был напрасен, они умертвили его! Там, на брезенте, Врагин ещё дышал.
Я поднял голову. Частью колоссального зеркального шара поблёскивала тёмно-синяя гладь спокойного океана. Синева, постепенно бледнея, сливалась с голубым небом. И на этом фоне — красные волны песка. Простор и великий покой пустыни.
От прибрежной полосы меня отделял ряд дюн. Со стороны берега на одну из них поднялись и стали спускаться в лощину четверо в шлемах, волоча тяжёлые мешки.
Лагерь виднелся саженях в сорока левее, в лощине. Там тоже шевелились фигуры. Значит, их не трое.
Ожидать помощи было неоткуда. Безучастный к своей судьбе и свершившейся судьбе Врагина, я машинально наклонился над ним. И широко раскрыл глаза. Врагин лежал на боку и ровно, глубоко дышал. Я лихорадочно осмотрел его вторично. Красноватое пятно заняло всю грудь. Я прикрыл голову спящего от палящих лучей, прилёг рядом и сразу заснул.
Проснулся я от неприятного ощущения пристального взгляда. Держа в руках своё копьё, глазастый урод стоял в трёх шагах, пристально вглядываясь мне в лицо, словно пытаясь что-то прочесть на нём. Совершенно инстинктивно я сжался, ожидая нападения. С минуту смотрели мы в глаза друг другу. Ни единой человеческой мысли, ни одного чувства не отражалось на этой живой маске.
Урод внезапно нагнулся, захватил горсть песку. Он указал на себя, в сторону моря, вверх и, отведя копьё и подбросив песок в воздух, пронзил на лету облако падающих песчинок. И неподвижно уставился на меня. Я тупо следил за его движениями. Что он говорил? Конечно, о себе. Но что? Быть может, о буре и молнии, ударившей в корабль? Я кивнул головой. Мой взгляд упал на конец опущенного копья, и дрожь омерзения пробежала по телу: пальчики зелёной лягушечьей лапки обхватывали прут.
Монстр повернулся, быстро, не, оглядываясь, зашагал к лагерю. Я проводил его равнодушным взглядом. Не пытаясь объяснить факты, я принимал их, и только.
— Довольно спать! — услышал я сквозь сон смеющийся голос Врагина.
На его голове тюрбаном был навёрнут рукав, оторванный от нижней рубашки. Он выплюнул зелёную жвачку и протянул мне кусок кактуса со стёртыми колючками.
— Хотите пить? Вместо воды пока. Да вот, — он оторвал второй рукав, — закройте голову!
С радостью я убедился, что Врагин остался прежним Врагиным.
Я со всеми подробностями рассказал ему происшедшее. Может, это неизвестное племя? Или болезнь — вроде пучеглазия?
Врагин покачал головой:
— Вряд ли. Это чужие… Идём к ним!
За извилистой лощиной открылся вид на лагерь. На тюках сидела одинокая фигура. Остальные пятеро суетились на большой дюне. Отражая солнечные лучи, поблёскивала и искрилась сеть огромной паутины, раскинутой между тонкими кольями. Да они плетут сеть!.. Часовой, повернув голову, следил за нашим приближением, но за оружие уже не хватался.
Опасность нам, по-видимому, не угрожала.
Встревоженно засвистали птицы.
— Тогда тоже?!
— Что? — не понял я.
— Свистали пичужки?
— Всё время. Но к чему…
— Они и тогда пересвистывались? — нетерпеливо перебил Врагин. — Ни слова не произносили? Значит, это они!.. И остальные отзываются… Отойдём… Пока.
Мы сели неподалёку. Я жевал и сосал кактус. Врагин строил догадки. Изредка у него срывались отдельные слова:
— Эволюция… Ящеры… Другой путь… Но шлемы?..
От лагеря донёсся дикий визг и скрежет, точно работала круглая пила.
Врагин вскочил, застонал и, хромая, побрёл к лагерю. Постоял там минут пять, повернулся и пошёл обратно.
— В большой ящик вертикально вставлен короткий стержень, на стержне со страшной быстротой вращается туманный шар. Звуки — из ящика. — Он молча сел и задумался.
Пронзительный звук, не смолкая до самого заката, метался по лощине.
— Скоро отлив. Пора! Идём за ужином.
Мы перешли дюну возле сети на кольях. Шесть воткнутых в песок никелированных прутьев метра в два длиною огораживали круглую площадку диаметром в три-четыре метра. В центре стоял седьмой прут — короче. Тонкие нити проволоки соединяли верхние концы всех семи прутьев.
Возвращаясь, мы несли наловленных крабов, ракушек и сухих чурбаков с берега. Солнце быстро садилось за дюну, косая тень ползла к нам. Тень доползла и до лагеря. Звуки мгновенно замолкли.
Мы сидели у костра и хрустели печёными крабами. В сумерках видно было, как торопливо поднялись на дюну пять фигур и исчезли за серым гребнем.
— Видели? Отправились. И заметьте: отлив. Вы говорили, — утром тоже во время отлива ходили. И носили. Идём на разведку! Может, отчасти и разрешим загадку.
В сгущавшейся темноте внизу перед нами расстилалась знакомая прибрежная полоса. Пять чёрных пятнышек, временами сливаясь в одно, быстро приближались к воде. Прямо впереди над низкими волнами отлива возвышалась обнажённая морем чёрная громада. Её можно было принять за плоский, но широкий подводный камень, если бы не туда именно направлялась пятёрка из лагеря.
— Их затонувший корабль.
— Корабль, да. Но их ли? Не наш ли? И груз вроде с нашего корабля, — возразил я.
Часа через полтора при свете звёзд они возвратились. Молча прошли мимо нас. Но… ушли пятеро, вернулись шестеро. Обсуждая это обстоятельство, мы направились к тлевшим углям. Врагин завернул в лагерь и принёс оттуда два больших шерстяных одеяла.
— Развязана целая кипа. Не отняли, — лаконично объяснил он.
Через полчаса, перевернувшись на другой бок, я успел заметить, как на фоне звёздного неба над лагерем что-то громадное плотным чёрным облаком взметнулось вверх и почти мгновенно скрылось в вышине.
Вспышки на дюне привлекли моё внимание. Голубые, зелёные, синие искры перескакивали между светившимися кольями, танцевали в проволочной сети паутины.
Я разбудил Врагина. Приподнявшись на локтях, мы наблюдали за мерцанием разноцветных огоньков.
Яркий метеор плавно скользнул по звёздному своду, оставляя длинный след. Прямая черта тусклого света медленно таяла.
Внезапно Врагин вскочил:
— Скорее! Туда! К ним! Скорее! Скорее!..
В лагере неторопливо шевелились силуэты. Часовые? Или там вовсе не спали? Врагин замедлил бег, — стремительное приближение могли счесть за нападение. Но к нашему приходу отнеслись равнодушно.
Врагин порывисто схватил руку ближайшего, потом нагнулся, захватил горсть песку и повторил жест урода, разбудившего меня днём своим пристальным взглядом.
Эффект был поразительный. Нас окружили кольцом, разглядывая так, точно сейчас только увидели. Я придвинулся к Врагину, чтобы вместе встретить нападение. Совсем близко перед нами — страшные головы-глаза. Зрачки, раздвинувшиеся до размера стёкол больших карманных часов, отражали пляшущие искорки.
— Они недоброе задумали. — Мой голос осёкся. — Ведь это в высшей степени неосторожно… — Я не окончил.
Врагин сжал мне плечо и почти закричал от охватившего его возбуждения:
Поделиться книгой: