Книга Нового Солнца. Том 2

– Правильное Мышление есть мышление народных масс. Массы не могут предать массы или Группу Семнадцати.

– Не оскорбляй народные массы или Группу Семнадцати – он может наложить на себя руки. С ними такое случается.

– А он когда-нибудь придет в норму?

– Мне доводилось слышать, что некоторые из них постепенно начинают говорить в привычной нам манере, если ты это имеешь в виду.

Больше мне нечего было сказать, и мы на время замолчали. Оказалось, что в таких местах, где почти все больны, иногда наступают долгие паузы. Мы понимали, что впереди у нас еще долгие стражи вынужденного безделья. Если мы не сказали всего, что хотели, сейчас, такая возможность представится под вечер, да и завтра утром. В сущности, человек, который всякий раз лез бы с разговорами, как при обычных обстоятельствах, например, после обеда, был бы в этой компании невыносим.

Но затронутая тема настроила меня на мысли о севере, и выяснилось, что я почти ничего не знаю о тех землях. В детстве, когда я драил полы и бегал с поручениями в пределах Цитадели, война казалась мне бесконечно далекой. Я знал, что в войне принимали участие большинство матросов, обслуживавших главные батареи, но воспринимал этот факт так же, как то, что свет, падавший мне на руки, исходил от солнца. Я готовился стать палачом и, следовательно, не имел оснований поступать на службу в армию, так же как и опасаться, что меня завербуют в ее ряды. Я не мог и предположить, что когда-нибудь увижу войну у ворот Нессуса (да и сами городские ворота представлялись мне почти легендарными), никогда не собирался покидать город и даже выходить за пределы квартала, где располагалась Цитадель.

Вот почему Асция казалась мне бесконечно далекой землей, почти такой же далекой, как затерянная в космосе галактика – ведь и то и другое были одинаково недосягаемы. Асция путалась у меня в голове с умирающим поясом тропической растительности, который лежал между нашими землями хотя, если бы мастер Палаэмон задал мне соответствующий вопрос на уроке, я без труда объяснил бы разницу между ними.

Но о самой Асции я не имел четкого представления. Не знал, есть ли там большие города, гористая ли это страна, как северная и восточная часть Содружества, или же низинная, как наша пампа. У меня сложилось впечатление (хотя и смутное), что Асция – это единый массив суши, а не цепь островов, как у нас на юге, но отчетливей всего я представлял себе несметные толпы людей – те самые асцианские народные массы – неутомимый рой, превратившийся в единый организм, неисчислимая колония копошащихся муравьев. Теперь я едва мог вынести мысль о многих миллионах бессловесных особей, которые способны лишь как попугаи повторять общеизвестные изречения, вероятно, давно потерявшие большую часть своего смысла.

– Либо это злая шутка, либо ложь, либо какая-то ошибка. Такая нация не может существовать, – пробормотал я почти себе под нос.

И тут асцианин голосом таким же тихим, как у меня, а может быть, еще слабее произнес:

– Как может государство стать могущественным? Оно будет могущественным, когда исчезнут противоречия. Как избежать противоречий? Для этого должно отсутствовать разногласие. Каким образом устранить разногласие? Для этого надо ликвидировать четыре источника разногласия: ложь, глупую болтовню, хвастовство и разговоры, способные лишь породить раздор. Как устранить эти четыре источника? Их можно устранить, высказываясь только в духе Правильного Мышления. Тогда в государстве не будет разногласия. Без разногласия не станет противоречий. Без противоречий государство будет могущественным, сильным и надежным.

Так я получил более чем исчерпывающий ответ на свой вопрос.

6. МИЛЕС, ФОЙЛА, МЕЛИТО И ХАЛЬВАРД

В тот вечер я пал жертвой тех страхов, что давно уже пытался вытеснить на задворки сознания. Хотя я и не встречался с монстрами, которых Гефор привез из запредельных звездных пространств, с тех пор как мы с маленьким Северьяном убежали из деревни магов, я не забыл, что он преследует меня. Пока я странствовал по диким, необитаемым землям или по водной глади озера Диутурн, я не особенно опасался, что он настигнет меня. Теперь же, прервав путешествие, я чувствовал слабость в своих членах, ибо, несмотря на полученную пищу, я был слабее, чем когда голодал, скитаясь в горах.

Кроме того, даже больше, чем ночниц Гефора, его саламандр и слизней, я боялся Агии. Я знал о храбрости Агии, ее уме и злокозненности. Любая из одетых в алое жриц-Пелерин, которые сновали между больничными койками, вполне могла оказаться Агией с отравленным кинжалом в рукаве. Я плохо спал в ту ночь, и мои сновидения были настолько неясными, что я не решусь пересказывать их на этих страницах.

Я проснулся скорее измотанным, чем отдохнувшим. Моя лихорадка, о которой я и не подозревал, когда вел солдата в этот лазарет, и которая, казалось, отпустила меня вчера, вернулась с новой силой. Я чувствовал жар во всем теле, точно накалился докрасна. Думаю, даже южные ледники растаяли бы, окажись я в тот момент меж ними. Я достал Коготь и прижал к себе, потом даже взял его в рот на некоторое время. Температура спала, но я ощутил слабость и головокружение.

Утром меня навестил мой солдат. На нем была белая мантия, которую Пелерины дали ему вместо доспехов, но он казался совсем здоровым и сообщил, что собирается покинуть лазарет на следующий день. Я сказал, что хочу познакомить его со своими новыми знакомыми, которых приобрел здесь, в лазарете, и спросил, вспомнил ли он свое имя.

– Я очень немногое могу вспомнить. – Он покачал головой. – Остается надеяться, что, когда я снова окажусь в действующей армии, найдется кто-нибудь, кто знает меня.

Все же я представил его, назвав Милесом – ничего лучшего мне в голову не пришло. Имени асцианина я не знал, но оказалось, что никто из присутствующих не знает его, даже Фойла. Когда же мы напрямую спросили его об этом, он только и сказал:

– Я остаюсь верным Группе Семнадцати.

Некоторое время Фойла, Мелито, солдат и я беседовали. Мелито вроде бы проявил к солдату особое расположение, но, возможно, просто из-за отдаленного сходства, которое я придал их именам. Потом солдат помог мне сесть и прошептал на ухо:

– Теперь я должен поговорить с тобой с глазу на глаз. Как я уже упоминал, я собираюсь уйти отсюда завтра утром. Судя по твоему виду, ты пробудешь здесь еще несколько дней, а то и пару недель. Мы можем никогда больше не увидеться.

– Глядишь, еще и встретимся.

– Я тоже буду надеяться на лучшее. Но если я попаду в свой легион, то могу погибнуть к тому времени, когда ты поправишься. Если же мне не удастся найти его, я, наверное, примкну к другому легиону, чтобы не попасть под арест за дезертирство. – Он запнулся.

– А я могу умереть здесь от лихорадки, – улыбнулся я. – Ты ведь не хотел меня расстраивать? Я и вправду выгляжу так же плохо, как Мелито?

Он покачал головой.

– Нет, не настолько. Думаю, как-нибудь обойдется…

– Именно такую песню пел дрозд, когда рысь гоняла зайца вокруг лаврового дерева. На этот раз улыбнулся солдат.

– Точно. Что-то в этом роде я и хотел сказать.

– Так принято выражаться в той части Содружества, где ты рос?

– Не знаю. – Улыбка исчезла с его лица. – Не могу вспомнить, где мой дом. Отчасти поэтому я и хотел поговорить с тобой. Помню, как шел с тобой по ночной дороге, и это, пожалуй, единственное, что осталось в памяти. Где ты Нашел меня?

– В лесу. Думаю, лигах в пяти-десяти на юг отсюда. Ты помнишь, что я рассказывал тебе о Когте по дороге сюда? Он покачал головой.

– Да, ты, кажется, упоминал о нем, но в связи с чем – не помню.

– Так что же ты помнишь? Расскажи мне все, и я сообщу тебе то, что знаю и о чем догадываюсь.

– Ну, мы шагали в кромешной темноте… Нет, я падал, может быть, летел сквозь тьму. Видел собственное лицо. Оно все множилось и множилось. Какая-то девушка с золотисто-рыжими волосами и огромными глазами.

– Красивая?

– Самая красивая на свете, – кивнул он.

Я громко обратился к соседям, спросив, нет ли у кого-нибудь зеркала. Фойла достала из-под койки зеркальце и протянула его мне, а я приблизил его к лицу солдата.

– Похоже?

– Кажется, да, – неуверенно согласился он.

– Голубые глаза?

– Не помню точно.

Я вернул зеркало Фойле.

– Я повторю то, что говорил тебе по дороге. Конечно, лучше бы нам побеседовать без свидетелей. Некоторое время назад мне попал в руки один талисман. Попал самым невинным образом. Но он не принадлежит мне. Этот талисман – очень ценная вещь; иногда, не всегда, но время от времени, он обладает целительной силой и даже способен оживлять мертвых. Два дня назад, продвигаясь на север, я обнаружил тело мертвого солдата. Это случилось в лесу, в стороне от дороги. Он умер меньше суток назад, я бы сказал, где-то в середине прошлой ночи. Я был очень голоден, поэтому перерезал лямки его солдатского ранца и съел большую часть провизии, которую он имел при себе. Затем я почувствовал угрызения совести, достал свой талисман и попытался вернуть солдата к жизни. Такие попытки прежде часто оказывались безуспешными, сначала я решил, что и на этот раз ничего не получится. Но все закончилось благополучно, хоть пробуждение затянулось, и долгое время он, казалось, не мог сообразить, где он и что с ним произошло.

– Этим солдатом был я?

Я поглядел в его честные голубые глаза и кивнул.

– Могу ли я увидеть талисман?

Я достал Коготь и положил на ладонь. Он взял талисман в руки, внимательно осмотрел его со всех сторон, потом прижал острие к большому пальцу.

– Он не выглядит магическим, – сказал он.

– Не думаю, что слово «магия» вообще подходит к нему. Я встречался с магами: в их практике нет ничего, что напоминало бы сам Коготь или то, как он действует. Иногда он испускает свет – очень слабое мерцание, я сомневаюсь, что ты вообще его заметил.

– Верно, я не вижу никакого света. Кажется, на талисмане нет никаких надписей.

– Ты имеешь в виду заклинания или магические слова? Нет, я никаких надписей не замечал, хотя уже давно ношу его с собой. Я вообще мало знаю о талисмане, кроме того, что иногда он все же действует. Полагаю, Коготь из тех вещей, что творят заклинания, но не обязаны своим происхождением этим заклинаниям.

– Ты сказал, Коготь – не твоя собственность.

– Он принадлежит Пелеринам, здешним жрицам, – подтвердил я.

– Но ведь ты только что пришел сюда вместе со мной – всего два дня назад.

– Я странствовал, чтобы найти Пелерин и отдать им Коготь. Его украли у них некоторое время назад в Нессусе. Но украл не я.

– Значит, ты намерен вернуть им талисман? – Он поглядел на меня, будто сомневаясь в искренности моих заверений.

– Да, со временем.

Он встал, поправил свою одежду.

– Ты не веришь мне, да? Не веришь ни единому моему слову?

– Когда я пришел сюда, ты представил меня своим соседям по палате. – Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Разумеется, я тоже познакомился с окружающими. Среди них есть один молодой человек, у него не очень тяжелое ранение. Он очень молод, совсем юнец, из далеких глухих мест. По большей части он сидит на койке и смотрит в пол.

– Тоскует по дому? – спросил я. Солдат покачал головой.

– У него было энергетическое оружие, кореек. Так мне рассказывали. Ты знаком с таким оружием?

– Нет, не особенно.

– Этот кореек выбрасывает вперед луч и еще два четвертных луча – чуть левее и правее. Диапазон действия не очень большой, но, говорят, вполне достаточный, чтобы справиться с массовой атакой.

Он оглянулся, проверяя, не слушает ли его кто-нибудь еще, но, к чести лазарета, надо сказать, что здесь было принято полностью игнорировать разговоры, не предназначенные для посторонних. В противном случае пациенты лазарета скоро вцепились бы друг другу в глотку.

– Его сотня подверглась такой атаке противника. Большинство не выдержали и в панике отступили. Но он не побежал, а враги не смогли одолеть его. Мне кто-то рассказывал, что потом перед ним нашли три стены из поваленных трупов. Он косил асциан десятками, пока задние ряды не начинали карабкаться на груды мертвых тел и прыгать на него сверху. Тогда он отступал на несколько шагов и громоздил новый вал из их трупов.

– Наверное, он получил медаль и повышение в чине, – предположил я. То ли меня снова охватила лихорадка, то ли просто палило солнце, но я почувствовал, что основательно пропотел и задыхаюсь.

– Нет, его отослали сюда. Я говорил, что он всего лишь деревенский паренек. В тот день он убил людей больше, чем видел за все время до вступления в армию. Он до сих пор не может оправиться от пережитого, да, наверное, и не оправится.

– В самом деле?

– Мне кажется, и ты такой же.

– Не понимаю.

– Ты говоришь, будто только что пришел сюда с юга, и я полагаю, если ты сбежал из своего легиона, именно так и следует всем говорить – лучше не придумаешь. Но все равно, всякий сразу поймет, что ты лжешь. Ведь получить такие ранения, как у тебя, можно только во время сражения. Тебя забросали камнями – вот что случилось, и Пелерина, которая разговаривала с нами, когда мы пришли сюда, сразу смекнула, в чем дело. Я думаю, ты был на севере дольше, чем признаешься, возможно, дольше, чем ты сам полагаешь. И если ты убил многих людей, то тебе, должно быть, приятно думать, что ты в состоянии вернуть их к жизни.

Я не без труда улыбнулся ему.

– А как в таком случае быть с тобой?

– Не вижу здесь ничего необычного. Нет, я не хочу сказать, что не обязан тебе своим спасением. Полагаю, у меня была лихорадка, когда ты нашел меня. Возможно, я был в бреду, даже без сознания. Поэтому ты решил, что я мертв. Если бы ты не привел меня сюда, меня, наверное, уже не было бы в живых.

Он стал подниматься на ноги, но я остановил его, положив руку ему на плечо.

– Я должен сообщить тебе кое-что, прежде чем мы расстанемся. Это касается тебя.

– Но ты говорил, что не знаешь, кто я такой.

– Нет, я так не говорил. Я сказал, что нашел тебя в лесу два дня назад. В том смысле, какой ты вкладываешь в свои слова, я действительно не знаю, кто ты такой. Но есть и иной смысл. Думаю, ты – это два человека, и я знаю одного из них.

– Раздвоенных людей не бывает.

– Бывает. Я – тоже раздвоенный. Возможно, таких много, больше, чем мы предполагаем. Однако первое, что я тебе скажу, совсем не так уж сложно. Слушай. – И я подробно объяснил ему, как найти тот лес, и когда убедился, что он понял меня, продолжил: – Там, вероятно, до сих пор лежит твой ранец с перерезанными лямками, ты легко найдешь то место, не ошибешься. В твоем ранце было письмо. Я достал его и прочитал несколько строк. В письме не было указано имени адресата, но если ты закончил его и только ждал подходящего момента переслать, то в конце наверняка стоит твое имя. Я положил письмо на землю, его сдул ветер, и листок прилип к дереву. Может быть, ты еще найдешь это письмо.

Лицо солдата помрачнело.

– Ты не должен был читать его и тем более бросать на землю.

– Ты забыл, ведь я считал тебя мертвым. Как бы то ни было, тогда много всего творилось, в основном – у меня в голове. Возможно, именно тогда я и заболел лихорадкой. Теперь выслушай вторую часть. Можешь не верить мне, но я скажу нечто важное для тебя. Ты согласен выслушать?

Он кивнул.

– Хорошо. Тебе доводилось слышать о зеркалах Отца Инира? Знаешь, как они действуют?

– Да, я слыхал о зеркале Отца Инира, но не могу вспомнить – когда и от кого. Вроде как входишь в зеркало, словно в дверь, а выходишь уже на какой-нибудь звезде. Думаю, это выдумки.

– Нет, зеркала – не выдумки, они реально существуют, я сам их видел. А прежде я тоже думал, как и ты, будто зеркала – это корабль, но гораздо быстроходнее. Теперь же у меня нет такой уверенности. Во всяком случае, один мой друг вошел в пространство между этими зеркалами – и исчез. Я наблюдал за ним. То был не фокус, не трюк и вовсе не предрассудок. Он прошел между зеркалами, потому что любил одну женщину, но не был цельным человеком. Ты понимаешь?

– Он столкнулся с большим несчастьем?

– Это несчастье столкнулось с ним, но не в том дело. Он обещал мне вернуться обратно. Он сказал так: «Я вернусь за ней, когда меня исправят, когда стану здравым и цельным». Тогда я не понял его, но сейчас верю, что он вернулся. Именно я вернул тебя к жизни, именно я желал его возвращения. Возможно, одно как-то связано с другим.

Наступила пауза. Солдат посмотрел на земляной пол, на котором стояли койки, потом поднял глаза на меня.

– Может быть, когда человек теряет друга и находит другого, у него возникает чувство, будто старый друг вернулся к нему.

– Иона, так его звали, имел привычку смягчать всякие неприятные сообщения, превращать их в шутку, обыгрывая при помощи разных комических ситуаций. В первый вечер, когда мы пришли сюда, я спросил, помнишь ли ты свое имя, а ты ответил: «Я потерял его где-то по дороге, как сказал ягуар, который набился в проводники к козленку». Ты не забыл этого?

– Мало ли какие глупости я говорил, – солдат покачал головой.

– Меня удивило вот что: именно в таком духе, бывало, высказывался Иона, но он вкладывал в свои прибаутки гораздо больше смысла, чем ты. Полагаю, он сказал бы примерно так: «Это история корзины, которую наполнили водой». Что-нибудь в этом роде.

Я подождал ответа солдата, но тот промолчал.

– Ягуар, конечно, съел козу по дороге. Проглотил мясо, разгрыз кости.

– Не приходило ли тебе в голову, что эти прибаутки связаны с каким-то конкретным городом? Твой друг мог быть родом из тех же мест, что и я.

– Вопрос, я думаю, не в месте, а во времени. Когда-то, очень давно, кто-то должен был разоружить страх – страх, испытываемый людьми из плоти и крови перед сталью и стеклом. Иона, я знаю, ты слушаешь меня сейчас. Я не виню тебя. Этот человек был мертв, а ты еще жив. Я это понимаю. Но, Иона, Иоленты больше нет, я сам видел, как она умирала, и я пытался вернуть ее к жизни при помощи Когтя, но не сумел. Возможно, она была слишком искусственной, не знаю. Ты должен найти себе другую.