Метро 2033: Спастись от себя

– Может, хватит, командир? Идем домой.

– Эх, вы, трусы, – возмутился Датчанин. – Как с такими дела делать?

Но остальные по-прежнему мялись, а потом Саня сказал:

– Прав он, командир. Чудные дела тут творятся. Пошли отсюда. Пусть весь хавчик твой будет, мы согласны.

Истомин понял, что уговаривать без толку.

– Ладно, – сказал он. – Давайте хоть распределим по рюкзакам, а то сам все не доволоку.

– А мы чё, обратно так же потопаем? Я мимо того психа не хочу. Подстрелит он нас, – заблажил Скелетон.

– Черт с вами, – вышел из себя Датчанин. – Обратно крюк давать не будем, тем более – с грузом теперь. Я прямо по мосту проведу, но чтоб шли за мной след в след. А назад упаси боже оглядываться, кто обернется – тот не жилец. Со спины у нас Кремль будет.

– А ежели монстр какой нападет сзади? – уточнил Скелетон.

– Значит, помрем. Отставить разговорчики, – гаркнул сталкер. Его так и тянуло добавить – «граждане бандиты», но какие ж они были, если разобраться, бандиты? Храбрые у себя на станции, здесь они превратились в испуганных пацанов.

И он повел отряд прямо по ближайшему мосту через канал в сторону Большой Якиманки. Затея была опасной, особенно с учетом того, что оглядываться было нельзя. Сзади, в большом сквере, что-то громко ухало и вздыхало, а один раз им даже послышался человеческий крик. Но они упорно шли дальше. Остановились, лишь свернув в проходной двор, откуда можно было по прямой дойти до метро. И обнаружили, что один все же, видимо, оглянулся. Не хватало Скелетона.

– Поискать бы, – прогудел Саня. Маска искажала звуки, Датчанину послышалось: «Поикать бы».

– Сам ищи, – огрызнулся Кишка. – Ишь, умный какой выискался. А мне, может, еще пожить охота.

– Стой, – крикнул Истомин уже развернувшемуся Сане. – А то и тебя искать придется. Пошли уже. Сам он виноват. Где ты его теперь найдешь – его, небось, уже в Кремле доедают.

Резаный поколебался, но все же благоразумие, видимо, взяло верх, и он поплелся за спутниками.

На станции их встретили с восторгом. Такого изобилия консервов здесь не видели давно. Правда, несколько человек траванулось – видимо, частично консервы были порченными, – но такое случалось и раньше, и особого значения этому не придали. К пропаже Скелетона почти все отнеслись философски – кроме Сани. Тот стал как-то задумываться, иной раз подходил к Датчанину и спрашивал:

– Ты как думаешь – он вправду в Кремль ушел? Ведь это он Невесту первый увидел, небось? А с нами-то ничего не будет? Может, не стоило туда ходить, командир?

Датчанин не знал, что отвечать на такие вопросы.

А потом стал задумываться и Кишка. И однажды пропал куда-то со станции. Так и не дознались, куда. Вроде бы он отправился наверх – но больше его никто не видел. Спустя пару дней после его пропажи к Датчанину вновь подошел Саня.

– Слышь? – спросил он. – Ты что про Кишку думаешь?

– Не знаю, – честно сказал Истомин.

– А я думаю, пошел он опять к тому дому, за хавчиком. Да там и остался. Жадность его сгубила. Он меня с собой звал, да я не захотел.

Датчанин опять пожал плечами.

– А скорее всего, он туда даже не дошел, – задумчиво пробормотал Саня. – Может, в Кремль по пути свернул. А нас не было, остановить некому было. А может, кто-нибудь из тварей водяных его уволок. Или он у того типа остался, который на канале сидит. Тот его, небось, тоже своей Ленке в компанию приспособил. Надо бы в этом разобраться.

– Я не пойду, – отказался Сергей. – И тебе не советую.

– Кишка мне друганом был, – вздохнул Резаный. – И Скелетона жалко. Может, не вовсе он пропал, а заблудился только? Может, их еще спасти можно?

– Брось, – сказал Датчанин. – Неподготовленные наверху в первый день-два погибают. Да и фильтры, опять же, не вечные. Даже если не сожрет никто, радиация доконает.

Но он чувствовал, что его доводы кажутся Сане неубедительными – видно, идея поискать друзей крепко запала тому в голову. А попутчиков себе Резаный так и не нашел – услышав, что идти надо чуть ли не под стены Кремля, даже бывалые бандиты начинали креститься. И в один прекрасный день Саня тоже пропал со станции. У Датчанина были кое-какие мысли на этот счет, но он благоразумно держал их при себе.

Сталкера мучила совесть. Он все яснее понимал, что сам виноват во всем: «Надо было сразу от этой затеи отказаться. Зачем я потащил на поверхность неопытных, по сути, мальчишек? Ну, пусть не принесли бы добычи. Но зато все были бы живы. Как ни крути, а я, выходит, за них в ответе».

Иногда приходили мысли и похуже. Ведь не такими уж были они неопытными – всем, кроме Скелетона, случалось уже бывать на поверхности. Но Датчанина не оставляло подозрение, что они каким-то образом «засветились» тогда у Кремля. Попались на глаза чему-то такому, что вовсе не собиралось отпускать их обратно. Оттого его спутники и не находили себе места, вернувшись на станцию. И при первой возможности ушли обратно – поодиночке.

А о странном незнакомце, встреченном в доме на набережной, Сергей старался вообще не вспоминать. Иногда ему казалось, что все это ему приснилось. Единственное, что было реальностью – принесенные на станцию консервы.

Кое-кто из китайгородских намекал ему, что не худо было бы повторить экспедицию. Некоторые, осмелев, даже в напарники набивались. Но Датчанин отказался наотрез.

А вскоре он начал замечать косые взгляды братвы. Видимо, тогда и начала складываться его репутация как удачливого, но навлекающего беду на спутников, сталкера. Поползли по станции странные слухи. Кое-кто даже поговаривал, что он душу продал темным силам, заключил договор с нечистым, что он знается с сатанистами с Тимирязевской. Датчанина удивляло, что слухи распускали китайгородские отморозки, у которых у самих, по его мнению, и продавать-то черту было уже нечего.

Но тогда ему было не до этого – у него появилась Маша. Пока она ждала его на Таганке, все казалось не таким уж страшным. Пару месяцев назад ее не стало. И он окончательно вернулся сюда, на Китай-город. Здесь вольготнее было себя травить грибами и брагой. Здесь его знали. Правда, не осталось уже почти никого, кто помнил, как он попал сюда впервые – сразу после Катастрофы. Да оно и к лучшему. Пришел он сюда тощим студентом, каких было немало, а теперь он – Датчанин, известный сталкер, хоть и с неважной репутацией. Еще в прежней жизни говорили ему, что главное – сделать себе имя. Сначала, мол, ты работаешь на имя. А потом – оно на тебя. Он сделал себе имя – даже здесь, среди отмороженной братвы. А уж какой ценой и кто помог ему в этом – не столь важно. И он держался, пока была Маша, а теперь все понемногу теряло смысл.

Кармен, наконец, вернулась с пластиковой бутылкой, полной браги. И Датчанин, облегченно вздохнув, припал к живительной влаге.

Глава третья

Голоса мертвых

– Надо будет сходить кое-куда, – задумчиво произнесла Ника.

– Я с тобой, – тут же отреагировала Муся.

За пару недель девочка слегка отъелась, царапины на лице заживали. Но все равно она выглядела еще заморышем. Ника считала, что Муся сполна отрабатывает пропитание: та охотно исполняла мелкие поручения, глядела в оба глаза, примечала, что вокруг творится, и докладывала «старшей сестре» все, что удавалось узнать интересного и полезного. Но иной раз Нике становилось жутковато – особенно когда она, вдруг проснувшись ночью, видела, что девчонка не спит: сидит, обхватив колени руками, и смотрит на нее пристально. А глаза словно бы чуть светятся в темноте. «Ты чего?» – спрашивала Ника. Муся качала головой, укладывалась, делала вид, что уснула. Но Ника знала – стоит ей самой задремать, и девчонка вновь начнет разглядывать ее. К этому трудно было привыкнуть.

Пришлось позаботиться не только о еде, но и об одежде для бывшей бродяжки. Кое-что из вещей Ника ей собрала – с миру по нитке. Все это старье было девчонке велико, однако в ее положении привередничать не приходилось. Сейчас Муся щеголяла в чьей-то длинной футболке, которая на ней смотрелась как платье. Как ни странно, выглядело это неплохо – попадались на станции личности, одетые куда хуже. По крайней мере, одежда у девочки была относительно чистой, волосы расчесаны и слегка подстрижены, и вшей удалось вывести едким мылом. Сложнее всего было с обувью. В метро о статусе человека можно было судить по степени износа его обуви – не поскупился он на «новую», прямо из магазина, достать которую становилось все труднее, так как ближайшие к метро магазины давно уже разграбили, и цены на которую поэтому зашкаливали, либо купил старую, дешевле. Слегка поношенные ботинки тоже ценились достаточно дорого. Заметно потрепанную обувку продавали по приемлемым ценам, протертую чуть не до дыр можно было купить относительно дешево либо выменять на еду. Случалось, по мере износа обувь кочевала от хозяина к хозяину и успевала сменить трех, четырех, а то и больше владельцев – в зависимости от прочности, – пока не разваливалась окончательно. В метро ничто не пропадало без пользы. Иногда обувь разоблачала владельца: если у какого-нибудь бродяги из-под истрепанных штанов выглядывали приличные ботинки, становилось ясно, что их обладатель – не тот, за кого себя выдает. Впрочем, можно было допустить, что предыдущий владелец ботинок вынужден был уступить их, не сумев отстоять. Но, как правило, тот, кто носил обувь не по статусу, довольно быстро ее лишался – хорошо, если не одновременно с жизнью.

На Мусе были сейчас стоптанные тапочки, отданные маленькой оборванке одной из девок явно в обмен на какую-нибудь услугу. Окинув напарницу взглядом, Ника решила: «Пожалуй, можно взять девчонку с собой, но придется разориться ей на кеды, что ли. По туннелю в тапках не побегаешь, а если Муся сразу собьет ноги, то станет обузой».

– Первым делом надо нам к челнокам прибиться, – задумчиво сказала девушка. – Потому как собираюсь я на Проспект Мира, а туда в одиночку не пройдешь – кое-где в туннелях неладное творится.

С челноками удалось договориться относительно быстро – целая группа торговцев, распродав свой товар на Китай-городе, как раз собиралась идти на Ганзу. И всего за пять патронов с носа челноки согласились взять двух девчонок. Обычно Ника на всякий случай старалась прихватить кого-нибудь из знакомых братков в качестве телохранителя, но на этот раз никто что-то на Проспект не собирался. Возможно, это было связано с тревожными слухами о неясной угрозе со стороны ВДНХ. И лишь челноки, которых, как известно, ноги кормят, готовы были идти, невзирая ни на что.

– Ник, – спросила Муся, – а ведь по кольцу дрезины ходят. Чего бы челнокам не дойти до Таганки, а там и доехать? Безопасней же.

Ника только хмыкнула:

– Прикинь, во что это им встанет. По пульке с носа за перегон – а их целая кодла. Да они удавятся от жадности. Но дело даже не в этом. У половины из них документы обычно не в порядке, а на Ганзе с этим строго. А так они дойдут до радиальной, многие там и останутся ждать, а двое-трое пойдут на кольцевую, закупят что надо и к остальным вернутся. Я уже эти дела знаю. На Ганзе, конечно, шикарно – свет такой, что глаза режет, все блестит, сияет. Но это на кольце. А на соседней станции скромнее, конечно, зато туда и попасть легче, да и дела там делать можно.

Муся посмотрела на нее с уважением.

– А идти не страшно?

– Ну, разве что на подходах к Проспекту, – с деланной беспечностью сказала Ника. – Но люди же ходят. В одиночку, конечно, там делать нечего, а если с большим караваном – можно проскочить. Когда выйдем отсюда, сперва Тургеневская будет – там-то не особо жутко, просто темно, пустая станция.

Вероника мимоходом вспомнила про замурованные арки перехода: «А то можно было бы попасть прямо к себе, на Красную линию. Да только не ждет меня там ничего хорошего». Ника решительно тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли.

– На Сухаревской страшновато – там всякий сброд постоянно тусуется, – продолжала она просвещать Мусю. – Костры жгут, света там нет, станция вроде как ничейная. Того гляди, спалят ее совсем. А вот от Сухаревской к Проспекту – самый противный туннель, там поодиночке ни за что нельзя ходить – сгинешь, и не найдут потом.

Она нарочно не стала передавать Мусе всего, что рассказывали об этом туннеле. «Девчонка что-то говорила о голосах мертвых? Вот и посмотрим, что она там услышит».

Через пару дней они двинулись в путь. Челноки, большинство из которых было экипировано в военную форму – потому что удобно и достать легче, – волокли истрепанные клеенчатые баулы, сейчас полупустые. Некоторые, впрочем, были одеты в безразмерные трикотажные кофты, иной раз и в женские, поверх спортивных штанов. Торговцы распродали товар на Китае и собирались закупить новые партии на Проспекте Мира, так что сейчас в баулах лежала в основном провизия. Поначалу слышались тихие разговоры: мол, лучше бы податься на Белорусскую, большую торговую станцию, куда везут товары со свиноферм Сокола, кожаные куртки из швейных цехов Динамо и много всякого другого, да только больно уж путь неблизкий – через Красную линию и через Рейх, либо на Ганзу – и там на дрезине по кольцу, по пульке за перегон, а до Проспекта пешком можно дойти, вот только на подходах… Что там, на подходах, Ника услышать не успела – на говорившего шикнули, и он замолчал. Впрочем, она сама прекрасно знала – что. Ника тащила рюкзак, набитый под завязку, но не слишком тяжелый. Муся старалась не отставать. Девушке удалось по приемлемой цене приобрести для спутницы кроссовки, которые подошли по размеру, а продавец уверял, что они фирменные и им еще долго сносу не будет, несмотря на плачевный вид. Ника старалась не думать о том, сколько детей уже успело их поносить. А Мусе, казалось, это было безразлично – возможно, это была лучшая обувь за всю ее недолгую жизнь. Девчонка с видимым удовольствием ловко перескакивала со шпалы на шпалу, ей явно было удобно – может, и не соврал продавец.

Нике удалось занять место в середине каравана, и это можно было считать удачей. Девушка знала – в первых рядах идти опасно. Впрочем, замыкающей быть тоже не хотелось. Она еще помнила жуткую историю, передававшуюся от одного к другому: о том, как несколько человек шли по туннелю, обвязавшись одной веревкой, и как дошедшие до станции обнаружили пропажу последнего, причем веревка была даже не обрезана – изжевана. И тот факт, что произошло это где-то далеко, вроде бы за Нагорной, вовсе не успокаивал.

Разговоры стихли, и слышалось только шарканье ног по шпалам. Кое-где под потолком висели лампочки, слабо освещающие стены со змеившимися по ним толстыми трубами и проводами. Иногда проводник вдруг останавливался, прислушиваясь, и тогда на несколько минут замирали все. Но, как и надеялась Ника, до Тургеневской они дошли без приключений.

Станция была пуста, на полу лежал толстый слой пыли, в которой отпечатались многочисленные следы. Тургеневская не поражала убранством, но вся была скругленная какая-то – четырехугольные толстые колонны словно прогибались внутрь. Здесь караванщики на скорую руку перекусили тем, что было, не разводя огня. На всякий случай даже говорить старались шепотом – так угнетала всех мертвая тишина, царившая вокруг. Ника покосилась в сторону замурованного перехода на Красную линию в центре зала. Вел тот переход на станцию Кировская, которая, как рассказывал отец, пару десятков лет звалась Чистыми прудами, пока через несколько лет после Катастрофы ей не вернули историческое название – в честь безвременно погибшего борца за дело коммунизма. Красные переход замуровали давно – оттого, что, по слухам, чертовщина какая-то там творилась. Но об этом говорить не любили, хотя Ника слышала, что вроде бы кое-кто из руководства даже предлагал найти батюшку и освятить переход. Да только не к лицу было атеистам столь явно сдавать свои позиции.

– Ник, а дальше тоже так пусто будет? – прошептала Муся.

– Да нет, ты что? Вот еще Сухаревскую пройдем, а Проспект Мира – нормальная станция, торговая, людная.

– Я думала, тут на всех станциях живут, – тихо сказала девочка.

– На многих живут. Только есть такие места нехорошие – там не селятся, конечно. Ты боишься, что ли?

– Боюсь, – призналась девчонка.

– Да не переживай, нас же много. Когда группа идет, это не так опасно, – авторитетно заявила Ника, хотя у нее самой неприятно сосало под ложечкой. – А где ж ты раньше сама-то жила, что ничего не знаешь?

Но Муся на такие вопросы никогда не отвечала – может, сама не знала, как называлась ее родная станция.

По пути к Сухаревской один из караванщиков упал и подвернул ногу, и теперь он плелся в хвосте, постанывая.

На станции жгли костры какие-то бродяги, и челноки постарались не задерживаться, ощущая внимательные и недобрые взгляды. По туннелю к Проспекту Мира сначала шли довольно быстро, потом ведущий вдруг замедлил шаг. Слышался какой-то невнятный гул, совсем вроде бы не страшный – словно бы где-то вдали проходил поезд. Да вот только поезда уже двадцать лет как не ходили, дрезины были не в счет.

Ника на всякий случай зажала уши руками. И вдруг заметила, что Муся остановилась, запрокинула голову, будто подставляя лицо дуновению сквозняка, закрыла глаза. Челноки брели мимо нее, но у многих движения стали какими-то замедленными. А некоторые терли лоб, виски, уши, словно что-то их беспокоило, неотвязный какой-то звук. Ника поспешно ущипнула Мусю за руку, отчего девочка взвизгнула.

– Эй, не спи, а то хуже будет.

Муся заторможенно таращилась на напарницу, словно не узнавая. Тогда Ника схватила девчонку за руку и поволокла за собой. А та вдруг принялась упираться.

– А ну пошли! – тряхнув девчонку, прошипела Ника. – Уговаривать долго не стану, брошу тут, крысам на корм. У самой голова болит – некогда с тобой возиться.

Это как будто подействовало, однако Муся еще долго оборачивалась – до тех пор, пока слабый гул вдруг не оборвался. И наступила тишина, время от времени прерываемая такими знакомыми звуками – шорохом маленьких лапок и крысиным писком.

– Уф, прошли, кажется, – выдохнула Ника.

– А что это было? – шепотом спросила Муся.

– Ну, эти… пустоты. Или пласты. Проседают, – стараясь говорить уверенно и авторитетно, произнесла Ника. Мужик, идущий рядом, покосился на нее.

– Никакие это не пласты, – устало проговорил он. – Эх, сколько раз уже завязать хотел с этим. Проклятый перегон. Не кончится все это добром.

Ближе к станции устроили перекличку.

– А где Бутко? – вдруг спросил главный.

Люди, точно очнувшись, принялись оглядываться.

– Он сзади шел, – неуверенно сказал кто-то. – Все стонал… А потом вроде перестал.

– Может, отдохнуть присел? – неуверенно предположил другой.

Главный задумался. Потом решительно тряхнул головой:

– Пошли.

И первым двинулся в сторону станции.

– А как же хромой? – пробормотал кто-то. – Так и бросим?

– Может, поискать? – предложил другой. Главный тут же обернулся:

– Ты пойдешь искать? Вперед. Флаг тебе в руки.

Ответом ему было молчание. Он обвел взглядом остальных:

– Значит, так. Те, кто хочет искать Бутко, – ступайте, я не держу. Но ко мне потом – никаких претензий, я за вас не отвечаю. Остальные – за мной, на станцию. Если Бутко сумеет, сам дойдет. А если нет… что ж теперь, из-за него другим пропадать? И чтоб я больше об этом не слышал. Приказ окончательный, обсуждению не подлежит.

Люди молча переминались с ноги на ногу, но никто больше не решился возразить. И главный решительно двинулся вперед.

Уже на подходах к станции Ника шепотом спросила девочку:

– Там, в туннеле, тебе плохо стало?

Муся странно посмотрела на нее.

– Ты же сама знаешь, – голос ее дрогнул, – там люди.

– Нет там никого, – неуверенно возразила Ника.

– Есть. Они меня к себе звали. Как тогда.

– Запомни – тебе все почудилось. В другой раз будут звать – не слушай. Морок это все. Пласты. И пустоты.

– А ты разве ничего не слышала?

– Гул какой-то слышала, – созналась Ника. – И голова очень болела.

Она посмотрела на девочку даже с некоторым уважением. «Чем черт не шутит, может, Муся и вправду чувствует то, что другим недоступно? И то, что для меня – просто невнятный шум, для нее – голоса из потустороннего мира?» Ника, атеистка с Красной линии, давно уже убедилась, что существовало множество вещей вокруг, которые с позиций материализма объяснить было невозможно.

– А хромой куда пропал? – тоже шепотом спросила Муся, и Ника не сразу нашлась что ответить.

– Может, и правда скоро придет, – неуверенно сказала девушка. И, понизив голос и нагнувшись к напарнице, прошептала: