Помоги проекту - поделись книгой:
– Мизинчик?
– Просто пошлите ее, – сказал Джонсон.
– Мизинчик?
– Так меня звали в раннем детстве.
Помощник покачал головой. Но отослал телеграмму.
– Послушайте, мистер Джонсон, – сказал шериф несколько часов спустя, отпирая камеру. – Я искренне заблуждался. Я просто выполнял свой долг.
– Вы получили телеграмму? – спросил Джонсон.
– Я получил три телеграммы, – ответил шериф. – Одну от вашего отца, одну от сенатора Камерона из Пенсильвании и одну от мистера Хайдена из Геологической службы в Вашингтоне. Судя по всему, будут и другие телеграммы. Я говорю – я искренне заблуждался.
– Да все в порядке, – сказал Джонсон.
– Вы не держите на меня зла?
Но Джонсон думал уже о другом:
– Где мой пистолет?
Он нашел Эмили в холле отеля «Интер-Оушен». Она пила вино.
– Где мои ящики?
– Мне нечего тебе сказать.
– Что ты сделала с моими ящиками, Эмили?
– Ничего. – Она покачала головой. – Это всего лишь старые кости. Они никому не нужны.
Джонсон с облегчением упал в соседнее кресло.
– Не понимаю, почему они для тебя так важны, – сказала она.
– Важны, вот и все.
– Что ж, надеюсь, ты получил деньги, потому что отель осведомляется о счете, а мои улыбки человеку за конторкой теряют свою привлекательность.
– У меня есть деньги. Отец прислал…
Но она не слушала, пристально глядя мимо него. Глаза ее загорелись.
– Коллис!
Джонсон обернулся, чтобы взглянуть, кто там. Приземистый строгий мужчина в черном костюме расписывался в книге постояльцев у конторки портье. Этот человек – у него было скорбное выражение бассет-хаунда[63] – посмотрел в их сторону.
– Миранда? Миранда Лапхэм?
Джонсон нахмурился:
– Миранда?
Эмили, сияя, поднималась с кресла:
– Коллис Хантингтон[64], что ты делаешь в Шайенне?
– Господи помилуй, это Миранда Лапхэм!
– Миранда? Лапхэм? – переспросил Джонсон, сбитый с толку не только новым именем Эмили, но и внезапной мыслью о том, что он, возможно, вообще не знает, кто она такая на самом деле. И почему она ему солгала?
Приземистый человек обнял Эмили с теплой медлительной фамильярностью.
– Надо же, Миранда, ты выглядишь замечательно, просто замечательно.
– Как приятно видеть тебя, Коллис.
– Дай-ка мне на тебя посмотреть, – сказал он и, сияя, сделал шаг назад. – Ты нисколько не изменилась, Миранда. Не скрою, я скучал по тебе, Миранда.
– И я по тебе, Коллис.
Крупный мужчина повернулся к Джонсону.
– Эта красивая молодая леди – лучший лоббист железных дорог, который когда-либо был в Вашингтоне.
Джонсон ничего не ответил. Он все еще пытался сложить все части воедино. Коллис Хантингтон, Вашингтон, железные дороги… Господи! Коллис Хантингтон! Один из Большой четверки «Сентрал Пасифик» в Калифорнии. Коллис Хантингтон, явный коррупционер, каждый год путешествовавший в Вашингтон с чемоданом, полным денег для конгрессменов, человек, которого однажды описали как «безупречно бесчестного».
– Все по тебе скучают, Миранда, – продолжал Хантингтон. – Все до сих пор о тебе спрашивают. Боб Артур…
– Дорогой сенатор Артур…
– И Джек Кирнс…
– Уполномоченный Кирнс, такой обаятельный человек…
– И даже генерал…
– Генерал? Он все еще обо мне спрашивает?
– Да, – печально сказал Хантингтон, качая головой. – Почему бы тебе не вернуться, Миранда? Вашингтон всегда был твоей первой любовью.
– Хорошо, – внезапно сказала она. – Ты меня убедил.
Хантингтон повернулся к Джонсону:
– Ты не собираешься представить мне своего компаньона?
– Он – никто, – ответила Миранда Лапхэм, мотнув головой так, что ее локоны очаровательно качнулись. Он взяла Хантингтона за руку. – Пойдем, Коллис, мы прекрасно пообедаем, и ты сможешь рассказать мне новости из Вашингтона. Столько всего нужно сделать! Тебе, конечно, придется найти для меня дом и снабдить кое-чем…
Они ушли под руку в столовую, а ошеломленный Джонсон остался сидеть, где сидел.
На следующее утро в восемь часов, чувствуя себя так, будто он за несколько месяцев прожил целое десятилетие, он сел на идущий на восток поезд «Юнион Пасифик»; все десять ящиков уложили в громыхающий багажный вагон.
Монотонность путешествия была как нельзя более приятной, и Джонсон наблюдал, как пейзаж за окном становится все зеленее. Верхние листья дубов, кленов и яблонь говорили о наступлении осени. На каждой остановке он выходил и покупал местные газеты, замечая, как в передовицы просачивается восточная точка зрения на индейские войны и на разные другие вопросы.
Утром четвертого дня он телеграфировал из Питтсбурга Копу, сообщая, что выжил и хотел бы явиться к нему поговорить; о ящиках с костями он не упомянул. Потом Джонсон телеграфировал своим родителям и попросил, чтобы этим вечером за ужином приготовили еще одно место.
Он прибыл в Филадельфию 8 октября.
Четыре встречи
На вокзале Джонсон нанял человека с пустым фургоном зеленщика, чтобы тот привез его к дому Копа на Пайн-стрит в Филадельфии. Поездка была недолгой, и по прибытии обнаружилось, что Копу принадлежат два примыкающих друг к другу похожих каменных трехэтажных дома: один был жилым, во втором находились частный музей и кабинеты. Самое удивительное – Коп жил всего в семи-восьми кварталах от Риттенхаус-сквер, где мать Джонсона уже готовилась к появлению сына.
– Который дом – жилой? – спросил Джонсон хозяина фургона.
– Не знаю, но думаю, этот парень вам подскажет, – ответил тот, показывая куда-то.
«Парнем» был сам профессор Коп, который прыгал вниз по ступенькам.
– Джонсон!
– Профессор!
Коп крепко пожал ему руку и решительно заключил в твердые объятья.
– Вы живы и…
Он заметил брезент в задней части фургона:
– Возможно ли?
Джонсон кивнул:
– Это не было невозможно – пожалуй, лучше ответить так.
Ящики перенесли прямиком в музейную половину владений Копа. Миссис Коп пришла с лимонадом и вафлями, и все уселись. Хозяева охали над историями Джонсона, волновались из-за его внешности, восклицали над его ящиками с костями.
– Я велю секретарю расшифровать все записи о ваших приключениях, – сказал Коп. – Нам понадобятся доказательства того, что кости, которые мы раскопали в Монтане, – те самые, что теперь находятся в Филадельфии.
– Возможно, некоторые сломались, потому что фургон и ящики сильно трясло, – сообщил Джонсон. – К тому же некоторые кости могут оказаться с дырами от пуль и с отколотыми кусками, но по большей части все они здесь.
– Зубы бронтозавра? – спросил Коп; руки его возбужденно подергивались. – Зубы все еще у вас? Это может бросить на меня тень, но я беспокоился о них с того дня, как мы услышали, что вы убиты.
– Ящик здесь, профессор, – сказал Джонсон, найдя ящик с пометкой Х.
Коп тут же его распаковал, поднял зубы один за другим и очень долго пристально смотрел на них как зачарованный. Потом выложил в ряд, как делал это на сланцевом утесе много недель тому назад, почти в двух тысячах милях к западу отсюда.
– Поразительно, – сказал он. – Совершенно поразительно. Маршу еще много лет трудно будет с этим сравняться.
– Эдвард, – заметила миссис Коп, – не лучше ли нам отослать мистера Джонсона домой, к его семье?
– Да, конечно, – ответил Коп. – Им, наверное, не терпится вас увидеть.
Отец Джонсона тепло его обнял.
– Благодарю Бога за твое возвращение, сын.
Мать, стоя наверху лестницы, с плачем сказала:
– Из-за бороды ты выглядишь ужасно вульгарным, Уильям. Избавься от нее немедленно.
– Что случилось с твоей губой? – спросил отец. – Ты ранен?
– Индейцы, – ответил Джонсон.
– По-моему, это следы зубов, – сказал брат Эдвард.
– Так и есть, – ответил Джонсон. – Индеец забрался в фургон и укусил меня. Хотел проверить, каков я на вкус.
– Укусил тебя за губу? Он что, пытался тебя поцеловать?
– Они дикари, – ответил Джонсон. – И непредсказуемы.
– Тебя поцеловал индеец! – сказал Эдвард, хлопая в ладоши. – Тебя поцеловал индеец!
Джонсон закатал штанину и показал всем шрам в том месте, где его ногу пронзила стрела. Потом предъявил обломок стрелы.
Он решил не рассказывать о многих деталях и ничего не сказал об Эмили Уильямс – или Миранде Лапхэм, или как там ее звали на самом деле. Зато рассказал, как хоронил Жабу и Маленького Ветра.
Эдвард ударился в слезы и убежал наверх, в свою комнату.
– Мы просто рады, что ты вернулся, сын, – сказал отец, внезапно сделавшись на вид намного старше прежнего.
Осенний семестр уже начался, но декан Йельского университета все равно разрешил Джонсону приступить к занятиям.
Уильям не отказал себе в драматическом эффекте: облачился в западную одежду, прицепил свой пистолет и в таком виде вошел в столовую.
Поделиться книгой: