Помоги проекту - поделись книгой:
Тот медленно повернулся и пошел, думая: «Надо полагать, Сергей Семенович начисто свинью подложил нашему, потому — вон он как!..»
— Стой! — крикнул доктор. — Что ты подумал?
Кузьма смутился.
— Я-с?.. ничего… Ей-Богу… подумал, топить, может, прикажете… печку? — добавил он уже уверенным тоном.
Доктор грозно взглянул на него и молча отошел в глубь кабинета.
«Совсем обалдел», — решил Кузьма, скрываясь за дверью.
Доктор, как голодный зверь в клетке, заметался по кабинету. Мысли вихрем проносились в его голове; в груди закипала злоба…
«И это друг, лучший друг?.. На языке — честь, в душе — зависть и подлость, и вдобавок ко всему — какая-то тайна!» — проносилось в его голове. — «Интересно знать, кто эта „она“? Чего он боялся?.. Умаслить захотел!.. Вот скотина! И это дружба!..»
Дверь слегка приотворилась. Доктор оглянулся и с облегчением вздохнул: он увидел в ней стройную фигурку своего милого мальчугана. Но едва вошел маленький Павля и своими бойкими глазами взглянул на отца, как доктор опять нахмурился и почти простонал вслух:
— Что же это?!.. О, Господи!!
Павля, тихо двигаясь по кабинету с тетрадкой в руке, радостно думал: — «Обозлился за что-то, не смотря подпишет! Самое удобное время!»
— Чего тебе? — сердито спросил ого доктор.
Мальчик сделал серьезную рожицу и ответил:
— Я, папаша, принес подписать тетрадку. Сегодня нам баллы за неделю проставили!
— Покажи!
Павля подал тетрадку. Доктор внимательно стал рассматривать ее: русский — 3, арифметика — 4, латинский — 4, география — 2!.. Отец улыбнулся. «Это он за географию струсил!» — подумал он и, взяв перо для подписи, спросил:
— Почему по географии 2?
— Я, папаша, плохо Германию выучил; много там! — бойко ответил Павля.
Доктор обмакнул перо. Павля вздохнул: «Ну, пронесло! Пустяки это, а всегда дрожу… Ну, вот опять… И чего это он?»
Павля с тоскою посмотрел на отца, который отложил перо и стал опять внимательно вглядываться в отметки. Павля побледнел. Доктор сурово взглянул на сына и перевернул назад несколько страничек. Павля задрожал и закрыл глаза.
— Это что? — воскликнул в ужасе доктор, — я прошлую неделю не видел этого! Тут 4 было!
Он стал перевертывать страницы назад, и везде, где, раньше подписывая, он видел 4, стояли толстые, огромные единицы.
— А здесь?.. А сегодня? — закричал он, стуча рукою по столу.
— Тоже, — сквозь слезы прошептал мальчуган.
— Арифметика — 1, латинский — 1?
— Да.
Доктор опустил голову и тихо спросил:
— Значит, ты это подделывал, мошенничал?
Павля стоял бледный, испуганный, безмолвно опустив голову.
Владимир Платонович схватился за виски. Еще низость! Его любимый сынишка, его радость — оказался испорченным мальчишкой, его четверки — единицами! Доктор вскочил и, схватив сына за руку, начал говорить почти со слезами:
— Что ты делаешь?!.. Павля, милый!.. Ты ведь все время мошенничал, подлоги делал… Ведь это уголовное преступление! Понимаешь — уго-лов-ное!.. Что ты сделал, что сделал?! Ведь ты семью позоришь!!! — и доктор с яростью потряс сына за руку.
Испуганный мальчуган заорал, что было мочи, и на его крик в кабинет вбежала перепуганная Софья Антоновна. Она была одета в изящное платье, собираясь ехать в театр. Ее голые руки были по локти затянуты в светлые перчатки.
— Ах, что ты, что ты?! — подбежала она к мужу. — Вольдемар, Бога ради, не бей его! — кричала она с театральным испугом.
Доктор оставил сына и взглянул на жену.
— Я его вовсе не хотел бить, хотя он и стоит этого: он оказался мошенником!
— Ах, нет, нет!.. Не говори так!.. Мой Павля — честный мальчик! — воскликнула с жестом Софья Антоновна, думая про себя: «Да что это с ним? Сначала Сергея выгнал, теперь на Павлю набросился!»
Доктор вспыхнул. «Что это за фамильярность? Какой Сергей для нее Поленов?» — мелькнуло у него в голове.
— Мошенник! — заорал он, — а ты, ты!..
Жена в ужасе отшатнулась.
«Неужели узнал?» — подумала она.
«Опять тайна!.. И у нее тайна!.. Господи!» — с тоскою подумал доктор.
Софья Антоновна незаметно толкнула Павлю, который, схватив злополучную тетрадку, быстро выскользнул из кабинета. Оставшись наедине с мужем, она вкрадчиво заговорила:
— Вольдемар, что с тобою? Сегодня целый день ты просто сам не свой: Поленова выгнал, Павлю чуть не избил… Что с тобой? — и, смотря пытливо в глаза мужу, она подумала: «Господи, из-за этих глупых историй и в театр опоздаешь! Хоть бы от Сергея узнать, что у них вышло».
Доктор опять нахмурился и, деланно улыбаясь, сказал:
— Ты в театр торопишься, Софи? Поезжай, лучше. Вернешься, — я расскажу…
Софья Антоновна обрадовалась.
— Отлично, милый!.. Я еду, а ты успокойся и выйди в гостиную…
— Кто еще там?
— Дядя Анатолий и Настасья Петровна… Она, впрочем, сейчас уезжает…
С этими словами Софья Антоновна поцеловала мужа в щеку и легко выпорхнула из кабинета.
«Что же это такое?» — с тоскою подумал Владимир Платонович, — «кругом сухие, черствые, подлые, лживые люди. Неужели это правда? Может, мой прибор неверно передает мысли?.. Нет, нет… Поленов оказывается льстивым, завистливым негодяем, Павля — мошенником, жена — пустою, бездушною куклою, думающей о театре в то время, когда я, видимо, страдаю… Скверно, скверно… Уж не снять ли прибор? Но нет, этого не может быть — мой прибор не лжет, и я не сниму его до ночи!»
С этим решением доктор вышел из кабинета и прошел в роскошно меблированную гостиную. Здесь, у диванного стола, освещенного лампою, сидела изящно одетая молодая женщина. Невдалеке от нее, задумчиво куря папиросу, сидел пожилой господин с длинными седыми усами. Увидев входящего хозяина, они приветливо закивали головами. Доктора, подошел к гостям, радушно пожал их руки и сказал:
— Совсем нас забыли, Настасья Петровна, да и вы, Анатолий Тимофеевич, не очень-то нас жалуете!
Настасья Петровна при входе его встала и, застегивая пуговки на перчатке, сказала:
— А вы — нас! Муж и то говорит: — Сходи, Анастаси, посмотри, — живы ли?.. Вам-то не стыдно?
— Вы куда же торопитесь? — спросил доктор, заметив сборы гостьи.
— Ах, домой! Я ведь на минуту только… Софи уехала, я осталась, чтобы только взглянуть на вас, и затем домой… домой! У меня столько дела!
Она протянула руку доктору, потом Анатолию Тимофеевичу, и двинулась к дверям. Владимир Платонович проводил ее.
Настасья Петровна щебетала, грациозно улыбаясь, и в ее маленькой головке пробегали мысли: «Да, Софи права, с ним что-то странное… усталость какая-то в лице… Муж постоянно острит на его счет, что он не психолог, а психопат… Может, и правда… ведь как кричал-то сегодня! как кричал!.. Побегу рассказывать»…
И гостья с нежной улыбкою протянула доктору руку.
— До свиданья, милый Владимир Платонович! — проговорила она. — Смотрите, нас не забывайте!
Кровь прилила к вискам доктора.
«Что за подлые люди вокруг меня!» — подумал он и, едва сдерживая злобу, с болезненной улыбкой на губах, ответил, пожимая протянутую руку:
— Если вы, Настасья Петровна, побежите рассказывать, то не забудьте прибавлять, что «психопат» Аренс умеет проникать в чужие мысли и различать искренних и лживых людей, несмотря на их маски!
Настасья Петровна вспыхнула и бросилась к двери, смущенно бормоча:
— Я не понимаю… Если мы… если вы… Я не думала… Я скажу теперь мужу…
Владимир Платонович злобно засмеялся и пошел в гостиную. Наталья Петровна долго не могла придти в себя и, только выйдя на улицу, решила, что Аренс «спятил», и что надо предупредить об этом «бедную Софи». Она крикнула извозчика и помчалась в Мариинский театр.
Проводив гостью, доктор утомленно провел но лицу рукою и вошел в гостиную.
«Что еще этот поднесет мне?» — с тоскою подумал он. Анатолий Тимофеевич пытливо взглянул на хозяина и спросил:
— Чего это она там молола?
— Так… болтала, — уныло ответил доктор.
Наступило молчание. Владимир Платонович сидел, тупо смотря перед собою и машинально перебирая бахрому скатерти. Гость с грустью смотрел на него и думал: «Честное слово старого гусара, — Володьке плохо живется… Сегодня совсем сам не свой… Эх, не такую бы ему жену, как племянница!.. Сухой ученый, все в кабинете… Отдохнуть захочет, поболтать с женою, а та — фью!.. уж летает где-нибудь, а за нею хвост длинный поклонников, молодежи… Честное слово старого гусара, — никого подле Володьки: все дрянь — народ… Одинок он, хоть и семью имеет… Беда!..»
Раздумывая так, Анатолий Тимофеевич молча курил папиросу и не пытался прервать молчание. Отставной гусар, в молодости прожигавший жизнь, старый холостяк, установившийся в своих привычках, симпатиях и антипатиях, видавший виды в своей долгой жизни, полной приключений, — он любил грубую солдатскую правду, не боясь ее высказывать вслух, в какое бы смущение ни привела она то или другое, хотя бы важное по положению, лицо. Как родной дядя Софьи Антоновны, он нередко вызывал своими упреками краску на ее лице и, зная до сокровенных изгибов душу своей племянницы, искренно любил и жалел Владимира Платоновича, которому, по его мнению, рано или поздно придется горько разочароваться в своей молодой красавице-жене…
Доктор Аренс сидел молча, но лицо его мало-помалу делалось светлее, несмотря на грусть, отражавшуюся в его глазах.
— Да, — сказал он вдруг, прерывая молчание, — одинок я, хотя и семью имею! Прав ты, Анатолий Тимофеевич!
Анатолий Тимофеевич вздрогнул и даже выронил папиросу из рук. «Вот умен, бестия!» — подумал он, нагибаясь за папиросою: — «в душе читает!»
— Глупости! — ответил он затем вслух, — это я, брат, иногда так сантименты развожу только! Ну, как одинок, когда друзья есть, ученики, жена, сын?..
Владимир Платонович улыбнулся.
— Сам же решил, что и друзей нет у меня… Вот, хоть бы Поленов… знаешь, я его выгнал сегодня!
— Ну-у!?
— Да, выгнал, — тихо повторил доктор.
— И хорошо сделал, ей Богу, хорошо! Дрянь он, брат!
Анатолий Тимофеевич покраснел, как рак, и заторопился уйти. Он наскоро выпил чаю и под предлогом необходимого дела уехал домой.
Доктор Аренс, оставшись один, пришел в кабинет. «Снять, что ли?» — подумал он про свой прибор, который теперь давил и мучил его. — «К чему я его придумал? Какая в нем польза? Одни муки и разочарования… Нет, лучше уж без него…»
Доктор хотел его снять, как в комнату вошел Кузьма с охапкою дров.
— Топить хочу, а потом постелю управлю, — заявил он, сваливая дрова и присаживаясь на корточки у печки.
— Топи! — сказал Владимир Платонович и, оставив прибор на себе, сел у стола и взял книгу.
Кузьма открыл трубу и, опять сев на корточки перед печкой, стал разжигать дрова. «Сидит себе, как сыч», — думал он, — «и все с книжкою… Одурь возьмет… Не то, что барыня… Та вона — жжу и полетела… Держись…»
Доктор вздрогнул и положил книгу на колени.
«Привольное житье», продолжал размышлять Кузьма, — «муж все равно, что сова слепая; ну, а она баба не промах… Знает свое дело!.. Что это у него с Поленом вышло, интересно… надо полагать…»
Доктор не выдержал и, вскочив со стула, бросился к Кузьме.
— Говори, что думал! Говори сейчас, все говори! — закричал он неистово.
Кузьма на мгновенье растерялся, но совладал с собою.
— Ничего не думал… Не горят, подлые, отсырели, — указал он на печку, — ну, я и осердился…
— Врешь, негодяй!.. Зачем ты в глаза-то врешь? — затопал вне себя ногами Владимир Платонович и схватил Кузьму за плечо.
Кузьма задрожал от страха.
«Ишь, чорт!» — подумал он, — «словно вынюхал»…
— Говори! — встряхнул его доктор.
— Да я, барин, право…
Поделиться книгой: