Помоги проекту - поделись книгой:
Таблица на левой стене показалась Марте знакомой. Она пыталась вызвать в памяти обрывки знаний по физике, вынесенных из школы. Вторая колонка была продолжением первой. В каждой было по сорок шесть пунктов. Следовательно, каждый пункт…
— Может быть, они нарисовали уран, потому что у него самый большой в природе атом, — сказал Пенроуз. — Судя по этой картинке, можно твердо сказать, что они не изобрели Transuranics.[9] Студент подходил к этой таблице и мог указать внешний электрон любого из девяноста двух элементов.
— Девяносто два! Так вот что это такое. В таблице на левой стене было девяносто два пункта. Водород стоял под номером один. Теперь она знала, что он назывался Сарфальдсорн. Гелий шел вторым. Это был Тирфальдсорн. Она не помнила, какой элемент по таблице был третьим. Но по-марсиански это был Сарфальдавас. Слово «сорн» могло означать «вещество», «материя», но… «давас». Она думала о том, что же может означать это слово. Вдруг она быстро обернулась и схватила за руку Хаберта Пенроуза.
— Посмотрите сюда, — сказала она взволнованно, — и скажите, что вы об этом думаете? Может это быть таблицей элементов Менделеева?
Все обернулись и посмотрели на стену. Через минуту Монт Грантер заявил:
— Да, но если бы я хоть что-нибудь мог понять в этих каракулях!
Он был прав. Ведь он все это время был на корабле.
— Если бы вы могли читать цифры, вам бы это помогло? — спросила его Марта и начала записывать в блокноте арабские цифры и их марсианские эквиваленты. Это десятичная система, такая же, как у нас, — сказала она.
— Конечно, если это периодическая таблица элементов, то мне только нужны цифры. Большое спасибо, — добавил он, когда Марта вырвала листок и протянула ему.
Пенроуз знал цифры, и поэтому ему было легче разобраться в таблице.
— Девяносто два пункта. Первый номер, очевидно, порядковый, за ним стоит слово — название элемента, а затем атомный вес. Марта начала читать названия элементов. Я знаю водород и гелий, а что такое третий? Тирфальдавас?
— Литий, — сказал Грантер.
— Водород — один с плюсом, если этот двойной крючок плюс. Гелий — четыре с плюсом. Это верно. А литий — семь, это не совсем точно. Его атомный вес шесть целых девяносто четыре сотых. А может быть, эта вот штучка марсианский значок для минуса?
— Вы правы. Смотрите! Плюс — крючок, чтобы вместе повесить предметы, а минус в виде ножа, чтобы что-то отрезать. Это, конечно, стилизация, но все же это минус. Четвертый элемент кирадавас. Что это?
— Берилий. Атомный вес — девятка и крючок. На самом деле это девять целых и две сотых.
Сид Чемберлен, который был явно разочарован тем, что ничего не получается из истории о применении марсианами атомной энергии, не сразу понял новое открытие, но, наконец, оно дошло до него.
— Как, вы читаете! — воскликнул он. — Вы читаете по-марсиански!..
— Вы правы. Читаем прямо с листа, — сказал Пенроуз. — Я не могу разобрать двух слов после атомного веса. Они похожи на наши названия месяцев марсианского календаря. Что бы это могло означать, Монт?
Грантер задумался.
— После атомного веса должен стоять периодический номер, а затем номер группы. Но здесь ведь слова.
— А какие цифры для первого номера водорода?
— Период первый, группа первая. Один положительный заряд и один электрон внешней орбиты. Для гелия период первый. Он относится, к группе нейтральных элементов.
— Трав, Трав, Трав — первый месяц года. Гелий — Трав и Иенф. А Иенф восьмой месяц.
— Группа инертных элементов, очевидно, восьмая, третий элемент — литий. Это период первый, группа первая. Подходит?
— Вполне. Какой первый элемент в третьем периоде?
— Садим, номер одиннадцать.
— Правильно, это будет Крав, Крав.
Ясно, что названия месяцев — порядковые числительные от одного до десяти, написанные словами.
— Дома — пятый месяц. Это ваше первое марсианское слово, Марта, — сказал ей Пенроуз, — что значит «пять». Если слово «давас» означает «металл», а «Сорнхульва» — «химия» и «физика», то держу пари, что Талавас Сорнхульва буквально переводится «знание о металле», «металловедение», говоря другими словами. Я все думаю, что значит «Мастнарнорвод».
Марту удивило, что после стольких событий он так подробно помнит о ее работе.
— Что-нибудь вроде «журнал» или «обозрение», а может быть, «Ежегодник».
— Мы дойдем и до этого тоже, — сказала уверенно Марта. После сегодняшнего открытия ей казалось, что ничего нет невозможного. — Может быть, мы сможем найти. — Она остановилась. — Вы сказали: «Ежегодник». Я думала, что скорее это «Ежемесячник». Он ведь помечен определенным месяцем — пятым, и если «нор» десять, то <Мастнарнорвод может означать <Год — десятый>. Я почти уверена, что Мастнар окажется словом «год». — Она снова посмотрела на таблицу на стене. Ну хорошо. Теперь я могу записать эти слова и там, где можно, с переводом.
— Давайте устроим небольшой перерыв, — предложил Пенроуз, доставая сигареты, — и сделаем это как можно комфортабельнее. Джеф, сходите в соседнюю комнату и посмотрите, нет ли чего-нибудь вроде кафедры и скамеек.
Сид Чемберлен, пытаясь сдержать свои чувства, извивался, как будто на него напали муравьи. Наконец, он разразился довольно бессвязной речью.
— Вот это да! Это вам не резервуар и не животные. Это даже почище статуй и мертвых марсиан. Представляю, какую гримасу состроит Тони, когда увидит это. Вся Земля сойдет с ума после телепередачи. — Он повернулся к капитану Майлзу: — Джеф, будьте любезны, посмотрите, что там в комнате, а я пока скажу Селиму, Тони и Глории. Подождите, пусть они посмотрят.
— Не волнуйтесь, Сид, — предупредила его Марта. — Вы бы лучше дали нам просмотреть ваши записи, перед тем, как передавать их по телевидению на Землю. Ведь это только начало, и пройдут годы, прежде чем мы сможем читать книги.
— Это будет гораздо быстрее, чем вы думаете, Марта, — сказал ей Хаберт Пенроуз. — Мы все будем работать над этим. А телекопии материалов пошлем на Землю. Пускай ученые там потрудятся. Мы передадим им все, что сможем, все, что у нас есть: копии книг и ваши списки слов. Я убежден, что мы найдем еще таблицы по астрономии, физике, механике, в которых и слова будут эквивалентны нашим.
Марта была убеждена, что в библиотечных фондах, наверное, много таких вещей. Все их сейчас можно будет транслитерировать латинским шрифтом и арабскими цифрами. Первым делом надо поискать в библиотеке учебники по химии. По текстам, в которых встречаются названия элементов, можно будет установить значение новых слов. Ей самой придется заняться химией и физикой.
Сахико заглянула в комнату и остановилась в дверях.
— Могу я чем-нибудь помочь? — Заметив взволнованные лица, она спросила: Что случилось? Что-нибудь интересное?
— Интересное! — взорвался Сид Чемберлен. — Посмотрите сюда, Саки! Мы читаем надписи. Марта открыла способ чтения марсианской письменности. — Он схватил капитана Майлза за руку. — Пошли, Джеф, я хочу позвать всех остальных. — Слышно было, как он не переставая трещал, когда они шли по коридору. Сахико поглядела на надпись.
— Это правда? — спросила она, и вдруг, прежде чем Марта успела открыть рот, бросилась к ней и крепко ее обняла. — Это правда! Я вижу, что правда! Вы читаете! Я так рада!
Марте пришлось объяснить все сначала, когда пришел Селим фон Олмхорст.
— Но, Марта, вы абсолютно уверены в этом? Вы хорошо знаете, что открытие способа дешифровки надписей для меня не менее важно, чем для вас. Но все же, где у вас уверенность, что эти слова означают водород, гелий, кислород? И откуда вы знаете, что их таблица элементов была такая же, как наша?
Грантер, Пенроуз и Сахико посмотрели на него с удивлением.
— Это не только марсианская таблица элементов. Никакой другой быть не может, — почти возмущенно ответил Монт Грантер. — Смотрите! У атома водорода один протон и один электрон. И если бы было больше, то это был бы не водород, а какой-то другой элемент. А водород на Марсе ничем не отличается от водорода Земли, альфы Центавра или даже другой Галактики.
— Только поставьте цифры в правильном порядке, и любой студент-первокурсник сможет сказать, какие элементы они обозначают, — сказал Пенроуз.
— Во всяком случае, он должен это знать, чтобы сдать зачет.
Старик покачал головой и улыбнулся.
— Я бы не сдал зачет. Я этого не знал или во всяком случае не сразу понял. Первое, что я сделаю: это попрошу прислать мне со «Скиапарелли» набор учебников по химии и физике, предназначенных для способного десятилетнего ребенка. Как оказалось, марсиологи должны знать множество вещей, о которых ни хеттрлоги, ни ассириологи никогда даже не слыхали.
Тони Латтимер пришел к концу рассказа Марты. Он поглядел на стены и, узнав, что произошло, подошел к Марте и пожал ей руку.
— Вы действительно добились своего. Марта. Вы нашли, наконец, свою двуязычную надпись. Я не верил, что это возможно. Разрешите мне вас поздравить.
Очевидно, он решил таким образом загладить все их прошлые расхождения. Он собирался домой, на Землю, где его ждала слава. Может быть, и это заставило его переменить свою тактику. Во всяком случае дружба Тони для Марты значила так же мало, как и его насмешки.
— Да, такую вещь мы можем показать миру, и это оправдает все затраты и времени и денег на археологические работы на Марсе. Когда я вернусь на Землю, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этому достижению было отдано должное.
— Я думаю, нам не нужно так долго ждать, — сухо сказал Хаберт Пенроуз. Завтра я посылаю официальный отчет, и уж можете быть уверены, что сполна будет отдана дань достижениям доктора Дейн, и не только этому открытию, но и всей ее прежней работе, которая сделала его возможным.
— И вы можете добавить, — сказал Селим фон Олмхорст, — что работа была сделана, невзирая на сомнения и даже неодобрительное отношение со стороны ее коллег, к которым, должен признаться к моему глубокому стыду, принадлежал и я.
— Вы говорили, что мы должны найти двуязычную надпись. В этом вы были правы.
— Но это лучше, чем двуязычная надпись, — вмешался в разговор Хаберт Пенроуз. — Археология до сих пор имела дело только с донаучными культурами, а физика — универсальный язык для всех мыслящих существ.
Гордон Джайлс
На Меркурии
I. Первая встреча
Алло, Земля!
Говорит экспедиция на Меркурий по эфирному радиокоду. Радист Джиллуэй на ключе.
Карсен, наш механик, сообщил, что может легко рассчитать посадку по марсианским данным. Притяжение на Меркурии немного меньше, чем на Марсе, около двух пятых земного. Тарнэй, штурман, опустил нас по спирали на большую ровную площадку из гладкого вещества, похожего на застывшую лаву. Мы еще не выходили, так как не имеем сведении о здешней температуре и атмосфере.
Ну, вот мы и на Меркурии, самой малой из девяти планет. Действительно, две из лун Юпитера — Ганимед и Каллисто — крупней Меркурия, как говорит Маркерс, наш астроном. А спутник Сатурна — Титан — несколько меньших размеров. Меркурий также имеет честь быть ближе всех к Солнцу — в среднем около тридцати шести миллионов миль. Мы закрыли шторками иллюминаторы со стороны Солнца, иначе бы ослепли.
Из других иллюминаторов нам открывается мир не только до крайности странный, но и определенно негостеприимный: неровные каменистые поля, обрывистый горный хребет вдали, гладкие лавовые плато. Никаких признаков жизни. Горизонт близкий, но, очевидно, Меркурий — пустынный и дикий мир. Мы ожидали этого, но надеялись все же встретить и другое.
Не знаем, радоваться или нет тому, что мы здесь. Пятьдесят пять дней полета в черной, однообразной пустоте — это довольно трудные испытания. Но и пейзаж Меркурия — царство мрака и хаоса.
Однако мы прилетели сюда для научных исследований. Через четыре месяца, когда наступит благоприятный момент для старта на Землю, мы улетим. И я полагаю, что многие из нас теперь уже думают об этом.
Через пять минут после посадки капитан Атвелл созвал всех.
— Ребята, — сказал он, — я решил, что на этот раз мы никому не позволим захватить нас врасплох, как это было на Марсе и Венере. Будем работать осторожно, поняли?
Все кивнули. Трое из нас, не считая капитана Атвелла, были в экспедициях на Марсе и Венере: геолог Парлетти, Маркерс и я. Двое были только на Венере: Тарнэй и Карсен. Всего в экипаже корабля было десять человек. Четверо из них новички: Робертсон, фон Целль, Линг и Суинертон — археолог, химик, физик и биолог.
На деле, капитан Атвелл говорил для новичков, необстрелянных людей. Почувствовав это, Линг ответил за всех:
— Мы будем осторожны, капитан. — И прибавил своим мягким голосом: — Мудрая китайская пословица гласит: «Глупец видит опасность, но когда смеется над ней, то смеется в последний раз».
Продолжу завтра. Батареи сели за время перелета.
Химик фон Целль нашел атмосферу, но очень разреженную. За все время перелета мы старались догадаться, будет ли она плотнее, чем на Луне. Поскольку это так и есть, то теория Маркерса может быть и верной. Он говорит, что на Ночной стороне есть большие количества замерзших газов, каким-то образом попадающих на Дневную сторону.
Мы же находимся в Сумеречной зоне, которая была названа так в литературе прошлого столетия. Продолжительность оборота Меркурия вокруг оси равна периоду оборота его вокруг Солнца. Это для нас — единственное в своем роде впечатление. Одна сторона вечно обращена к пылающему Солнцу. Другая вот уже неисчислимые века окутана тьмой. Узкая промежуточная полоса, где вечный день сливается с вечной ночью, погружена в постоянные сумерки. Это единственная возможная зона для посадки. Слева от нас — адский зной, справа — ужасающий холод.
Мы вышли сегодня, надев скафандры. Воздухом Меркурия дышать нельзя: он насыщен горячими, ядовитыми парами.
Линг заранее предупредил нас о температуре — около 177 градусов по Фаренгейту (81 градус Цельсия). Атмосфера была суха и разрежена, но в скафандрах это не чувствовалось.
Испробовав свои физические силы, мы нашли, что можем взлетать на все двадцать футов. Новички получили от этого больше забавы, чем ветераны. Слабое притяжение нам впервые довелось испытать еще на Марсе. Визоры наших шлемов снабжены темными стеклами, защищающими от яркого света и блеска. Солнце выглядело здесь огромным желто-красным шаром, наполовину скрытым за горизонтом. Он висит почти без движения уже сотни веков. Начинаешь думать, что здесь ничто не меняется, тогда как на Земле идет эволюция.
— Здесь можно, наконец, понять, что такое Вечность, — определил Линг. Его тонкий голос в наушниках шлема звучал почти торжественно.
Но мы ошиблись. Перемены есть и здесь. Пока мы наблюдали, произошло странное явление. Горный хребет между нами и Солнцем начал медленно таять! Да, вершины постепенно заскользили по склонам, как вода. Но это не вода. Это свинец, сказал нам Парлетти, свинец, плавящийся под свирепыми лучами Солнца. К счастью, в Сумеречную зону попадают только наклонные, более слабые лучи.
Парлетти расширил свою теорию. На Меркурии с его разреженной атмосферой процессы выветривания крайне малы. Большинство металлов находится в самородном состоянии, как они застыли миллионы веков назад. Свинец плавится там, за краем Сумеречной зоны. Еще дальше — пылающая Дневная сторона, должна быть сущим адом с расплавленными озерами висмута, олова, галлия и всех легкоплавких металлов.
Парлетти оценивает максимальную температуру Дневной стороны в 700 градусов по Фаренгейту.[10] Мы не можем даже и думать об исследованиях там. Человеку никогда не удастся разведать раскаленную Дневную сторону, разве что лишь в специально оборудованных кораблях. Таким образом, по мнению Парлетти, Меркурий — это огромный склад сплавов и чистых металлов.
Но вдруг Тарнэй вскрикнул, и мы тотчас ощутили, как твердая почва под ногами заколебалась. То, что мы считали камнем, оказалось металлом, и этот металл начал плавиться!
Капитан Атвелл поторопил нас к кораблю. Включив кормовые двигатели, мы перелетели на полсотню миль к Ночной стороне. Только что покинутый нами участок медленно сползал вниз, колыхаясь и вздуваясь пузырями. Мы уже были в безопасности, защищаемые слабыми холодными токами воздуха с Ночной стороны. Плато состояло, очевидно, из галлия — металла, плавящегося при температуре ниже кипения воды.
Таковы впечатления от первого дня на Меркурии. Сможем ли мы здесь когда-нибудь почувствовать себя в безопасности? Каждую минуту металлическая почва под ногами может расплавиться и поплыть.
В прошлую ночь, нашу искусственную двенадцатичасовую ночь, шел град. Только состоял он из металлического висмута. Парлетти и Маркере обдумывают, что это значит. После целого дня споров и наблюдений Солнца они объяснили нам. Меркурий обладает либрацией — то есть он слегка покачивается. За один период обращения он подставляет Солнцу немного больше половины своей поверхности. И вследствие такого качания Сумеречная зона постоянно смещается. Каждые сорок четыре дня, полупериод обращения, Сумеречная зона ползет на сотню миль к солнечной стороне, потом на то же расстояние в обратную сторону. Но полоса миль в десять остается постоянной. Значит, эта узкая десятимильная полоска наиболее безопасная область, на которую незначительно влияют смены зноя и холода.
Парлетти уверил нас, что здесь нам будет хорошо. Мы можем оставаться четыре месяца, не опасаясь ни расплавления почвы под ногами, ни возвращения холода. Висмутовые лары с плавящихся гор были увлечены к Ночной стороне. Встретив холодный воздух, они осели. В сущности, нет никакой разницы с водяными дождями на Земле.
Капитан Атвелл вздохнул свободнее. В конце концов можно оставаться в этой десятимильной полоске, не бегая постоянно от расплавленных волн. Здесь мы нашли впадину поблизости и сложили в нее барабаны с горючим, а сверху засыпали их обломками камней.
Наконец наше горючее было надежно защищено от всяких случайностей, особенно от зноя. Мы работали весь денъ, но почти не устали, благодаря малому притяжению. Кожа у нас, на открытых местах, потемнела, как никогда, хотя мы еще в полете проводили сеансы ультрафиолетового облучения.
Селенобатареи нашей рации заряжаются при здешнем постоянной освещении хорошо, даже лучше, чем на Марсе. Я отключил солнечное зеркало, так как тока у меня больше, чем нужно.
Поделиться книгой: