Помоги проекту - поделись книгой:
Война и ветераны
«Афтершоки» глобального конфликта подчеркивались большим количеством ветеранов Первой мировой войны, входивших в число комбатантов и в Ирландии, и в Польше{671}. Ветераны были подготовлены к боевым действиям как физически, так и психологически. Для них не было новым ни обращение с оружием, ни преимущественно мужское окружение, ни аскетизм военной жизни, ни насилие, которому они подвергались и которое осуществляли.
Однако из-за разной степени участия обеих стран в войне 1914– 1918 годов число ветеранов, вступивших в военизированные формирования, было в Польше намного выше, чем в Ирландии. Жители территорий, впоследствии вошедших в состав польского государства, сражались как призывники и как профессиональные военные в армиях бывших Германской, Российской и Австро-Венгерской империй[73]. Намного меньше было тех, кому довелось участвовать добровольцами в борьбе Польши за независимость, находясь к рядах Польских легионов, созданных Центральными державами, армии Галлера («Голубой армии»,
Официальная реорганизация польских сил в польскую армию началась еще до провозглашения Польского государства (в конце октября 1918 года), когда всех бывших легионеров и офицеров вызвали в Варшаву присягнуть на верность польской армии{672}. Однако говорить о национальной польской армии в течение рассматриваемого периода затруднительно, и более точно было бы описывать польские вооруженные силы как военизированные формирования. В течение почти всего периода 1918–1920 годов отряды, бродившие по стране, фактически никак не подчинялись Юзефу Пилсудскому — новому главе государства и официальному командующему польской армией.
Большинство частей, возвращавшихся с фронтов Мировой войны, сохраняли свою прежнюю структуру и командование, лишь изменяя название. Например, 3-й Подгальский стрелковый полк
Однако представление о том, что польские комбатанты в течение данного периода были почти исключительно ветеранами Первой мировой войны, неверно. Ряды вооруженных отрядов пополнялись волонтерами — как молодежью, не попавшей на войну по причине возраста, так и демобилизованными солдатами. Также в состав польских частей вступали отдельные солдаты или целые группы солдат, дезертировавшие из бывших имперских армий. Лишь в марте 1920 года демобилизация немолодых солдат и иностранных добровольцев привела к реальной реорганизации польской армии. До тех же пор боевые действия, в которых участвовали польские части, лишь на первый взгляд казались традиционной войной. Некоторые отряды были замешаны в различных эксцессах и в бандитизме[74]. Эта причастность к насилию против гражданских лиц демонстрировала их принадлежность к военизированным, а не к военным формированиям, так как свидетельствовала о неподконтрольности центральному военному командованию{674}.
После окончания Первой мировой войны Ирландская республиканская армия (ИРА) бросила вызов британским королевским войскам и начала войну за независимость, со временем покончившую с гегемонией англичан в 26 графствах. Структура ИРА позволила ей стать ядром новой армии после создания независимого государства, и многие бойцы ИРА в 1922 году действительно вступили в Ирландскую национальную армию — вооруженные силы нового Свободного государства. Во время войны за независимость ИРА действовала в большей степени как армия будущего государства, нежели как военизированное формирование, считая, что представляет собой новую национальную армию, идущую на смену вооруженным силам прежнего государства. В то время как польские военизированные отряды, независимые и неподконтрольные центральному командованию, сражались за новое независимое государство, ирландские силы сражались против существующего государства. Первоначально ИРА противостояла британскому правлению, считая его колониальным. После того как был подписан договор о частичной независимости Ирландского свободного государства, не признававшая этого договора часть ИРА открыла боевые действия против сил Свободного государства в надежде завоевать независимость для всей Ирландии.
Во время войны за независимость ИРА не имела возможности вступать в открытое противоборство с британскими силами, и эта ситуация повторилась в ходе дальнейшей войны с армией Свободного государства. В обоих случаях использовались методы партизанской войны. Тактика войны за независимость и последующей гражданской войны стирала традиционные различия между солдатами и гражданскими лицами, между военной и штатской жизнью. В отличие от тех условий, в которых находилось большинство солдат во время Первой мировой, на партизанской войне не давали увольнительных. Кроме того, война велась не только против британской власти, но и против многих из тех, кто был с ней связан. Соответственно если Первая мировая война не затронула ирландскую территорию (за исключением восстания националистов в Дублине в апреле 1916 года), то война за независимость и гражданская война принесли насилие (в том числе и против гражданских лиц) на ирландскую землю{675}.
Многие ирландцы, служившие в британской армии, после демобилизации шли или возвращались в ряды Королевской ирландской полиции, однако желающих вступить в ИРА среди них тоже находилось немало[75]. Йоост Аугустейн и Питер Харт утверждают, что бывшие военнослужащие играли в ИРА заметную роль, однако точная их численность до сих пор служит предметом дискуссий{676}. Наибольшую известность среди них, конечно, получил Том Барри, участвовавший в Месопотамской кампании, а затем постепенно взявший в свои руки командование 3-й летучей колонной Западного Корка{677}. Но, вероятно, самую колоритную фигуру представлял собой Морис Мид, который поступил добровольцем в британскую армию, не достигнув совершеннолетия. В начале войны, захваченный в плен во Франции, он был перемещен в лагерь военнопленных, где завербовался в Ирландскую бригаду, но в итоге был отправлен воевать за немцев на Ближнем Востоке. Мид открыто признавал, что сражается лишь за свою личную свободу. Тем не менее, в конце концов вернувшись в Ирландию, он вступил в ИРА, где его превозносили за боевой опыт и считали отличным стрелком{678}. Вообще, бывшие бойцы британской армии весьма котировались в ИРА. В некоторых регионах — например в Дерри — местные отряды ИРА и их командная верхушка в значительной степени состояли из бывших военнослужащих. Однако военная подготовка этих людей и их контакты с британской армией могли работать и против них, вызывая подозрения в предательстве и превращая их в мишень для нападений ИРА. Таким образом, мы не слишком преувеличим, если скажем, что бывшие бойцы британской армии либо могли вступить в ИРА, либо становились ее потенциальными жертвами{679}.
Добровольцы и миф о героях-мужчинах
Помимо этих опытных бойцов, военизированные формирования в обеих странах включали много добровольцев из числа гражданских лиц. Согласно традиционным представлениям, добровольное участие в обоих конфликтах принимали главным образом героические молодые люди, сражавшиеся за национальную независимость. Подобный образ мы встречаем не только в автобиографиях самих этих молодых людей, но и в воспоминаниях женщин, которым должно было бы быть виднее, поскольку они наблюдали все это как непосредственные участницы. Как указывают в случае Ирландии Луиза Уорд и Ив Моррисон, степень женского участия в борьбе за независимость последовательно преуменьшалась вплоть до полного стирания из памяти{680}. То же самое можно сказать и о событиях в Польше, в которых тоже участвовало много женщин. В число «неожиданных» участников борьбы за независимость входили также дети и подростки, старики и даже инвалиды войны. Подобные примеры мы видим главным образом в Польше, но они встречались и в Ирландии. Разумеется, это не отменяет того факта, что в военизированных формированиях преобладали молодые мужчины, однако требуется более полная картина и вместе с тем встает очевидный вопрос: когда и почему из нее исчезли «другие» комбатанты?
Многие участники военизированных формирований, особенно те из них, кто был причастен к насилию в отношении гражданского населения, принадлежали к поколению «детей войны». Иными словами, они были слишком молоды для того, чтобы принимать участие в войне 1914–1918 годов, однако их возраст позволял им восхищаться историями о героических подвигах и мечтать о личном вкладе в «борьбу за независимость»[76]. Далеко не все ветераны, участвовавшие в сражениях или совершавшие акты насилия, были ожесточены войной. Среди них встречались искатели приключений и просто безработные{681}. Как указывает Йоост Аугустейн, некоторые могли вступать в военизированные формирования только для того, чтобы произвести впечатление на женщин{682}. Кроме того, война и усиление надежд на достижение национальной независимости вели к сокращению эмиграции из обеих стран{683}. Молодые люди оставались дома вместо того, чтобы уезжать за границу, и становились потенциальными участниками боевых отрядов.
В польской памяти о войне за независимость культивируется миф о том, что польские молодые люди все как один поднялись на борьбу{684}. Однако в реальности набрать добровольцев было далеко не так просто, как хотелось бы их вождям. Несмотря на официальные заявления о непрерывном притоке добровольцев, их собственные боевые командиры опровергают такую точку зрения. Кароль Бачиньски, лейтенант Польских легионов, сражавшихся во Львове, сетовал:
В приказе № 6 говорится о невероятном притоке добровольцев. Это неправда. Мне в своей части пришлось с помощью патрулей отлавливать всех мужчин в возрасте от 20 до 40 лет для зачисления добровольцами на военную службу.
Но даже эти насильственные меры далеко не у всех находили поддержку:
Мы обшарили каждый дом <…> [во всем квартале] <…> и отправили всех задержанных на медицинскую комиссию. Несмотря на недовольство (выражавшееся многими), этим людям выдавалось обмундирование и сразу же сообщалось боевое задание.
Набирать добровольцев было проще в других частях страны, в меньшей мере затронутых войной. Некоторые группы подчеркивали свой добровольческий характер, однако многие состояли главным образом из бывших солдат, которые просто продолжали сражаться{685}. Так, в виленском Союзе польских бойцов большинство рядовых и офицеров прежде числились в 1-м Восточном корпусе генерала Довбор-Мусницкого. Анджей Брохоцки, один из их числа, называл их «опытными борцами с большевизмом», из чего следует, что они «были знакомы со своими врагами». Но в то же время он утверждал, что основные отряды «самообороны» в Виленском регионе (так и называвшиеся: «Самооборона») в ходе революции не вставали ни на ту, ни на другую сторону, предпочитая отстаивать польские интересы и «прибирая к рукам все оружие и боеприпасы, какие им только попадались». Число добровольцев различалось от региона к региону, однако все они жаловались на недостаточное снабжение оружием и боеприпасами{686}. Кроме того, военизированным отрядам не хватало много других необходимых вещей — таких как зимняя одежда, ботинки, сапоги, лошади и медикаменты. По мере того как снабжение наконец стало немного улучшаться, Брохоцки с гордостью отмечал, что его часть приобретала «все более и более военный вид»{687}. Многие покупали ружья у солдат отступавших армий — или разоружали их силой[77].
Насильственная мобилизация «добровольцев» на защиту нации приводила к снижению качества военизированных формирований. Служившие в них бывшие армейцы нередко сетовали на недостаток дисциплины. Некоторые части состояли из революционных солдат, пытавшихся обеспечить снабжение через большевистских комиссаров. Другие, по мнению их критиков, мало чем отличались от бандитских шаек, имея в своем составе «местных крестьян — в основном ветеранов русской армии, еще недавно сражавшихся на стороне коммунистов, [но теперь] превратившихся просто в антикоммунистические и антисемитские банды, ничуть не гнушающиеся вооруженного грабежа». Кроме того, на дисциплину пагубно воздействовали алкоголь и усталость от войны{688}. Все эти факторы благоприятствовали насилию против гражданских лиц в переходный период и в регионах, слабо контролировавшихся государством.
Неожиданные комбатанты: дети и женщины
В отличие от частей регулярной армии, участники военизированных формирований в Ирландии и Польше допускали в свои ряды представителей слоев, традиционно не являющихся военнообязанными. Тем самым дихотомия «солдаты — мирные граждане» размывалась еще сильнее. Несмотря на участие военизированных формирований в боевых действиях в качестве квазивооруженных сил, их неоднозначная природа находила выражение в стратегиях вербовки, применявшихся в обеих странах. В этом смысле, говоря о «военизированных» частях, мы имеем в виду в том числе и гражданских лиц, игравших роль солдат. Зная, что их собственная тактика вербовки распространялась на детей, женщин и даже инвалидов, участники военизированных формирований имели тем больше оснований ожидать того же самого и от противника, что влекло за собой подозрения и агрессию в отношении гражданского населения и снижение порога направленного против него насилия. Привлекая в свои ряды молодых людей, бойцы военизированных отрядов зачастую не делали исключения и для тех, кого не взяли бы на обычную воинскую службу по причине юного возраста. В польские военизированные отряды принимали подростков и детей. Кароль Бачиньски, один из ведущих участников сражения за Львов, тщетно писал командующему Польским легионом с просьбой об увольнении со службы его 12-летнего сына Здислава, зачисленного в 1-ю бригаду. И сын Бачиньского был не единственным ребенком, вовлеченным в те события; во время боев за город дети с оружием в руках были обычным зрелищем. Из 6022 защитников Львова 1421 не достиг 18-летнего возраста. 1027 из их числа активно сражались, а 394 служили во вспомогательных отрядах или ухаживали за ранеными. Самым младшим из погибших был 12-летний Ян Дуфрат, а самому младшему из комбатантов исполнилось всего 9 лет. Помимо этого, в польских отрядах, воевавших во Львове, насчитывалось еще 43 ребенка возрастом менее 12 лет{689}. В отряды, сражавшиеся за национальную независимость, принимали и тех, кто получил ранения на Мировой войне или был признан непригодным к воинской службе; в военизированных частях числилось даже несколько инвалидов[78].
В Ирландии юноши и подростки тоже участвовали в действиях военизированных формирований, хотя и в меньшей степени, чем в Польше. Согласно Йоосту Аугустейну, доля подростков в отрядах ИРА достигала в 1921 году почти 20 процентов[79]. Этой тенденции способствовало значение гэльских спортивных клубов, родственных связей и местных структур, которые вдохновляли и мобилизовали детей и молодежь на борьбу за свободу, даже если непосредственно и не участвовали в их вербовке{690}. Однако при наличии отдельных случаев, когда бойцами становились совсем молодые ребята (в возрасте 10 с небольшим лет), большинство ирландских подростков, вовлеченных в боевые действия, скорее всего, были старше 16 лет. Некоторым мальчикам, пытавшимся записаться в отряды, отказывали вследствие их молодости — что, впрочем, порой не мешало им все равно выдавать себя за бойцов ИРА{691}. Но и в 16- или даже в 18-летнем возрасте эти подростки наверняка были потрясены неожиданным приобщением к войне и насилию — и с трудом привыкали к своей новой роли. Чарльза Дальтона, 17-летним юношей принимавшего участие в убийствах в день «кровавого воскресенья», потом долго преследовали воспоминания о пережитом{692}. Тем не менее, несмотря на то что значительное число бойцов военизированных формирований не вышло возрастом для службы в традиционной армии, их принимали в эти отряды в качестве молодых бойцов армии еще не существовавшего государства, сражавшихся за свою нацию.
Напротив, роль женщин была более неоднозначной. Женщины также играли заметную роль в борьбе за независимость и в Ирландии, и в Польше, несмотря на свое последующее выпадение из памяти и из историографии. После завершения сражений бывшие женщины-бойцы были низведены до роли пассивных фигур — таких как матери, сестры и сиделки — или же изображались в качестве развращенных «диких баб» и «боевых шлюх»{693}. На самом же деле женщины были активно задействованы в вооруженных силах движений за независимость. В дневниках Бачиньского упоминается некая Зофья Каминьска, дочь одного из его знакомых, которой он по ее просьбе помогал поступить на службу. Зофья сражалась в рядах уланов, взяв мужское имя, и своей отвагой завоевала уважение соратников. Лейтенант Кароль Бачиньски, во время боев за Львов отвечавший за оборону одного из штабов, гордился тем, что стал наставником Зофьи, и восхищался ее храбростью, превосходившей храбрость многих мужчин, включая ее собственного мужа: «Помнится, она поступала так, потому что была патриоткой, а также потому, что ее муж не пожелал идти в легионеры»{694}. Официально Пилсудский запретил брать женщин в Польские легионы. Однако многие женщины вступали в них под мужскими именами; самой известной была Ванда Герц, записавшаяся в Польские легионы в феврале 1916 года по документам своего кузена Казимежа Жуховича. Начиная с 1919 года она участвовала в боях против большевиков. Когда она находилась в Виленском лагере для военнопленных, комендант лагеря, прекрасно зная, что она женщина, называл ее «героиней, перед которой должно склониться большинство мужчин», «одной из героических девушек», которые «шли на фронт, в то время как парни прятались»{695}.[80]
Еще больше женщин воевало за Польшу в последующие годы. В одном только сражении за Львов участвовало 427 женщин: не менее 17 находилось на передовой, а остальные служили во вспомогательных частях, отвечая за связь, снабжение оружием и боеприпасами, первую медицинскую помощь, а также в качестве часовых{696}. Возможно, Львов — наиболее заметный пример, однако женские военизированные части создавались и в других местах. Существовали женские подразделения POW. У Добровольческого женского легиона
Вклад других женщин не получил такого же признания. В Ирландии в женщинах зачастую видели либо исполнительниц сугубо второстепенных ролей — вроде доставки донесений и ухода за ранеными, — либо политических фурий, более яростных и ожесточенных, чем мужчины{697}. Однако именно женщины находились на переднем крае политического противостояния, пока мужчины-республиканцы скрывались или сидели в тюрьмах. Наибольшим влиянием и известностью пользовались женщины из Женской лиги
Наряду со множеством менее известных женщин активную поддержку ИРА оказывали некоторые известные активистки — такие как Молли Чайлдерс, Мэри Мак-Суини и графиня Маркевич. Политическая активность в обеих странах приводила к основанию организаций, которые во многих отношениях стремились стать традиционными армиями с преимущественно мужской иерархией. Однако женские и мужские роли ставились под сомнение вследствие специфической природы данных конфликтов, включавшей поддержку со стороны гражданских лиц. В первые месяцы конфликта «женщины делали почти все то же самое, что и мужчины. Женщины сражались, ходили строем, организовывали, вели вербовку, собирали средства и готовы были идти за это в тюрьму»{700}. Однако их активное участие нередко подвергалось осуждению. После того как газета
Начиная с самых первых дней Пасхального восстания у националистов не было четкой политики в отношении участия женщин в их движении. «Ирландские добровольцы» признавали Женскую лигу в качестве вспомогательных сил, Ирландская гражданская армия провозгласила равенство полов в своих рядах, однако большинство отвергало саму идею о сражающихся женщинах, отталкиваясь от традиционных католических представлений о социальном поведении, приличествующем женщинам. Санитарный корпус Гражданской армии являлся единственной частью, в которой женщинам выдавали револьверы для самозащиты. В конечном счете в Пасхальном восстании приняли участие около 90 женщин, в том числе 60 — из Женской лиги, а остальные — из Ирландской гражданской армии. Представительницам Женской лиги главным образом поручались такие «женские задачи», как уход за ранеными, приготовление пищи и доставка донесений, однако следует отметить, что в число этих задач входили также захват обозов и конфискация их грузов (продовольствия){703}.
Партизанская тактика войны за независимость привела к реорганизации внутренней структуры ИРА и Женской лиги и к установлению между ними более тесных связей. Работа каждого отделения Женской лиги координировалась с действиями какого-либо отделения ИРА. Большинству женщин, вовлеченных в эти события, было по двадцать с небольшим лет. Женщины-офицеры Женской лиги проходили подготовку в военных лагерях, где их обучали оказанию первой помощи и уходу за ранеными, а также «строевым приемам, подаче сигналов, чтению карт и обращению с оружием». Оценка их роли постепенно повышалась в ходе гражданской войны, по мере того как ИРА, чьи бойцы либо сидели по тюрьмам, либо скрывались, приходилось все сильнее полагаться на женскую поддержку{704}. Несмотря на то что многие задачи, поручавшиеся отделениям Женской лиги, относились к вопросам связи и снабжения, они не всегда носили мирный, «женский» характер. При доставке донесений нередко приходилось ездить ночами на велосипеде по проселочным дорогам, не пользуясь светом и рискуя нарваться на патруль или пулю. «Бытовые поручения» включали не только закупку продовольствия в лавках, но и добычу бензина для поджогов военных казарм, а порой даже сбор смолы и перьев, в которых обваливали подвергшихся осуждению. Иногда женские военизированные части предпринимали самостоятельные акции. В ответ на убийство семьи Мак-Магон активистка Женской лиги Эйтне Койл решила организовать бойкот североирландских газет и товаров. При помощи других активисток Лиги она устраивала вооруженные нападения на поезда и фуры с целью сожжения товаров, доставлявшихся с севера{705}.
Полиция, мученики и «вольные стрелки»
Не только гражданские лица, игравшие роль солдат, размывали традиционную грань между военными и штатскими. Порой комбатанты сознательно выдавали себя за мирных граждан, вследствие чего всем штатским лицам грозило, что с ними будут обращаться как с врагами. Бойцы, имевшие профессиональную армейскую подготовку, нередко сетовали на эксцессы, связанные с военизированным движением, и на отсутствие военной дисциплины в его рядах. Тем не менее слухи о «вольных стрелках» заставляли военных видеть в любом штатском потенциального противника.
Термин «вольные стрелки» (франтиреры) появился во время Франко-прусской войны 1870 года и использовался для обозначения иррегулярных сил. Страх и фантазии о «вольных стрелках» среди гражданских лиц, о противниках, одетых в штатское и ведущих «народную войну», нередко служили оправданием для нападений на гражданское население. В мифе о «вольных стрелках» отражался личный страх перед смертью, особенно смертью внезапной. В некоторых случаях боязнь «вольных стрелков» даже специально использовалась командирами с целью манипулировать подчиненными. Предъявлявшееся врагу обвинение в анонимности играло ключевую роль при всех нарушениях правил войны. Во время гражданской и партизанской войны врагу приписываются коварные намерения и штатские лица превращаются в потенциальных замаскированных комбатантов, в союзников врага, предателей и террористов. Как в Польше, так и в Ирландии обе стороны, участвовавшие в конфликте, культивировали собственные слухи и мифы о «вольных стрелках»{706}.
С глубинными страхами перед «вольными стрелками» были связаны и социальные предрассудки в отношении «неожиданных» комбатантов, особенно женщин. Путаницы прибавляло и появление новых формирований. Ирландцы нередко выступали с заявлениями о преступлениях, совершавшихся лицами, «явно не принадлежавшими ни к солдатам регулярной армии, ни <…> к обычным Черно-коричневым». Также и британцы воспринимали бойцов ИРА как безликих террористов, с легкостью растворяющихся среди сочувствующего им гражданского населения[81]. Описывая засаду в графстве Голуэй в ноябре 1920 года, главный констебль Джеймс Хили, кажется, был больше обеспокоен тем, что «50 молодых людей рассеялось по стране, выдавая себя за мирных рабочих», нежели самим фактом засады{707}. Подобная неясность в отношении того, как отличить гражданских лиц от комбатантов, продолжала существовать и во время ирландской гражданской войны.
Та же самая «безликость» и нечеткость границы между комбатантами и некомбатантами была присуща и Польше, где добровольцы нередко сражались в гражданской одежде{708}. Различие между регулярной армией, военизированными частями, вооруженными крестьянами или отрядами самообороны, с одной стороны, и криминальными бандами, с другой, было настолько туманным, что порой его вовсе не существовало[82]. Сражению за Львов, проходившему в городских условиях, были присущи черты и партизанской, и гражданской войны, вследствие чего каждый житель города подпадал под подозрение. Поскольку каждая сторона культивировала миф о том, что за нее «сражаются все, вне зависимости от возраста, пола, социального происхождения», то каждого принадлежавшего к другой общине подозревали в том же самом{709}. Свой вклад в эскалацию насилия вносило и коллективное убеждение в том, что противник воюет по-партизански, не по правилам{710}. Слухи о вражеской жестокости нередко провоцировали аналогичные репрессии, и в результате такие обвинения становились реальностью{711}.
В случае Ирландии члены ИРА обычно сохраняли связи со своими семьями и общинами, даже когда скрывались или находились в бегах. Кроме того, многие бойцы ИРА сражались в своих родных графствах и потому были хорошо знакомы и с местностью, и с населением. С другой стороны, в польские военизированные отряды входили как местные добровольцы, так и многочисленные ветераны и авантюристы, оторванные от своих корней. Динамика гражданской войны и национального восстания сочеталась с динамикой завоевательной войны. Участники военизированных формирований нередко являлись чужаками в тех регионах, где воевали, и аутсайдерами в своих общинах — так было, например, с бойцами армии Галлера, активно действовавшими на восточных территориях{712}. Это обстоятельство наряду с прочими причинами обусловило разницу между масштабами насилия в обеих странах.
На то, как участники военизированного насилия понимали свою роль, оказывала влияние и религия{713}. Глубоко укоренившаяся вера в национальное мученичество способствовала росту насилия под прикрытием борьбы за национальную независимость. Польский и ирландский католицизм обеспечивал символический язык для презентации и оправдания насилия — в первую очередь через фигуру мученика. Разумеется, бойцы военизированных формирований не были святыми — совсем наоборот. Рискуя жизнью ради нации, большинство добровольцев в рядах ИРА вовсе не спешили отказываться от этой жизни, а некоторых, как указывает Аугустейн, даже «отвлекал от выполнения их задач огромный интерес к общению»[83]. Однако (само) репрезентация большинства комбатантов мужского пола показывает их исключительно как рыцарственных, дисциплинированных и благочестивых людей. В их воспоминаниях, резко контрастировавших с тем, что рассказывали о себе немцы-фрайкоровцы, подчеркивались братство, товарищество и дисциплина вместо удовольствия, испытывавшегося от убийств, и сексуальных отношений с женщинами. Образ республиканской кампании был полностью десексуализован, превратившись в идеал самоотречения. Луиза Райан утверждает, что такой подход можно понимать как стремление совместить любовь к Ирландии с преданностью Деве Марии как непорочной Богоматери{714}. Образ благочестивого и благородного борца за свободу подчеркивался и в позднейших рассказах таких свидетелей, как жены и родственники. Тем самым эти женщины, одновременно преуменьшавшие свою собственную роль, вносили вклад в восстановление традиционной дихотомии{715}. Идеализация комбатантов способствовала их зачислению в канон ирландских мучеников наряду с такими фигурами, как Патрик Пирс, Джеймс Коннолли и прочие казненные герои 1916 года, а также Теренс Мак-Суини, умерший в 1920 году.
Польская мартирология защитников Львова также опиралась на давние традиции памяти о «национальных» восстаниях XIX века, особенно 1830 и 1863 годов. Однако в противоположность Ирландии, в этот пантеон мучеников включались даже самые юные участники сражений, порой становясь его центром. Этих школьников и молодых студентов славили как «львовских орлят»{716}. Некоторые из самых младших бойцов в межвоенный период стали национальными идолами и героями множества стихотворений и песен. Совсем иным было отношение к женщинам-участницам. Их испытания приходилось замалчивать, так как они не отвечали послевоенному восстановлению традиционных гендерных ролей. Ванда Герц, удостоившись похвал командования за отвагу, так и не получила медали
В Ирландии католическая церковь решительно осуждала участие женщин в конфликте{717}. Во время гражданской войны от церкви в конце концов были отлучены все республиканцы, которые «в отсутствие соответствующей санкции со стороны какой-либо законной власти [продолжали] систематические убийства»{718}.[85] Когда от заключенных женщин требовали признать это перед исповедью, Эйтне Койл провокационно заявила, что «епископы вряд ли были правы, когда сожгли Жанну д’Арк», тем самым предъявляя претензии на равноправное положение женщин в пантеоне мучеников ирландской борьбы за независимость.
Заключение
После завершения послевоенных боев за независимость и Ирландия, и Польша прошли через процесс консолидации и чисток, восстановивших монополию государства на применение силы. Военизированные формирования, способствовавшие получению независимости, отныне представляли собой потенциальную угрозу политической стабильности, особенно в той степени, в какой они не подчинялись центральным властям и хранили лояльность в первую очередь своему непосредственному вождю. В отсутствие функционирующей государственной власти или в ходе противостояния с властью, считавшейся незаконной, военизированные формирования в обеих странах объявляли себя законными силами. Считая себя ответственными за установление порядка и веря в свою будущую роль ядра национальной армии, члены этих иррегулярных формирований рассматривали себя скорее в качестве проторегулярных (
Однако роль военизированных группировок в формировании нации также оставила неудобное, пагубное наследие, препятствовавшее признанию вклада «неожиданных» комбатантов и в конечном счете затруднившее или сделавшее невозможной их интеграцию в национальную память. Участие подростков и студентов в ретроспективе выглядело более приемлемым, чем участие женщин, поскольку первые вырастали и в итоге становились солдатами. Это, по крайней мере, верно в отношении Польши с ее системой воинского призыва — по-видимому, у ирландцев существовало больше различных табу, связанных с участием несовершеннолетних. Однако наличие женщин-комбатантов и размывание гендерных границ в ходе иррегулярных боевых действий представляли собой серьезную проблему в обеих странах{719}. В ходе возвращения к «норме» после завершения сражений требовалось восстановить традиционную дихотомию. Молодежь и взрослые, мужчины и женщины вновь получали «должное место» в обществе. Мужчины, сражавшиеся в рядах «протогосударственной» армии, представляя собой и национальных героев, и мучеников национальной борьбы, вошли в национальный пантеон, в то время как женщины-ниспровергательницы не были туда допущены. Вообще, военизированные силы, сражавшиеся за независимость, отныне считались потенциальной угрозой для политической стабильности — в силу того, что воплощали в себе это несоблюдение социальных ролей, а также (главным образом в случае Ирландии) потому, что оставались альтернативным источником национальной мифологии и самолегитимации. По мере того как борьба за независимость задним числом начала подаваться в качестве законной, традиционной войны, бойцы иррегулярных формирований становились все более сомнительными фигурами. Прославление лишь тех солдат, которые соответствовали стандарту здоровых молодых людей, являлось частью нарратива, способствовавшего преобразованию догосударственных военизированных формирований в кадры национальной армии и ретроспективно освятившего рождение нации в горниле войны.
XII.
Энн Долан
БРИТАНСКАЯ КУЛЬТУРА ВОЕНИЗИРОВАННОГО НАСИЛИЯ В ИРЛАНДСКОЙ ВОЙНЕ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ
От военизированных отрядов к военизированному насилию
28 февраля 1933 года майор Генри Проктер отправился в палату общин — точно так же, как поступал каждый день с тех пор, как в 1931 году стал депутатом парламента. Это был совершенно обычный день по парламентским меркам, однако когда поздно вечером разгорелись дебаты по вопросу о жилищных субсидиях и Проктер подверг критике Лейбористскую партию и профсоюзы, чинившие препятствия строительству «домов, достойных трудящихся классов нашей страны», течение долгого дня приняло несколько неожиданный оборот{720}. Ответ лейбористов огласил Фредерик Сеймур Кокс: Проктер не вправе выступать по жилищному вопросу. Дело было не в его знаниях или опыте; в конце концов, Проктер только что назвал себя квалифицированным инженером. Лейбористы отказывали ему в этом праве из-за того, где Кокс находился и чем мог заниматься одиннадцатью или двенадцатью годами ранее:
Я не оспариваю искренности достопочтенного, сведущего и доблестного депутата от Аккрингтона [Проктера], однако оспариваю его право высказываться по теме жилищного вопроса. Думается, что за время пребывания в рядах «Черно-коричневых» в Ирландии он должен был приобрести больший опыт в сожжении домов, нежели в их строительстве{721}.
Это было не относящееся к делу и абсолютно неуместное замечание. В лучшем случае оно представляло собой парламентскую уловку, в худшем — шпильку, насмешку, и Проктер, несомненно, расценил ее именно таким образом, резко возразив: «Я был офицером регулярной армии Его Величества, а никаким не “Черно-коричневым”!»{722} Он осознавал, что термин «Черно-коричневые» стал синонимом самоволия и недисциплинированности, всех порочных и деструктивных аспектов службы в Ирландии в 1920–1921 годах. Инстинкт требовал от Проктера встать на защиту своей репутации и не допустить, чтобы «регулярную армию Его Величества» смешивали с этим иррегулярным сбродом. Он клюнул на наживку, даже не попытавшись указать на то, что его ирландское прошлое никак не связано с рассматриваемым вопросом, и устранился от дальнейшего участия в дебатах.
Эта сама по себе малозначительная перепалка между Коксом и Проктером тем не менее многое говорит о военизированном прошлом Великобритании или по крайней мере о связанном с ним чувстве дискомфорта. Быть причисленным к «Черно-коричневым» представляло собой оскорбление, не требовавшее объяснений; оно слетало с языка с готовностью, свидетельствовавшей о консенсусе, сложившемся по поводу его смысла к 1933 году. Оно означало то, чего не потерпел бы ни один честный военнослужащий; называться так было оскорбительно, унизительно, позорно. Предполагалось, что военизированные «Черно-коричневые» воплощали в себе все то, чего не было в «регулярной» армии. Для таких ветеранов, как Проктер, различие между армией и военизированными отрядами было очевидным и элементарным, однако после ирландских событий в обществе не наблюдалось былой готовности признавать это различие — к сильному неудовольствию нашего старого служаки. В ответ на требование не называть его «Черно-коричневым» Кокс лишь расширил масштаб нападок: «Любой, кто в те ужасные годы служил в Ирландии, гораздо больше знает о том, как сжигать дома, чем о том, как их строить»{723}. «Любой» — то есть хоть солдат регулярной армии, хоть «Черно-коричневый»: они ничем не отличались друг от друга, запятнанные самыми мрачными ассоциациями, которые отныне служили определением самого этого термина «Черно-коричневые». Исчезла всякая разница в отношении к батальону и взводу, к армейским частям и военизированным формированиям: все они служили Короне и государству и вся их служба теперь ассоциировалась с недисциплинированностью и беспорядком, с репрессиями и убийствами, которые стали определяющей чертой ирландской войны за независимость. Произошло слияние британского военизированного прошлого в Ирландии с собственно британским военным прошлым, диктовавшее такое понимание военизированного движения (
«Черно-коричневые», прозвище, намекавшее на поспешную экипировку униформой — отчасти темно-зелеными мундирами Королевской ирландской полиции
Ирландская война за независимость началась в январе 1919 года. Перед началом Первой мировой войны стране было обещано самоуправление (гомруль), однако политический пейзаж Ирландии, радикализованной войной, обещаниями по поводу прав малых наций и жесткой реакцией британских властей на восстание 1916 года, после Мировой войны сильно изменился. Неизвестно, действительно ли ирландские избиратели стремились к кровавой борьбе за независимость, когда на всеобщих выборах в декабре 1918 года вновь отдали предпочтение кандидатам от партии Шинн фейн, однако было ясно, что 73 новых члена парламента не собираются занимать свои места в Вестминстере, намереваясь создать собственный парламент в Дублине. Ирландия встала на путь войны за независимость уже тогда, когда на первом заседании нового парламента, Дойла, было объявлено по-ирландски, по-английски и по-французски о независимости Ирландии в надежде получить признание на Версальской конференции. Ирландскими добровольцами в графстве Типперери были застрелены двое полицейских. Убийцы не получили никакого приказа из штаба Добровольческих сил, не носили формы, а после убийства растворились среди гражданского населения, тем самым начав партизанскую войну, которая к лету 1920 года окончательно вышла из-под всякого контроля. Вследствие нападений на отдельных полицейских и на полицейские казармы во многих частях страны фактически не осталось сил, занимавшихся поддержанием правопорядка{728}.
Угрозы в адрес полицейских и их семей, а также признание Дойла и его альтернативной системы правосудия все большим числом людей — диктовавшееся страхом, убеждениями или любыми другими мотивами — вели к тому, что страна все меньше подчинялась традиционным органам власти{729}. Чрезмерное напряжение, ложившееся на армию вследствие выполнения ею новых задач в послевоенном мире, а также объявление военного положения в ряде ирландских графств в декабре 1920 года вызвали и ускорили вербовку британских военизированных формирований для отправки в Ирландию{730}. Кроме того, выбор военизированных сил — вспомогательных сил, призванных оказывать содействие RIC, — определялся контекстом, который создавался официальной реакцией британского правительства. Официально Великобритания не находилась в состоянии войны. «В Ирландии требовались полицейские», — заявил Ллойд Джордж своему кабинету{731}. «Повстанцам не объявляют войну»{732}, в их действиях не признают ничего законного и вообще не видят ничего, кроме убийств, насилия и бунта, — ничего, кроме вспышки гражданского неповиновения, которую надлежит признать преступлением, кроме беззакония, которое должно быть подавлено гражданскими властями при помощи военных и военизированных формирований. Но эти принципы были уже нарушены Вестминстером. «RIC, — указывает Чарльз Тауншенд, — следовало стать армией, чтобы выжить»{733}.
Размещенные в Ирландии британские войска находились в условиях войны с точки зрения дисциплины, преступлений и наказаний; с другой стороны, их жалованье, привилегии, выплаты и компенсации соответствовали нормам мирного времени{734}. Солдаты нередко ходили в патрули совместно с RIC, «Черно-коричневыми» и вспомогательным дивизионом. «Черно-коричневые» носили смешанную полицейскую и военную форму, вспомогательный дивизион — бывшие офицеры, завербованные на подмогу RIC, — военную форму, никогда не претендуя на роль полиции и не пытаясь выглядеть как полиция. Участники военизированных формирований регулярно изображались и воспринимались в качестве бывших военнослужащих, в то время как армейцы постоянно сетовали на то, что им приходится исполнять функции полицейских, не имея возможности по-военному отвечать на партизанскую войну, в которую их втянули. Солдаты отзывались о ситуации в Ирландии как о странном сочетании войны и мира, говорили о том, что армия решает полицейские задачи, к которым впоследствии прибавились судебные, и, как выразился один боец, ждет выстрелов, прежде чем получить разрешение на ответную стрельбу{735}. Многие солдаты писали о том, как унизительны их обязанности и что если караульная служба более приемлема по сравнению с другими заданиями, то проводить обыски в домах, останавливать и обыскивать людей на улицах — дело недостойное и даже «омерзительное» для всех участвующих в нем сторон{736}. Это просто работа не для армии. Непонимание своей роли и постоянное забвение всевозможных традиций являлось питательной средой для фрустрации и такого поведения, которое стало отличительной чертой «Черно-коричневых».
Насилие и военизированные формирования
Фактором, на основе которого первоначально определялось место британских военизированных формирований в Ирландии, а также выстраивалась их защита, служила природа насилия, с которым им приходилось там сталкиваться. Главный секретарь по ирландским делам, сэр Хамар Гринвуд, регулярно доводил до сведения Вестминстера, что обвинения в репрессиях и недисциплинированности, предъявлявшиеся войскам и «Черно-коричневым», просто не учитывали того, что он называл «первопричинами»{737}. В докладе о сожжении королевскими силами трех деревень в Клэр главная вина возлагалась на насилие со стороны ИРА:
Я признаю сожжение трех деревень королевскими силами, однако палата забывает причину этих событий. Когда-то там попали в засаду и были убиты разрывными пулями, изувечившими их тела, шестеро полицейских. Вскоре после этого там проходили другие королевские силы, ужаснувшиеся при виде того, что осталось от их товарищей. Я много месяцев назад признавал в палате и признаю сейчас, что они потеряли контроль над собой и сожгли эти деревни, в пылу ожесточения выгоняя людей на улицу и расстреливая мужчин. Мое сожаление не выразить словами <…> [но] давайте оплачем и 28 зверски убитых солдат и полицейских <…> ответственность за развязывание этой оргии убийств лежит не на той власти, что восседает на этих скамьях, — и не на солдатах или полицейских. Она лежит на тех заговорщиках из Шинн фейн, которые никогда не останавливались перед убийствами и не останавливаются перед ними сейчас{738}.[88]
Но те люди, которых защищал Гринвуд, видели еще более четкую связь между причиной и следствием. В многочисленных описаниях тех событий они сопоставляли партизанскую войну ИРА с известными им войнами, оценивая свой ирландский опыт по меркам Первой мировой войны, службы в Индии или участия в других кампаниях. В той мере, в какой ирландская война не соответствовала правилам и условностям современной войны, в какой она не уважала, попирала и нарушала эти правила, эти люди предпочитали определять военизированное насилие в смысле того, чем оно не являлась. На ирландской войне не было затяжных сражений и гибели огромного числа людей на поле боя, она не считалась почетной, протекала хаотически и вообще не отвечала солдатским представлениям о войне. Ее отличительной чертой являлись отчаяние и озлобление. Один участник ирландской войны выразился так:
Наше дело — сражаться, но это! <…> Война с ИРА — это война с асассинами. Они — настоящие мастера подлого, трусливого коварства. Я прямо скажу вам, что предпочел бы прослужить еще два с половиной года во Франции, чем здесь <…> Да, это не война, а черт знает что{739}.
Участники этого «черт знает чего» были вынуждены заново определяться с тем, что они понимали под войной.
Дж.С. Уилкинсон из Шервудского егерского полка так писал об Ирландии:
В целом я решительно предпочитаю войну гражданской службе в Ирландии. На войне ты более или менее знаешь, где находится враг, но в Ирландии тех лет это никогда не было известно{740}.
Подобное неведение порождало явственную паранойю. Дуглас Уимберли, служивший в Кэмеронском полку в Корке, писал:
…вокруг нас [были] те, кто стали нашими врагами, — шиннфейнеры, одетые в штатское, прятавшие оружие и говорившие на хорошем английском. В течение первых недель было очень трудно приучить солдат к тому, что мы находимся, по сути, во вражеской стране и что, возможно, три четверти всех местных жителей — и мужчин, и женщин — питают к нам активную или пассивную враждебность <…> обучение нашему делу обошлось нам недешево{741}.
Если Дуглас Дафф, начиная службу в «Черно-коричневых», был не в силах «поверить, что те дружелюбные, симпатичные ирландцы, которых я так хорошо знал, превратились в подлых убийц, какими их изображали», то покидал он Ирландию с чувством облегчения оттого, что «из этого кошмара с убийствами и секретными расстрелами возвращается на своих собственных ногах, а не в гробу»{742}. Бернард Монтгомери писал из Корка в феврале 1921 года, что «здесь ведется просто дьявольская война; из каждых двух человек один — твой друг, а второй — заклятый враг»{743}. Два года спустя он признавался: «Думаю, ко всем штатским я относился как к “шиннерам” и никогда не имел ни с кем из них никаких дел»{744}.
С точки зрения многих из этих людей, их гнев и собственное своеволие подпитывались множеством фактов и слухов. Ходили слухи о том, что ИРА способна и готова распространять тиф, что повстанцы подбрасывают отравленные конфеты и сигареты, что нельзя доверять ничему — даже самому явному и невинному дружелюбию{745}. Более зловещими, чем слухи, были многочисленные наглядные примеры, вызывавшие еще большую тревогу: полицейские, убитые в церквях; стрелки, скрывающиеся в толпе; выстрелы из-за стен; внезапные засады; изувеченные тела 17 кадетов вспомогательного дивизиона в Килмайкле; таблички «шпион», оставленные на мертвых телах… Не один только Дуглас Уимберли признавался, что спал с заряженным пистолетом под подушкой. Еще более показательно то, что он не мог отказаться от этой привычки в течение нескольких месяцев после того, как покинул Ирландию{746}. «Здесь хуже, чем в окопах, — писал Лайонел Кертис. — Постоянно рискуешь погибнуть от пули или от бомбы. В Ирландии не бывает увольнительных»{747}.[89] Жить среди военизированного насилия означало не знать, кого бояться, не знать, кто и в какой момент придет и застрелит тебя. Британское военизированное движение невозможно классифицировать и оценивать, не учитывая этого представления о противниках, равно как и критериев, по которым определялось, ведется ли война «по-спортивному» или нет{748}. И кадеты из вспомогательного дивизиона, и «Черно-коричневые» признавали свое отчаяние; то, что они видели, в чем участвовали и что делали, не вызывало у них никакой гордости. И во многом это объяснялось или оправдывалось ссылками на сущность ИРА: «Наши люди не способны отличить друзей от врагов, правила войны здесь не соблюдаются, и, соответственно, они берут правосудие в собственные руки»{749}.
Люди говорили о том, в каком напряжении они живут, вынужденные садиться на поезд, имея по револьверу в каждом кармане, издавать приказы, запрещающие гражданскому населению ходить по улицам, держа руки в карманах, ограничивать отпуска, открывать курсы по подготовке к партизанской войне, напоминать офицерам о необходимости практиковаться в стрельбе из револьверов, — причем все эти предосторожности по-своему лишь сильнее обостряли существующие страхи{750}. Многие отмечали, что вообще не имели понятия о том, куда их посылают и что они там будут делать{751}. Эрнест Мерилл Рэнсфорд из Суффолкского полка прибыл в Ирландию после Месопотамии и Индии. Он сетовал на отсутствие «переднего края», на то, что постоянная угроза не дает людям покидать казармы, отчего у них почти не имеется возможности для тренировок и отдыха, на слабую дисциплину, болезни и низкий боевой дух. Сам он ранил себя в ногу и едва избежал трибунала, сумев доказать, что это был несчастный случай, но наблюдал множество случаев «самострела»: люди были готовы на все, лишь бы вернуться домой{752}. Другие отмечали, что не знали, как реагировать на эту войну: вся прежняя подготовка оказалась на ней совершенно бесполезной. Жаловались на то, что их готовили к окопной войне, и многие просто не соответствовали своей новой роли. Заместитель генерал-адъютанта писал после одного инцидента со стрельбой:
Все они были взвинчены, распалены и делали то, к чему привыкли во французских траншеях. В данных обстоятельствах нельзя привлекать их к уголовной ответственности, но они не годятся для выполнения полицейской работы — да и годится ли для нее кто-либо из вспомогательного дивизиона?{753}
Они были встревожены и выбиты из колеи насилием, с которым сталкивались, и это влияло на те формы, которые принимала деятельность британских военизированных сил в Ирландии, сильнее, чем некоторым хотелось бы признать. Крэйг-Браун из Эссекского полка писал домой: «…после нашего отбытия из Олдершота заметно возросло число случаев пьянства»{754}. Половник Кертис признавал, что «в данных обстоятельствах даже самые смелые готовы успокаивать свои нервы выпивкой»{755}. Многие не скрывали своего отчаяния и отсутствия гордости за то, что видят, в чем участвуют и что делают. «Войска, разорившие Фермой, — писал Крэйг-Браун, — <…> скатились до уровня бошей», но, «конечно, тем булавочным уколам, которые готовы терпеть войска, тоже есть предел»{756}. Провокации и отчаяние ложились на плечи бойцов непосильным бременем. Военизированное насилие изменило природу солдата, подрывая дисциплину, боевой дух и структуру войск до такой степени, что Хью Чарльз Напье Троллоп из Суффолкского полка отмечал: «…в результате ирландской войны армия настолько деградировала, что батальонные учения, за исключением отработки одного-двух статичных батальонных построений, были сочтены нецелесообразными»{757}. В глазах некоторых из этих людей насилие, с которым они встречались, — а может быть, одна лишь его угроза или слухи о нем — разрушало самую сущность армии и армейской службы. Фредерик Э.С. Кларк из Эссекского полка выразился откровенно: «Я сам себе не нравился в Ирландии. Думаю, что все остальные тоже сами себе не нравились»{758}.
Эти свидетельства подводят нас к намного более широкому определению военизированного насилия, не связанному с конкретными группами или организациями. Тем не менее по-прежнему считается, что единственными британскими военизированными формированиями были вспомогательный дивизион и «Черно-коричневые». В глазах большинства обозревателей эти группы — особенно офицеры и кадеты вспомогательного дивизиона — своей формой и своим обликом резко отличались от регулярной полиции — и в то время, и в смысле последующего конфликта. Более того, они отличались от полиции не только своей внешностью и жалованьем, которое во вспомогательном дивизионе составляло 1 фунт в день и было феноменальным само по себе, делая это формирование на тот момент самой высокооплачиваемой силой такого рода в мире. Но что было необычного в их службе и в насилии, к которому они прибегали? Какими отличительными чертами обладало это конкретное военизированное насилие, если носителями военизированного насилия были только эти части?
Ирландские источники дают четкий ответ на этот вопрос. Дороти Макардл, «королевский агиограф [Ирландской] республики»{759}, в 1930-х годах по-своему сформулировала тезис о брутализации: она называла участников британских военизированных формирований «людьми с низким мыслительным уровнем, вышедшими из-под контроля вследствие того, что война разбудила в них самые первобытные инстинкты»{760}. Республиканские интерпретаторы того времени осуждали их как «уголовников, наркоманов, безумцев и убийц»{761}, как «британских гуннов <…> выпущенных на свободу»{762}. Но кем же еще они могли быть в глазах ирландских националистов, если не такими же карикатурами, как те, что рисовал Дэвид Лоу в
Нам известно множество случаев насилия, своеволия, повальных расстрелов, странных и необычных методов допроса, пыток и убийств, и даже обвинений в изнасилованиях и похищениях. В первую очередь мы узнаем обо всем этом, естественно, из публицистики и пропаганды ИРА, но более показательны донесения британской армии и RIC, а порой даже сведения, поступавшие от самих «Черно-коричневых» и вспомогательного дивизиона{771}. Кое-что нам известно от бывшего главы вспомогательного дивизиона бригадного генерала Крозиера, подавшего в отставку в феврале 1921 года из-за поведения своих подчиненных, а также из-за того, что британское правительство явно не проявляло воли или готовности к тому, чтобы приструнить их{772}. Либо в целях оправдания, либо в целях обвинения, но отличительными чертами этих людей во всех источниках назывались их недисциплинированность и необузданность, их способность к репрессиям, к поджогам, грабежам и мщению, которые сочетались с ожиданием или уверенностью в том, что им все сойдет с рук. Опять же, идея о «грязных орудиях для грязной работы», взятая на вооружение и молчаливо одобренная при попустительстве Ллойд Джорджа, дошла до самих этих людей в тренировочном лагере в Горманстауне, который, как говорили, в день выплаты жалованья превращался в «Дикий Запад»{773}. Они несли службу без четких правил, не пройдя должного обучения, толком не зная, в чем состоит их роль и задача: «ни дисциплины, ни чести мундира, ни сплоченности, ни подготовки, ни стрельбища, ни столовой — НИЧЕГО»{774}. Эти люди стали ассоциироваться с конкретными видами занятий — грабежами, поджогами, пьянством, — с конкретными событиями — в первую очередь с сожжением Корка и с разграблением Балбриггана, — с конкретными расправами — со смертью каноника Магнера в Данманвэе, с убийством бывшего армейца, капитана Николаса Прендергаста, в Фермое. По сути, на них стали валить вину за все плохое, происходившее в Ирландии в те годы. Роль козла отпущения стала частью их профессии, и за один фунт в день они брали на себя бремя не только своих, но и чужих грехов.
Хотя многие солдаты и полицейские задним числом с неприязнью отзывались о поступках «Черно-коричневых» и вспомогательного дивизиона, пожалуй, еще большее их число выражало определенную зависть к тем методам и средствам, которые позволялось применять этим вспомогательным полицейским силам. Один армейский офицер, отмечая, что «они были абсолютно недисциплинированными по стандартам нашего полка <…> [и] словно бы взяли за привычку по ночам без разрешения вырываться из казарм и убивать тех, кого считали повстанцами», по крайней мере признавал, что «эту привычку исподтишка переняли даже некоторые офицеры и солдаты из числа армейцев»{775}. И действительно, существует более чем достаточно свидетельств того, что в некоторых армейских частях практиковалось то же самое. Это подтверждает, например, Эвелин Линдси Янг, офицер из Бэндона (графство Корк). Он явно не без удовольствия описывает, как пытал пленных, утверждая, что показывал им трупы с целью запугать их и вынудить к признанию{776}. Все участники сожжения Туама в июле 1920 года являлись кадровыми служащими RIC. И в то время как многие армейцы и полицейские были склонны видеть в участниках военизированных формирований тех, кто способен «отвечать противнику достаточным и даже более чем достаточным воздаянием», многие представители армии и RIC в этом смысле ничем от них не отличались{777}. В тех случаях, когда отличительной чертой военизированных формирований являются недисциплинированность, репрессии, «ответ ударом на удар», то, возможно, было бы более уместно говорить об общем состоянии военизированного насилия, а не возлагать вину за него исключительно на одно-два вспомогательных полицейских формирования. Их особый статус, будучи чисто поверхностным, создавался различиями в жалованье и внешнем виде, репутацией и пропагандой. Но, по сути, если разница между регулярными и военизированными частями определяется их поступками, то насколько поступки последних отличались от поступков прочих королевских сил в Ирландии, демонстрировавших то же самое сочетание послушания, недисциплинированности, стрельбы, убийств, сожалений, обвинений и ошибок? Армия оправдывала свои репрессивные действия против населения точно так же, как их оправдывали «Черно-коричневые» и вспомогательный дивизион. Некий майор с планкой ордена «За выдающиеся заслуги» так объяснял в 1921 году журналисту: «Разве можно ожидать чего-либо, кроме репрессий, когда здесь так убивают твоих товарищей и товарищей твоих подчиненных?»{778} Судя по всему, все формирования в какой-то момент оказались готовы отвечать «огнем на огонь», в результате боев превратившись, как выразился руководитель армейского отдела ирландской пропаганды, в «секретное сообщество убийц» вместо «дисциплинированной регулярной армии», ведущей войну{779}.
Политика военизированного насилия
Характер военизированных формирований определялся не только их отношением к боевым действиям, в которых они участвовали, но и запретами, с которыми эти формирования сталкивались — и которые служили источником раздражения и для «Черно-коричневых», и для солдат. Представитель «Черно-коричневых» Дуглас В. Дафф писал:
…имея свободу действий, мы могли бы восстановить порядок в Ирландии за месяц, даже если бы это был мир в римском стиле, при котором страна становится пустыней. Нас же сегодня подбивали на жестокости и зверства, завтра сажали в тюрьму и увольняли за грубые слова в адрес врага — и неудивительно, что наши люди падали духом и в большинстве своем несли службу только ради жалованья{780}.
Постоянно раздавались призывы ввести военное положение, от правительства требовали назвать происходящее войной и дать разрешение на использование известных способов ведения военных действий. Монтгомери признавал, что «для победы в войне такого типа нужно быть безжалостным; Оливер Кромвель или немцы покончили бы с ней очень быстро. Но общественное мнение в наши дни не даст согласия на подобные методы»{781}. Монтгомери допускал, что подавление восстания, вероятно, все равно стало бы лишь временной мерой, но тем не менее написанные им строки полны сожаления. Многие обвиняли правительство в том, что оно сдалось в тот момент, когда до победы оставался только шаг. Ф.Э.С. Кларк писал о том, с каким стыдом он сдавал форт, удерживавшийся 350 лет, — форт, «который им отдали наши политики <…> форт, который они никогда бы не захватили» сами{782}. Джордж У. Элбин выразил свои чувства лишь немногим более откровенно: «Хорошо было правительству и интеллигенции сидеть дома на своих жирных задницах, в то время как расхлебывать все дерьмо приходилось войскам»{783}.
Но, несмотря на разочарование действиями правительства, гораздо чаще речь заходила о том, что было почетного и бесчестного на войне с ИРА, и именно такие рамки эти люди продолжали использовать для самоидентификации. Во многих отношениях как раз такая идиоматика — развитие идеи о «честной игре», представление о том, что «война между белыми людьми должна вестись по-спортивному, а не так, как воюют дикие племена», — и поставила под вопрос поведение королевских сил в Ирландии{784}. Об этом поведении стали судить по их собственным стандартам, и оказалось, что в смысле военного идеала оно оставляет желать лучшего. Вооруженным силам Его Величества не пристало заниматься репрессиями и тайными расстрелами. Победители в Мировой войне, защитники отважной Бельгии просто не имели права попасться на чем-то подобном; воевать таким образом было «не по-британски»{785}. Депутат от Либеральной партии, лейтенант-коммандер Кенворти, выступая в палате общин, привел следующее острое сопоставление:
Бельгийские эксцессы оправдывались в германском рейхстаге рассказами о бельгийцах, стреляющих из своих домов по доблестным германским войскам <…> Точно так же сейчас наше правительство оправдывает сожжение деревень в Ирландии. Если мы не осудим его, то будем виновны не меньше и даже больше, чем немецкий народ. Пусть я не добьюсь такого осуждения от этой палаты, но надеюсь, что его вынесет народ за ее стенами. Если же этого не случится, то, значит, войну выиграла Германия и в нас вселился прусский дух. И это окончательное торжество прусского духа будет означать, что 800 тысяч погребенных на десятке фронтов, цвет нашей расы, погибли зря <…> [что] Германия победила, а мы проиграли. В этом и заключается самая главная трагедия, самое большое зло{786}.
Лейборист Артур Хендерсон задавался вопросом о том, как правительство могло поставить себя в такое положение, что его действия «сравнивались с политикой [германских] гуннов в бельгийских деревнях во время войны»{787}. В глазах сэра Генри Уилсона, начальника имперского Генерального штаба, военизированное насилие было не просто «фатальной политикой и упущением со стороны правительства», а «чрезвычайно опасной и неоправданной практикой»{788}. Уилсон не был против насилия в Ирландии. Он почти неизменно называл бойцов ИРА убийцами, выступал за введение полноценного военного положения и хотел умиротворить страну с помощью расстрельных списков{789}. Но он желал, чтобы правительство взяло на себя ответственность и действовало так, как, по его мнению и убеждению, надлежит действовать британскому правительству: «Для меня все это означает полное банкротство правительства и обязательно приведет к хаосу и анархии». «Черно-коричневые» — не более чем «буйные дьяволы», а «идея Л[лойд] Дж[орджа] и Уинстона послать туда банду убийц, чтобы та перебила других убийц, была и остается вещью скандальной»{790}. В своем дневнике Уилсон отмечал аналогичное неодобрение со стороны короля: «Он хочет запретить всех “Черно-коричневых”»{791}. Они не соответствовали идеалу британской войны по представлениям Георга V.
Если военизированное насилие представляло собой оскорбление идеала войны в широком смысле, то еще более затруднительно выявить те идеалы или идеи, за которые сражалось большинство людей, отправленных в Ирландию. Если некоторые — такие как вышеупомянутый Дафф — открыто признавали, что служат исключительно за деньги, а многие вступали или возвращались в ряды военизированных сил, не найдя вообще никакой работы или такой работы, которая, по их мнению, соответствовала бы их военным заслугам, то прочие, кажется, просто не знали, где, с кем и зачем они будут сражаться в Ирландии. С точки зрения одного бойца вспомогательного дивизиона, просто «наконец нашлось какое-то занятие»{792}. В то время как люди, подобные Уилсону, являлись откровенными, убежденными и решительными унионистами и свято верили в то, что ирландские события определяют судьбу империи, в целом мотивации были такими же разными, как и сами участники военизированных формирований. Некоторыми двигала ненависть, вражда, верность империи, война ради войны. Другие всего лишь старались продержаться, отбыть свой срок, симулировать болезнь или по максимуму выжать из этого очередного назначения вдали от дома. Для третьих мотивацией являлся своеобразный расизм, нашедший выражение в словах бойца вспомогательного дивизиона: «У немца есть честь. У турка есть честь. У черномазого есть честь. Чести нет лишь у “шиннера”. Вступайтесь за любую ублюдочную расу, за какую хотите, но только не за ирландцев»{793}. Однако это отсутствие явной идеологии создает разительный контраст со многими военизированными движениями Европы. В отличие от них «Черно-коричневые» не имели ни идеологии — будь то национализм или социализм, — ни цели. Если что-то и выделяло их из числа прочих военизированных движений, то в первую очередь — борьба с врагом, ставившим перед собой намного более ясную цель:
…большинство из нас не могло не испытывать сочувствия к тем беднягам, за которыми мы охотились по холмам и болотам. Они, по крайней мере, считали, что сражаются за справедливое дело, в то время как мы точно не могли сказать этого о себе, понимая, что являемся лишь орудием в руках лондонской политической хунты{794}.
И хотя большинство не заходило так далеко, как Дафф, признававший: «Я бы перешел на службу в Ирландскую республиканскую армию, если бы знал, как это сделать», — все же он явно не был исключением, судя по частым случаям дезертирства, отставки или передачи и продажи оружия повстанцам{795}. «Мы определенно не были патриотами, готовыми умереть за свою родину», — вероятно, именно это отличало «Черно-коричневых» от других военизированных группировок той эпохи{796}. Не шло речи и о верности конкретному вождю или конкретной политике; многие скатывались к военизированному насилию из-за отсутствия иного внятного выхода. Политика, религия, этническая принадлежность и даже утрата ориентиров — все это присутствовало в той или иной мере и в тех или иных разновидностях, но в недостаточном количестве для того, чтобы оформиться в единую идеологию и сделать английское военизированное насилие в Ирландии чем-то большим, нежели сумма его частей.
Если идеология не позволяет поместить «Черно-коричневых» в какую-либо рубрику или дать им истолкование, то остается традиционная точка зрения, согласно которой они являлись «жестоким детищем военной деморализации»{797}. Британская пропаганда в Ирландии специально обыгрывала их участие в Мировой войне в надежде запугать ИРА: «Они знают, что такое опасность. Они знают, что такое война. Они и прежде, не дрогнув, смотрели смерти в лицо»{798}.
Но то же самое можно было сказать и о многих бойцах ИРА, а тезис о брутализации в случае «Черно-коричневых» так же уязвим для критики, как и в контексте всех прочих военизированных движений послевоенной Европы. Нет никакой возможности проверить его вне рамок индивидуального опыта. Были те, кто объяснял свою службу в военизированных формированиях возбуждением, ощущаемым в бою — в любом бою; например, один человек похвалялся тем, что имел на своем счету 37 убитых{799}. Но, с другой стороны, немало офицеров и солдат, удостоенных наград, увольнялись, не выдержав того, с чем они сталкивались на ирландской войне{800}. В то время как было бы «ошибкой», по словам Эдриена Грегори, «полагать, что в британской жизни не встречалось “кровожадных” ветеранов», в случае Ирландии было бы более разумно изучить реакцию многих из таких британских ветеранов на насилие и на условия их службы в Ирландии, вместо того чтобы огульно обвинять во всем Мировую войну{801}. Они были участниками военизированных формирований, реагировавшими на военизированное насилие со всем сопутствовавшим ему смятением и потенциалом к неповиновению. Первая мировая война повлияла на происходившее в Ирландии в том смысле, что многие оказались не подготовленными к тому типу насилия, который они там встретили. Тезис о брутализации во многих отношениях слишком элементарен. Природа военизированного насилия в Ирландии имела намного более сложный характер.
Кроме того, не следует упрощать дело, относясь к британскому военизированному насилию как к чему-то оторванному и далекому от самой Британии. Грегори утверждает, что разговоры о «британском самодовольстве, вызванном отсутствием послевоенного менталитета фрайкора, следует сопровождать серьезной оговоркой “за исключением Ирландии”» и что ирландское насилие даже «вызвало яростную контрреакцию против политического насилия в Великобритании»{802}. Такое выталкивание проблемы на «другой остров» не вполне согласуется с намного более сложным личным отношением к Ирландии во многих умах того времени{803}. Сэр Генри Уилсон перемещал батальоны из Ирландии в Ливерпуль и Лондон, всегда помня о том, что рабочие волнения в метрополии не менее важны, чем ирландские проблемы, и что противник знает о бремени, возложенном на силы Его Величества, и умело пользуется этим.
Те ирландцы, что достаточно умны, постепенно впутывают в свое дело английских лейбористов <…> в самом ближайшем будущем ирландский вопрос будет настолько сплетен с рабочим вопросом в Англии, что они станут неразделимы, и это будет означать сперва потерю Ирландии, затем потерю империи и наконец гибель самой Англии{804}.
Уилсон полагал, что в войне за Ирландию «сражается с Нью-Йорком, Каиром, Калькуттой и Москвой, которые используют Ирландию лишь как инструмент и орудие против Англии»{805}. В Ирландии Уилсон воевал с большевизмом и анархией точно так же, как воевал с ними в ливерпульских доках и ланкаширских шахтах, так же, как воевали с ними
Ирландия была не просто одной из частей империи. Она входила в Союз Великобритании и Ирландии; депутаты от Ирландии заседали в самом имперском парламенте. Тем не менее вне зависимости от конституционных тонкостей и различий практическая сторона войны с ИРА означала, что отмежеваться или дистанцироваться от военизированного насилия было не так просто, как полагает Грегори. ИРА имела роты и батальоны в Англии, Шотландии и Уэльсе. Поджоги в Ливерпуле, стрельба, планы покушения на британских министров, убийство самого сэра Генри Уилсона в июне 1922 года — все это заставляло принимать происходящее несколько ближе к сердцу по сравнению с какой-нибудь далекой колониальной войной. Заграждения, возведенные вокруг Даунинг-стрит, и полисмены, неотлучно следовавшие за Ллойд Джорджем и его министрами еще и в 1922 году, служили признаком того, что на этот раз линия фронта проходила совсем рядом{807}. Лейтенант-коммандер Кенворти поднимал и неудобный вопрос о том, что случится с участниками британских военизированных формирований после возвращения домой:
…если им позволено расстреливать людей на месте по подозрению в их принадлежности к Шинн фейну или причастности к убийствам, то что они завтра будут делать в Англии? <…> Думая, что сумеем остановиться на другой стороне пролива Святого Георга, мы проявляем оптимизм, совершенно не оправданный с точки зрения истории{808}.
От Ирландии и военизированного насилия было не так-то просто отделаться. Более того, идея вооруженного подавления профсоюзных волнений в Великобритании являлась прямым следствием перенапряжения сил в Ирландии и других местах{809}. Собственно, планы по обороне столицы во время ирландской войны были вновь извлечены из-под спуда с началом всеобщей забастовки{810}. Британцы, в отличие от французов, в 1926 году были готовы наделить отечественные военизированные формирования — Специальную полицию и Гражданский полицейский резерв — полицейскими функциями{811}. Но и тогда генерал-майор лорд Рутвен, осуществлявший общее командование в Лондоне, улавливал отголоски ирландских событий 1920–1921 годов: к этим полицейским частям «несомненно, относились как к очередной разновидности штрейкбрехеров и “Черно-коричневых”…»{812}.
Наследие
Наследие британского военизированного насилия в Ирландии имеет долгую историю. «Черно-коричневые» с легкостью вошли в пантеон ирландских бедствий наряду с Кромвелем, голодом и разорительной арендной платой. В 1972 году британский министр по делам Северной Ирландии лорд Уиндлшэм затребовал доклад о «Черно-коричневых», задаваясь вопросом о том, «дают ли они нам уроки, которые могут пригодиться в текущий момент». Согласно выводу, сделанному автором доклада, «любая британская структура, вынужденная вмешиваться в ирландские дела, наверняка будет обвинена в том, что ведет себя подобно “Черно-коричневым”»{813}. Число ссылок на этот термин и его упоминаний в одном лишь парламенте после 1972 года свидетельствует о том, что предсказания чиновника, к сожалению, оказались верными. Наследием «Черно-коричневых» в более непосредственном смысле являлись события в Палестине и служба многих бывших «Черно-коричневых» в рядах здешней жандармерии. Некоторые из них признавались, что Ирландия изменила их и что во время службы в Палестине они просто «закрывали на всё глаза», стреляли первыми, а затем не задавали никаких вопросов{814}. Воспоминания Дугласа Даффа о Палестине намного более брутальны, чем всё, что он испытал или ожидал увидеть в Ирландии{815}. В 1931 году он был фактически отправлен в отставку. Однако во многих отношениях Палестина представляла собой новую проблему, совершенно иную и намного более далекую по сравнению с Ирландией. Выражение «Черно-коричневые» оставались бранным и оскорбительным много времени спустя после палестинских событий. Его можно было услышать во время парламентских дебатов по Кипру, Кении, Малайе и во всех тех частях света, где британская политика и британские действия производили впечатление неуклюжих, неэффективных или в чем-то неверных. Оно оставалось символом беспорядка и неповиновения, состояния ума, военизированного насилия как такового, не связанного конкретно с той или иной организацией.
«Черно-коричневые» в самом широком смысле не обязательно являлись британским фрайкором, хотя Харви готов допустить, что в них шли люди точно такого же типа{816}. За ними не стояла какая-либо последовательная идеология, связанная с вопросами веры, этнической принадлежности или расы. Они были такими же экстремистами, как и те, кто видел «шиннеров» за каждым углом, и столь же безразлично относились к своему делу, как и те, кто признавал, что служит исключительно ради жалованья. К их появлению на свет привело перенапряжение полицейских и армейских сил, они не являлись союзом убежденных и разочарованных людей, которых государству приходилось как-то контролировать и обуздывать. На «отсутствие послевоенного менталитета фрайкора», о котором говорит Грегори, имеет смысл ссылаться лишь в том случае, если придерживаться слишком узких определений{817}. Но если военизированные формирования переходят к военизированному насилию, если им дозволяется означать нечто большее, чем конкретные части вспомогательных военных или полицейских сил, если под ними начинают понимать нечто более расплывчатое, более близкое к состоянию умов во всех королевских силах в Ирландии — как в армии, так и в старой и новой RIC, — более близкое к беспорядку и неповиновению, воюющее без особого внимания к обычаям, правилам и должным процедурам, то британское военизированное насилие становится намного более сложным, широким и тревожным явлением. Не зря майор Проктер протестовал, когда его назвали «Черно-коричневым». Это словечко служило слишком явным напоминанием о «грязных орудиях», применявшихся Великобританией на ирландской войне.
XIII.
Джон Хорн
ЗАЩИТИТЬ ПОБЕДУ: ВОЕНИЗИРОВАННАЯ ПОЛИТИКА ВО ФРАНЦИИ, 1918–1926 ГОДЫ. КОНТРПРИМЕР
Стабильные демократии Западной Европы представляют собой контрпример по отношению к основному тезису настоящей книги, выделяясь практически полным отсутствием военизированного насилия во внутренней политике в послевоенный период. Великобритания и Франция в ноябре 1918 года стали «победителями». Их политическая система успешно справилась с тяготами военного времени, и даже достаточно серьезный послевоенный социальный конфликт не стал принципиальной угрозой для существующего порядка. За таким важным исключением, как война за независимость в Ирландии, их географическая целостность не подвергалась опасности.
Однако смысл контрпримера состоит в задании концептуальной точки отсчета, позволяющей оценить основной феномен — в данном случае военизированное насилие в других регионах Европы. Вероятно, в этом отношении полезнее рассматривать не Великобританию, а Францию, поскольку в этой стране все же создавались отечественные военизированные формирования, и военизированная политика выдвигалась здесь и в качестве опоры парламентской республики, и в качестве ее альтернативы. Понимание того, почему дело обстояло таким образом и какие факторы ограничивали распространение военизированного насилия во Франции, может пролить свет на его более обширные и кровавые проявления в других странах. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, изучение французских военизированных формирований требует использования временных рамок, выходящих за пределы 1923 года.
Поделиться книгой: