Помоги проекту - поделись книгой:
Вследствие своих радикальных призывов к популистской национальной революции «шаулисы», «айзсарги» (и в меньшей степени «Кайтселийт») становились источником серьезных трений между нацией и государством{460}. В условиях, когда государство было едва способно к решению задачи национального строительства и выживания в условиях войны, в игру вступали военизированные организации, призывая к политическому «пробуждению» и милитаризации всех граждан. Однако при этом они требовали для себя автономного статуса в рамках государства. В 1919 году Путвис называл «шаулисов» «маленькой разновидностью государства»{461}. Разумеется, подобные претензии порождали подозрения у государственных чиновников (особенно в рядах армии), нередко относившихся к военизированным организациям как к своим конкурентам. В Латвии армия пыталась контролировать «айзсаргов» после того, как президент Карлис Ульманис начал приближать их к себе в качестве своей личной вооруженной политической силы{462}.
Связь между гражданами и их готовностью сражаться, разумеется, укреплялась благодаря динамичному течению военных действий. Ни одно из новых Прибалтийских национальных государств (возникших в 1918 году) не было в 1918–1919 годах уверено в своих шансах на выживание. В течение короткого промежутка времени между декабрем 1918 и декабрем 1919 года Литве, Латвии и Эстонии пришлось отражать наступление Красной армии, занявшей более половины их территории. Особенно серьезным было положение в Латвии, где латышам в июне 1919 года противостояли не только красные, но и прибалтийские немцы (ландсвер) и германский фрайкор. Благодаря эстонской помощи немецкая угроза была устранена в сражении под Венденом 23 июля 1919 года. В этом бою объединенные силы латышей и эстонцев разбили немцев, тем самым покончив с их господством в Латвии. Ситуацию еще более запутывало то, что в июле — декабре 1919 года в Латвию и Литву также вторглись германские и белые русские войска под командованием генерала Павла Бермондта-Авалова. Наконец, в августе 1920 года поляки, преследуя отступавшую Красную армию, напали на Литву и 8 октября захватили Вильнюс. Передышка для эстонцев настала только в декабре 1919 года, для литовцев — в июле 1920 и для латышей — в августе 1920 года, когда были подписаны сепаратные мирные договоры с Советской Россией{463}.
Неудивительно, что такие масштабные боевые действия требовали мобилизации всех имевшихся экономических и людских ресурсов. Однако милитаризация граждан была также теснейшим образом связана с тем, что прибалтийские народы пережили за годы Первой мировой войны. Прибалтийские общества с 1914 года сталкивались с военными мобилизациями, присутствием воюющих армий, массовыми эвакуациями и военным насилием[38]. Всего в армию Российской империи было призвано более 64 тысяч литовцев и 100 тысяч эстонцев (из них погибло // и 10 тысяч соответственно){464}. Латышей было призвано еще больше — 130 тысяч, так как Россия мобилизовала латышских стрелков на отражение германского наступления в 1915–1917 годах{465}. Более того, Литва и почти половина Латвии большую часть войны пробыли под германской военной оккупацией с ее жесткой политикой реквизиций и экономической эксплуатации. Эстонию немцы заняли целиком лишь в феврале 1918 года.
Большевистская революция с ее воинственными лозунгами «классовой борьбы» стала еще одним мощным источником военного радикализма, нашедшего особенно сильный отклик в Латвии и отразившегося в попытках Советской России насадить в 1918–1919 годах в Прибалтийских государствах недолговечные большевистские правительства[39]. Вместе с тем массовое возвращение в 1918–1921 годах более 200 тысяч беженцев Первой мировой войны из России в Литву и почти 400 тысяч из России в Латвию дало этим национальным государствам возможность найти выход своему чувству тревоги и политическому радикализму{466}.
Истоки прибалтийского военизированного насилия
Корни эстонского «Кайтселийта», латвийских «айзсаргов» и литовских «шаулисов» восходят к культуре Первой мировой войны. Все эти организации стали порождением национального милитаризма, поощрявшегося молодыми национальными государствами, боровшимися за выживание в хаосе послевоенного периода. Соответственно, в противоположность таким предвоенным движениям, как чешские (и польские) «соколы», которые являлись их идеологическими предтечами (хотя сильное влияние на «Кайтселийт» оказало также финское движение
«Шаулисы» были созданы в июне 1919 года в качестве гражданских сил самообороны при вторжении большевиков. Однако их идеологические корни сформировались во время Первой мировой войны. Их можно проследить, изучая биографию одного из основателей и идеологических вождей этого движения — Путвиса{467}. Он родился в 1873 году в старинной, но обедневшей польскоязычной дворянской семье. Путвис был одним из немногих литовских помещиков, полностью порвавших свои социальные и культурные связи с Польшей. В 1896 году вместе с женой-дворянкой он перешел в стан литовских патриотов{468}. На третьем десятке жизни Путвис стал новым человеком, выучив литовский язык и заведя себе новых друзей среди литовской интеллигенции крестьянского происхождения. Большую часть молодости он провел в отцовском поместье, отдавая все силы сельскому хозяйству и пытаясь улучшить социальные условия для крестьян-арендаторов. Дважды подвергавшийся аресту (в 1906 и 1914 годах) за свою пролитовскую деятельность, во время Первой мировой войны Путвис был сослан в Центральную Россию. Там он пережил неприятный инцидент, когда разъяренная русская толпа пыталась убить его, приняв за «германца».
Получив после революции свободу, в Новочеркасске (на Украине) в 1917 году он некоторое время был членом украинского отряда самообороны. Согласно мемуарам Путвиса, именно этот опыт, а также довоенное изучение чешских «соколов» и швейцарских военизированных организаций вдохновили его на создание военизированных сил самообороны в Литве{469}. Кроме того, Путвис искренне восхищался белофинской милицией (
В своих работах Путвис открыто признавал транснациональный характер того, что он называл «движением стрелков». Отслеживая его предмодерные корни, Путвис утверждал, что «оно будет жить до тех пор, пока жива нация; ему навеки суждено стать источником государственности и ее защитником»{471}. Он был убежден в том, что лишь те нации, которые способны осуществить военную мобилизацию своего гражданского населения на защиту своих национальных земель, имеют шанс на выживание и процветание. В отношении Литвы он говорил, что «идеи стрелков в нашей стране до сих пор слабы вследствие недоразвитости национального самосознания, несмотря на существование государства»{472}.
Вернувшись в Литву в 1918 году, Путвис начал собирать личный стрелковый арсенал. Современники вспоминали, что он всегда ходил с пистолетом, засунутым за ремень. Его одержимость оружием ярко описала его дочь София, вспоминавшая, что в их поместье всегда было полно всевозможного оружия, принадлежавшего отцу. Одна из его любимых забав заключалась в том, чтобы одним движением выхватить револьвер и выстрелить. Путвис в шутку называл это упражнение «стрельбой в губернатора»{473}.
Совместно с кучкой единомышленников из числа интеллигенции он основал ССЛ как «внепартийную добровольческую организацию» под эгидой Литовского спортивного союза, в первую очередь имея в виду цель «защиты литовской независимости»{474}. Помимо строевых упражнений, накопления оружия и выполнения функций гражданской милиции, ССЛ также занимался спортивной подготовкой, патриотическим воспитанием и агитацией. Первоначально, подобно чешским «соколам», зарегистрированным как спортивное общество, ССЛ состоял из небольшого числа интеллектуалов и государственных служащих (всего около 30 человек) — главным образом родственников и знакомых Путвиса. Идея вооружения государственных служащих была одобрена в правительственных кругах, поскольку в мае 1919 года большевики все еще угрожали Литве. «Батальон интеллектуалов» еженедельно собирался в местном парке ради упражнений и строевой подготовки[40]. Путвис так описывал воодушевление этих первых собраний: «Мы действовали по-любительски, но стремились не к деньгам или карьере, а к тому, чтобы помочь своей стране. Это была психология солдат-добровольцев, а не государственных чиновников»{475}.
Идеология «шаулисов» основывалась на представлениях Путвиса о несоответствии в отношениях между нацией и государством. Он утверждал, что «главная проблема национальной идеи — это государство; и самая большая ошибка заключается в том, что эта идея выражается во всех своих формах лишь через государство»{476}. Хотя Путвис считал, что «хорошее государство необходимо для нации», он видел в государстве лишь заменимую структуру, которая может быть разрушена и создана заново. Чего нельзя заменить, так это национального духа, национальной воли. Согласно его взглядам, цель «шаулисов» заключалась в защите и выработке этого национального духа. Гердерианские представления Путвиса о государстве подкреплялись также верой в то, что «шаулисы» должны стать духовной элитой литовской нации. Путвис обосновывал это тем, что в ходе истории литовцы лишились своей аристократии, превратившейся в польскую. В целом элитистские настроения этого кружка отражали ситуацию в деревне, где государственные структуры оставались достаточно слабыми и местное население еще надо было убеждать в необходимости поддержки каунасского правительства[41].
В отличие от «шаулисов», появившихся на свет в результате частных усилий небольшой группы государственных служащих и интеллектуалов, «айзсарги» и «Кайтселийт» были созданы в порядке государственной инициативы. История «айзсаргов» началась 30 марта 1919 года с указа главы латвийского временного правительства Карлиса Ульманиса. Движение «Кайтселийт» было основано эстонским правительством 11 ноября 1918 года и сразу же подчинено непосредственно министру обороны. «Кайтселийт» был сформирован на основе
Война как источник развития
Казалось, что после устранения непосредственной большевистской угрозы Каунасу в конце лета 1919 года «шаулисы» утратили ту цель, с которой были созданы. В какой-то момент на традиционный сбор в парке пришли лишь Путвис и трое его самых верных сторонников{477}. Однако в августе Путвис сумел возродить «шаулисов», переписав их устав и решив преобразовать движение в независимую военизированную организацию с центральным аппаратом, постоянным членством и региональными отделениями. В октябре 1919 года министр обороны Повилас Жадейкис подтвердил независимый статус «шаулисов» и пообещал им поддержку армии. Вскоре «шаулисы» сменили гражданскую одежду на военную форму. Оружие они либо приобретали на личные сбережения, либо получали из армии. Для сплочения своих сторонников Путвис использовал призыв к духовному возрождению, а также к созданию «нового защитника Литвы — гражданина-солдата»{478}.
Другим мощным стимулом к обновлению «шаулисов» стала попытка Польской военной организации (POW) низложить каунасское правительство 28–29 августа 1919 года. В эти дни вооруженные «шаулисы» вышли на улицу, встав на охрану правительственных зданий и производя розыск членов POW. С этого момента яркой чертой программы «шаулисов» стала их антипольская позиция. После того как Литва успешно отразила вторжение красных отрядов и оказалась втянута в военный конфликт с Польшей, антибольшевизм «шаулисов» постепенно сменился антипольской пропагандой. Так, в 1923 году главная газета ССЛ
Вторжение Бермондта-Авалова в Северную Литву в июле 1919 года и продолжавшееся присутствие большевиков (они все еще удерживали Восточную Литву) породили вооруженное сопротивление со стороны местного литовского крестьянства. Начиная с конца лета 1919 года различные партизанские отряды и части самообороны возникали в Шяуляе, Паневежисе, Седе, Пасвалисе, Ионишкелисе и других местах. К осени в одной только Северной Литве насчитывалось около 30 партизанских отрядов{480}. Первоначально их связи с Каунасом были ничтожными: большинство из них действовало как независимые группы, пытавшиеся нарушить большевистские и германские коммуникации и защитить местное население от реквизиций и бандитизма{481}.
«Шаулисы» взяли на себя роль зонтичной организации для этих отрядов, самочинно выступая в качестве связующего звена между ними и армией с правительством. Отдельные члены ССЛ отправлялись в различные города для организации партизанской деятельности, сбора разведывательных данных и ведения политической пропаганды среди населения. При органах местной администрации создавались ячейки, исполнявшие функции гражданской милиции. К декабрю 1919 года ССЛ, по его заявлениям, насчитывал уже 16 региональных отделений и 39 отрядов{482}. Организационная структура этой сети сопротивления оставалась гибкой и рыхлой: многие партизанские ячейки по-прежнему действовали как независимые силы в тылу у врага и поддерживали лишь неформальные связи с руководством ССЛ в Каунасе.
Однако не следует недооценивать военного значения этих партизанских отрядов ССЛ. Рука об руку с национальной армией они активно сражались с врагом в таких операциях, как сражение за город Шяуляй в ноябре 1919 года{483}. В одном лишь районе Расеняя войска Бермондта в результате деятельности партизанских отрядов потеряли 10 офицеров, 137 солдат и 35 лошадей{484}. Большинство местного населения поддерживало эти отряды, поскольку многие из них носили местный характер и рассматривались как силы самообороны от мародерствовавших германских и русских солдат. Также партизанские отряды «шаулисов» активно действовали на польско-литовском фронте. Начиная с лета 1919 года они принимали участие в акциях саботажа и военной разведке в Юго-Восточной Литве. С осени 1920 года Центральный штаб ССЛ руководил их военизированной деятельностью на всем польско-литовском фронте{485}.
Литовская армия имела возможность использовать ширившуюся сеть этих военизированных группировок в своих интересах. В ноябре 1920 года ССЛ создал специальное Информационное бюро
Если «шаулисы» являлись добровольческой организацией, то «айзсарги» и «Кайтселийт», по крайней мере первоначально, играли роль милиции самообороны, в которую принудительно записывали всех мужчин, непригодных к службе в национальной армии. Эта стратегия отражала крайнюю нехватку военных кадров, с которой столкнулись все Прибалтийские государства на первых этапах своего существования. Кроме того, этой стратегией был обусловлен иной темп роста численности военизированных организаций в Латвии и Эстонии: если в рядах «шаулисов» в январе 1919 года насчитывалось только 800 человек, то в «Кайтселийт» в ноябре 1919 года состояло более 100 тысяч человек (в том числе 32 тысячи имевших военную подготовку){487}.[42] На последних этапах балтийских войн за независимость численность латвийских и эстонских военизированных организаций сравнялась с численностью соответствующих национальных армий и даже превышала ее[43]. Этот поразительный рост прекратился в 1922 году в Латвии и в 1920 году в Эстонии, когда большинство принудительно призванных мужчин было отчислено после завершения военных действий. После этого «айзеарги» и «Кайтселийт», как и «шаулисы», превратились в добровольческие ассоциации.
У нас нет четких данных о том, сколько ветеранов войны и солдат было участниками прибалтийских военизированных формирований. Однако нет особых сомнений в том, что такие лица играли важную роль в их истории (особенно на первом ее этапе, в 1919–1920 годах). Поскольку «Кайтселийт» функционировал как военный резерв для армии, в рядах этой организации оказалось большинство ветеранов Войны за независимость{488}. В Литве во многих местных частях «шаулисов» состояли бывшие солдаты царской армии, руководившие их работой и делившиеся своим военным опытом{489}. После военной реформы 1935 года сотни офицеров запаса литовской армии вступили в ССЛ{490}. В Латвии в 1929 году «айзсарги» более чем на 60 процентов состояли из бывших солдат{491}. Благодаря присутствию этих закаленных войной ветеранов военизированные части становились серьезной угрозой для регулярных армий, с которыми они сражались. Майор польской армии С. Александрович писал в своих мемуарах: «Мы несли потери от их партизан-“шаулисов” <…> Взятые в плен и приговоренные к расстрелу, они не позволяли завязывать им глаза»{492}.
Внутренний фронт: пропаганда и культурная работа
Все три прибалтийских движения, о которых идет речь, были созданы как гражданское ополчение, имея задачей предотвратить непосредственную внешнюю угрозу, а также обеспечить внутреннюю безопасность и оказать военную поддержку регулярным армиям. При этом все три движения заявляли о своей внепартийности. Однако все они явно играли политическую роль, поддерживая власти своих стран, ведя националистическую пропаганду и занимаясь культурной агитацией. Их численность вновь начала возрастать с середины 1920-х годов после их переоформления в культурно-патриотические движения. Ни одно из них не утратило своей военной окраски (строевые упражнения, парады, оружие и форменная одежда оставались составной частью их идентичности), но их социальная и культурная активность быстро набирала размах и амбициозность. В результате развития этих движений в конце 1920-х годов во всех трех появились крупные женские и молодежные отделения. В Литве и Эстонии в 1939–1940 годах в составе «шаулисов» и «Кайтселийта» насчитывалось около 15–16 тысяч женщин и столько же молодежи{493}.
Способность трех этих движений к социальной трансформации ярко проявилась в создании ими массовых социальных и культурных сетей и, в частности, в их усилиях по проникновению в молодежную среду. После 1926 года при «шаулисах» была основана молодежная ассоциация
К 1940 году в рядах «Кайтселийта» состояло более 100 тысяч человек (включая женщин и молодежь), в то время как в «айзсаргах» насчитывалось 68 тысяч, а в «шаулисах» — 62 тысячи членов. По отношению к численности населения это составляло почти 9 процентов всех жителей Эстонии и приблизительно по 3 процента населения Латвии и Литвы. По-видимому, тем самым подтверждается мнение Руутсоо о том, что «Кайтселийт» по сравнению с двумя другими движениями имел наиболее ярко выраженный «народный характер» и отличался наиболее высокой социальной репрезентативностью{497}.
Социальный состав этих движений при всех различиях весьма точно отражал аграрный характер межвоенных прибалтийских обществ. В первую очередь эти движения поддерживались фермерами: их доля в «шаулисах» составляла в 1940 году не менее 80 процентов{498}. В 1928 году 95 процентов участников «айзсаргов» являлись крестьянами, 25 процентов из которых были безземельными{499}. Лишь в «Кайтселийте» доля хозяев ферм была менее значительной — всего 34 процента, при том что на долю рабочих приходилось 12 процентов, а на долю государственных служащих — 9 процентов. Доля интеллигенции среди «шаулисов» достигала в 1940 году лишь скромных 6 процентов[44]. Если «Кайтселийт» был весьма популярен среди всех основных социальных слоев эстонского населения, то «айзсарги» из всех этих движений имели наименьшую поддержку со стороны рабочего класса. Главным образом это объяснялось тем фактом, что из всех Прибалтийских государств в Латвии было наиболее заметно противостояние между левыми и правыми силами{500}.[45]
Все три движения лишь частично зависели от финансовой поддержки со стороны государства, хотя степень этой зависимости была разной. Все три жили за счет членских взносов и поступлений из таких источников, как лотереи, благотворительные вечера, клубы, концерты и спонсорская помощь. Кроме того, им принадлежала сеть «народных домов», библиотек и благотворительных заведений. Так, в 1939 году у «айзсаргов» имелось 89 «народных домов» в деревне, а у «шаулисов» — 72{501}. Наибольшей финансовой независимостью, по-видимому, отличался «Кайтселийт», обеспечивавший более половины своего бюджета благодаря членским взносам, лотереям и благотворительным сборам{502}. В 1927 году на долю негосударственных источников приходилась треть бюджета «айзсаргов» — и, вероятно, примерно так же обстояло дело на протяжении всего межвоенного периода{503}. Положение «шаулисов» было менее стабильным: в 1930 году они получили от государства огромную сумму в 650 тысяч литов, но в 1935 году помощь сократилась всего до 350 тысяч литов. Тем не менее в 1940 году более двух третей бюджета «шаулисов» составляли членские взносы, доходы от публичных мероприятий и поступления от эмигрантов{504}.
Преобразующее воздействие военизированных движений на общество можно наиболее подробно проследить на примере Литвы. Несмотря на заявленный внепартийный характер ССЛ, он открыто занимался политической пропагандой и патриотической агитацией среди различных групп населения. По сути, вся его идеология основывалась на понятии национальной мобилизации, которая должна была заново сформировать местную идентичность и превратить граждан из пассивных наблюдателей в активных участников государственной и национальной жизни. Мобилизация на внутреннем фронте рассматривалась как одна из ключевых задач движения, ради которой не следовало жалеть ни сил, ни средств. Путвис требовал: «В военное время мы должны защищать тылы армии <…> мы должны работать вместе. Все институты, все граждане — женщины, старики и дети, — все они должны работать, все должны находиться на своем месте…»{505}. Это был открытый призыв к национализации всего общества — к задаче, которую стремилась выполнить литовская интеллигенция до Первой мировой войны{506}.
Ради достижения этой цели «шаулисы» вели крупномасштабную пропагандистскую кампанию в периодической печати и иных изданиях. За расширение агитации в массах отвечала только что созданная Секция пропаганды и культуры. С мая 1920 года ССЛ издавал свою газету
Эту пропагандистскую кампанию можно с полным правом назвать культурным поворотом, призванным преобразовать жизнь простых граждан путем пробуждения их национального сознания и чувства гражданства. На собраниях «шаулисов» особое внимание уделялось сохранению и передаче национальных традиций, семейных ценностей, чувства долга, дисциплины и трудовой этики. В их клубах, распространившихся по всей Литве, обычным делом стали патриотические лекции и дискуссии, военные парады и коллективное проведение таких традиционных праздников, как Иванов день{508}.
Устав «шаулисов» позволял принимать в их ряды женщин и несовершеннолетних. С 1921 года при некоторых местных отрядах начали создаваться специальные группы
Обширная пропагандистская кампания затрагивала даже такие малочисленные группы населения, как алкоголики. Руководство ССЛ публично осуждало традиции пьянства, распространенные и среди членов Союза. Путвис призывал алкоголиков вступать в ряды «шаулисов» с тем, чтобы помочь им в их «национальной работе». Интересно, что Путвис выражал алкоголикам сочувствие в их «тяжелой, но героической борьбе со своим недугом» и выказывал презрение в адрес «тех, кто пьет умеренно <…> и оправдывает употребление алкоголя с этической точки зрения»{511}. Также «шаулисы» активно участвовали в борьбе с нелегальным изготовлением самогона и его продажей по всей стране, фактически взяв на себя роль «полиции нравов».
Хотя эта кампания в первую очередь была направлена на этнических литовцев, ССЛ также потратил много усилий на то, чтобы заручиться поддержкой со стороны евреев. В 1919 году он издал обращение к литовским евреям, призывая их к активному участию в обороне государства{512}. При этом Путвис ссылался на демократические права, полученные евреями, и взывал к их гражданским чувствам{513}. Тем не менее нет свидетельств того, что евреи вступали в ССЯ в сколько-нибудь значительном числе. В противоположность руководству ССЛ, многие его рядовые члены были настроены откровенно антисемитски. В 1923 году в Каунасе, Шяуляе и других городах радикальные члены ССЛ и студенты били витрины в еврейских магазинах и замазывали еврейские и русские надписи{514}.
Резкий рост численности ССЛ (к апрелю 1922 года превысившей 9 тысяч человек) повлек за собой необходимость ужесточить политический и моральный контроль в его рядах{516}. В 1922 году Путвис приступил к амбициозной внутренней реформе «шаулисов». Следовало сократить число неуправляемых элементов, вступивших в ряды «шаулисов» в течение войны, и повысить нравственный уровень их руководства{517}. С этой целью Путвис начал создавать «элитные ячейки», призванные подавать пример дисциплины и преданности. Итогом должно было стать нравственное обновление «шаулисов». Путвис писал: «Наша стратегия — подлинно революционная, но не бунтовщическая <…> Мы стремимся к нравственному изменению самой нашей жизни…»{518}.
Отношения с армией
«Шаулисы», «айзсарги» и «Кайтселийт» ни в коем случае не были единственными организациями, представлявшими национальный милитаризм в странах Прибалтики. Главными столпами этой идеологии служили национальные армии. Они не только обеспечивали военную защиту национальных государств, но и являлись политическими, социальными и культурными институтами, активно участвовавшими в национальном строительстве{519}. В крестьянах-призывниках, оказавшихся в рядах армии, воспитывали национальное и гражданское сознание, попутно обучая их различным навыкам и ремеслам{520}.
Однако на ранних этапах эти армии также прошли через военизированную фазу. В начале 1919 года их командные структуры оставались подвижными и неразработанными, офицеры превышали своим числом рядовых, отсутствовало деление на рода войск, подготовка бойцов была слабой, а их оснащение — достойным жалости. Неудивительно, что в начальный период «войн за независимость» новым прибалтийским армиям приходилось полагаться на помощь иностранных войск и военных специалистов{521}.
Литовская добровольческая армия, созданная 23 ноября 1918 года, первоначально набиралась по добровольному принципу. Однако вследствие нехватки людей она быстро превратилась в призывную армию. Ее костяк составляли младшие офицеры бывшей царской армии, ветераны Первой мировой войны, вернувшиеся в Литву из России в 1918–1920 годах. В июле 1920 года литовскую армию возглавил бывший капитан царской армии Константинас Жукас{522}. Тем не менее к маю 1919 года она превратилась в боеспособное войско, насчитывавшее около // тысяч солдат{523}. В Эстонии лишь трое из 90 офицеров (главным образом обучавшихся в России), организовавших эстонские вооруженные силы, имели опыт командования дивизией, и еще 70 — опыт командования батальоном{524}.
Возраставшая популярность «шаулисов» не уберегла их от подозрений со стороны армейских чиновников, относившихся к ним как к сборищу неуправляемых элементов. Некоторые офицеры официально жаловались на то, что «шаулисы» совершают акты личной мести в отношении гражданских лиц, что они полностью деморализованы и участвуют в незаконных арестах, реквизициях и грабежах{525}. Нередкая подмена «шаулисами» полицейских сил приводила к путанице и протестам со стороны местного населения. В результате этого нажима правительство в октябре 1920 года издало указ, запрещавший «шаулисам» проводить обыски, аресты и реквизиции без официального приказа командующего армией{526}.
Напряженные отношения между «шаулисами» и армией еще сильнее омрачились в результате инцидента, произошедшего во время собрания ССЛ под Каунасом в Иванов день 23 июня 1922 года. Празднование, в котором участвовало около 100 «шаулисов» и почти 3 тысячи зрителей, завершилось стычкой между толпой полупьяных солдат местного гарнизона и «шаулисами», открывшими огонь и ранившими пятерых солдат{527}. Этот инцидент получил негативное освещение в национальной печати и повредил репутации ССЛ{528}. Попытка Путвиса защитить «шаулисов» в печати была пресечена военной цензурой. Более того, итогом этого инцидента стал официальный парламентский запрос, когда заместитель министра обороны обвинил ССЛ в организации беспорядков. Вскоре последовали и другие публичные обвинения: на этот раз речь шла о преобладании родственников Путвиса в Центральном бюро ССЛ, отсутствии твердого руководства у движения и о подозрениях в финансовых махинациях. Путвис принял эти обвинения очень близко к сердцу и 24 июля 1922 года подал в отставку с поста главы ССЛ.
Руководство армии не желало делиться монополией на официально санкционированное насилие с военизированной организацией, претендовавшей на роль авангарда нации. На низовом уровне между ССЛ и армией происходили мелкие конфликты — обычно в тех случаях, когда «шаулисы» пытались претендовать на свою долю трофеев, захваченных в бою{529}. Также «шаулисы» были недовольны армейским приказом от 5 декабря 1919 года о регистрации всего огнестрельного оружия (но вынуждены были его исполнять). Однако более серьезные трения всплыли на поверхность тогда, когда высокопоставленные армейские чиновники попытались ограничить публичный характер ССЛ и его независимость. Явным отражением этих поползновений стали попытки подвергнуть цензуре газету ССЛ в середине 1922 года, а также переписать устав ССЛ и внедрить в него в качестве вице-шефа представителя армии в сентябре 1922 года{530}. С этого момента военная сторона деятельности ССЛ полностью оказалась под армейским контролем, так как движению было позволено сохранить независимость только в социальной и культурной сфере. Наконец, после проведенных в 1935 году реформ ССЛ оказался в непосредственном подчинении у командующего армией, фактически превратившись в ее военный резерв.
С середины 1920-х годов прибалтийские правительства (и в первую очередь армейское руководство) усилили свои попытки интегрировать все три военизированных движения в официальные армейские структуры. Обычно это достигалось путем непосредственного подчинения лидеров этих движений командующим армиями, назначения армейских офицеров в руководящие органы движений, введения более строгого контроля за применением оружия и прикрепления военизированных частей к местным административным структурам. К концу 1920-х годов все три организации были территориально разделены и привязаны к местным администрациям. Например, территориальная организация «айзсаргов» предусматривала наличие отделений при всех муниципалитетах (
По-видимому, из всех трех прибалтийских движений «шаулисы» дольше всех сохраняли свою полунезависимость. В 1919–1921 годах они функционировали главным образом как независимый орган. С 1921 года в военных делах они подчинялись армии, но лишь в 1935 году вся их деятельность (включая социальную и культурную) оказалась под полным контролем командующего армией. В Латвии за контроль над «айзеаргами» боролись армия и Ульманис: после переворота 1934 года «айзеарги» были выведены из подчинения Министерству внутренних дел и переданы в ведение нового Министерства общественных работ, которое возглавлял вождь «айзсаргов» Альфреде Берзиньш, бывший доверенным лицом Ульманиса{532}. Латвийский диктатор покровительствовал «айзеаргам» за счет армии, что лишь усилило трения в отношениях между ними. К концу 1930-х годов литовское и латвийское военизированные движения были превращены в военный резерв регулярной армии. Между тем «Кайтселийт» играл роль армейского резерва с самых первых дней своего существования: с декабря 1918 года он подчинялся непосредственно главнокомандующему эстонской армией.
Кроме того, все три движения поддерживали определенные связи друг с другом, но в первую очередь с аналогичным финским движением. «Шаулисы» и «айзсарги» сохраняли дружеские организационные связи с
Наследие
Мобилизующее воздействие балтийских военизированных движений являлось одним из ключевых факторов, обеспечивших выживание трех Прибалтийских национальных государств в бурях и испытаниях первых послевоенных лет. С другой стороны, существование крупных и хорошо развитых военизированных организаций, обладавших обширными социальными сетями, оказывало серьезное воздействие на межвоенную политическую ситуацию в Прибалтике и внесло свой вклад в скорое падение непрочных прибалтийских демократий. В этом отношении страны Прибалтики следовали военизированным тенденциям, наблюдавшимся после Первой мировой войны в Италии и в веймарской Германии.
Правые антиправительственные путчи, завершившиеся установлением авторитарных режимов Сметоны, Ульманиса и Пятса, были организованы военными кругами, имевшими тесные связи с армией и военизированными организациями. Однако из всех трех прибалтийских движений лишь «айзсарги» непосредственно участвовали в президентском перевороте 1934 года, после чего фактически превратились в личную гвардию диктатора Ульманиса. В Литве путч Сметоны 1926 года был подготовлен небольшой группой армейских офицеров. Однако после переворота «шаулисы» с энтузиазмом поддерживали новый режим, выполняя при нем роль политической полиции и являясь орудием внутренней безопасности. Лишь эстонский диктатор Пяте не мог полагаться на чрезвычайно популистский и неоднородный «Кайтселийт»: после путча 1934 года из его рядов пришлось изгонять тысячи социалистов и правых «Борцов за свободу»{534}.
Несмотря на то что все три прибалтийских военизированных движения заявляли о своей внепартийности, в реальности лишь «Кайтселийт» приблизился к такому состоянию. Все организаторы путчей повторяли, что от имени нации спасают свое государство либо от коммунистов, либо от правых радикалов. В реальности же угроза левой революции сильно преувеличивалась ими, так как все три прибалтийские коммунистические партии уже находились под запретом, а профсоюзы были здесь малочисленными и неэффективными. Тем не менее авторитарные режимы успешно использовали «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийт» для обуздания таких прибалтийских ультранационалистических группировок, как
Однако самой мрачной страницей в наследии прибалтийских военизированных организаций остается их участие в Холокосте. Хотя советские власти распустили «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийт» в 1940 году, а их руководство было ликвидировано, неформальные социальные сети этих движений уцелели. Экс-«шаулисы» оказались в числе самых активных сторонников Временного правительства Литвы, пытавшегося восстановить независимость страны перед ее захватом нацистами 23 июня 1941 года. Этот политический эксперимент продолжался недолго, так как был пресечен нацистами. И все же новое правительство успело дискредитировать себя, неофициально одобрив убийства евреев, совершавшиеся отрядами вооруженных «литовских партизан» и нацистами в первые месяцы германской оккупации. 24 июня 1941 года представитель Временного правительства издал приказ о мобилизации в районе Каунаса, обращенный ко всем экс-«шаулисам»{535}. Многие из бывших «шаулисов» являлись наиболее активными участниками этих «партизанских отрядов», совершавших массовые убийства, аресты и грабежи евреев по всей Литве[47]. Некоторые из экс-«шаулисов» даже служили в печально известном
Весьма похожим было и военное досье бывших «айзсаргов»: многие из них присоединились к различным местным «группам самообороны», которые совместно с нацистами или независимо от них участвовали в массовых убийствах, арестах и депортациях евреев в Риге, Лиепае, Даугавпилсе и многих других местах{537}. В число жестоких коммандос Арайса, состоявших в основном из латышских добровольцев, входили многие бывшие члены «айзсаргов» и «Громового креста»[49]. В июне 1943 года, делая уступку латвийскому самоуправлению, нацисты одобрили воссоздание «айзсаргов». Между тем эстонцы сумели возродить свою военизированную организацию под ее старым названием
В межвоенные годы патриотические деяния «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийта» быстро вошли в канон местной национальной мифологии наряду с героическими военными подвигами прибалтийских национальных армий. Наследие «освободительных войн» прославлялось и увековечивалось в многочисленных изданиях, официальных праздниках, учебниках истории, фольклоре, солдатских кладбищах, памятниках и государственных музеях. В наши дни в центре Каунаса — бывшей столицы межвоенной Литвы — существуют отдельные музеи истории литовской армии и «шаулисов». В Латвии символическими объектами национального значения остаются Братское кладбище и Монумент свободы, построенный в 1935 году и посвященный жертвам латвийской войны за независимость. «Кайтселийт» гордо вступил в новое тысячелетие в качестве патриотической гвардии, насчитывающей в своих рядах 15 тысяч мужчин, 4 тысячи женщин и 4600 детей{540}. Возрождение и дальнейшее существование прибалтийских военизированных движений после 1989–1990 годов свидетельствуют о долгосрочном наследии этих движений в истории национального строительства в Литве, Латвии и Эстонии. Несмотря на то что их наследие времен нацистской оккупации остается спорным, они сохраняют привилегированное положение в коллективной памяти прибалтийских обществ.
Заключение
Анализируя возникновение ранних структур гражданского общества в межвоенных Прибалтийских государствах, Рейн Руутсоо предположил существование значительного сходства между эстонским, латвийским и литовским военизированными движениями. Он утверждает, что «без подобных “организационных ресурсов” прибалтийские нации едва ли сумели бы спонтанно подняться против захватчиков»{541}. Являясь «связующими элементами», укреплявшими, по мнению Руутсоо, социальную ткань Прибалтийских государств, эти движения в то же время привели к созданию массовых военизированных организаций. Политическое и культурное влияние этих военизированных формирований на ситуацию в межвоенных Прибалтийских государствах до сих пор изучено слабо. Более того, их наследие времен Второй мировой войны остается, мягко говоря, противоречивым из-за их участия в Холокосте.
Все три балтийских военизированных движения были порождены идеологией национального милитаризма, возникшего в кипящем котле непрерывных войн. В Литву и Латвию война пришла в 1914–1915 годах, в Эстонию — в 1918 году. И она не закончилась в том же году, как на Западе, а продолжалась вплоть до начала 1920-х годов. Ключевая цель этой идеологии заключалась в превращении прибалтийского гражданского населения в потенциальных солдат-патриотов. Это предполагалось осуществить посредством тщательно организованных военных мобилизаций, пропагандистских кампаний и при помощи партизанских группировок, возникших во время «освободительных войн». Таким образом, слияние военизированных структур со спонтанными вооруженными движениями сопротивления являлось типичной, если не уникальной, чертой прибалтийских военизированных движений.
Несмотря на второстепенные различия, ранние этапы существования «шаулисов» и «айзсаргов» («Кайтселийт», по-видимому, был исключением) стали периодом напряженных отношений между нацией и государством, возникших в результате их неравномерного развития в послевоенные годы. Военизированные движения являлись и источником этого процесса, и реакцией на него. Государство могло делиться своей монополией на официальное насилие с военизированными структурами лишь до тех пор, пока его выживание требовало мобилизации всех экономических и людских ресурсов ради ведения войны. Однако возникновение массовых общественных движений, возглавлявшихся военизированными организациями, заявлявшими о своей преданности не государству, а нации или одному из ее вождей, порождало враждебность со стороны военного истеблишмента, требовавшего подчинения себе. К концу 1930-х годов литовское и латвийское движения в основном утратили свою независимость от государства.
Военизированные движения также рассматривались как эффективная стратегия национального строительства, укреплявшая политическую лояльность граждан, их чувство патриотизма и долга, а также готовность встать на защиту своей родины. К концу 1920-х годов политические лидеры всех трех Прибалтийских государств уже отлично осознавали преобразующий патриотический потенциал, скрывавшийся в этих военизированных организациях, и все они пытались использовать их как орудие национальной агитации и патриотического воспитания. Военизированные движения оправдывались как средство обороны национального государства и его территории: последняя понималась как символическая «родина», как спорное политическое пространство и как экономический ресурс. Кроме того, ее оборона воспринималась как защита духовно-культурной сущности нации от иностранных захватчиков. Соответственно, идеология прибалтийских военизированных движений была бы немыслима без стереотипных негативных образов «большевика», «немца» или «поляка». Первая советская оккупация (1940–1941 годов) стала ключевым фактором, радикализовавшим военизированные формирования и вновь пробудившим их к военной активности. Их социальные сети пережили формальный роспуск их организаций советской властью в 1940 году и внесли свой вклад в вооруженные прибалтийские движения сопротивления во время и особенно после Второй мировой войны.
Однако военизированный характер «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийта» в своих формах воспроизводил характерные черты мобилизаций эпохи революций и Первой мировой войны. Своим реформаторским пылом и организационными структурами они были обязаны чешским «соколам» — старейшему и мощнейшему военизированному движению Восточной Европы. Такие вожди прибалтийских военизированных движений, как, например, Путвис, неоднократно выражали свое восхищение «соколами» и признавали в них источник своего интеллектуального вдохновения. Тем не менее своим милитаризмом прибалтийские движения больше напоминали такие военизированные формирования, как белофинская милиция
IX.
Джон Пол Ньюмен
ИСТОКИ, АТРИБУТЫ И НАСЛЕДИЕ ВОЕНИЗИРОВАННОГО НАСИЛИЯ НА БАЛКАНАХ
Введение:
Военизированные движения на Балканах
В данной главе будут прослежены преемственность и разрывы в традиции военизированного насилия на Балканах начиная с первых лет XX века. Проникновение национализма в этот регион в XIX веке породило жестокое соперничество между различными проектами государственного и национального строительства. Как демонстрирует история Балканских войн, это яростное соперничество предвосхитило европейский конфликт 1914–1918 годов; военизированное насилие на Балканах не являлось побочным продуктом насилия Первой мировой войны. Тем не менее ключевым периодом для данного региона стали 1917–1923 годы, поскольку эта эпоха, открывшая регион для многочисленных внешних влияний, изменила контуры происходившей здесь борьбы. Сражения между довоенными военизированными группировками в эти годы вступили в новый этап, так как достижение этнонационалистических целей оказалось увязано с пересмотром или защитой послевоенных соглашений и тем самым попало в сферу действия более серьезных сил общеевропейского масштаба. На довоенные программы наложились вильсоновская и ленинская идеологии, которые также связывали местные военизированные движения с крупными транснациональными сетями, способствуя появлению новых альянсов, новых друзей и новых врагов. Немаловажно и то, что распад Австро-Венгрии и создание в 1918 году крупного южнославянского государства объединили прежде разрозненные регионы и игроков, приведя к возникновению новых и к расширению старых «зон насилия»[50]. Несмотря на то что первая волна послевоенного насилия к 1923 году в целом улеглась, транснациональные сети военизированного насилия сохранялись на протяжении всего межвоенного периода. Они имели важное значение для ревизионистских групп 1930-х годов и во время Второй мировой войны.
Предтечи:
Балканская революционная традиция
Для того чтобы понять контекст насилия в данном регионе в 1917–1923 годах, необходимо сперва изучить цикл национальных войн и революций, игравших важную роль в истории региона с начала XIX века и вплоть до кануна Первой мировой войны. Как отмечал Бела Кирали во введении к важному сборнику работ по истории двух Балканских войн, этот цикл начался с Первого сербского восстания 1804 года, его кульминацией стали война в Боснии в 1876–1878 годах и подписание Берлинского договора (1878 год), а завершился он вместе с Балканскими войнами (1912–1913 годы){542}.
В этом отношении различные нации Балканского региона участвовали в одном и том же историческом процессе: продолжительном и нередко кровавом выходе из состава Османской империи и обретении государственности. Хронология является полезным эвристическим инструментом, однако следует помнить, что каждая балканская нация пробуждалась и развивалась по-своему и эти процессы в значительной степени накладывались друг на друга и вступали между собой в конфликты. В «максималистском» смысле каждая отдельная программа национальной интеграции в тот или иной момент времени вступала в противоречие как минимум с одной из остальных программ, создавая по всему региону горячие точки или «зоны конфликта». Нигде эти трения не проявились более очевидно, чем в Македонии[51] — последнем регионе, подлежавшем «освобождению» от турецкой власти. Здесь сталкивались взаимно конфликтующие территориальные притязания сербских, болгарских, греческих и македонских националистов.
С ослаблением османской власти на Балканах каждое из этих государств предпринимало меры для «национализации» этого региона по своему подобию, используя пропаганду, массовую агитацию и насилие. Интересы болгар и македонских автономистов, порой (хотя и не всегда) достигавшие равного размаха, представляла основанная в 1893 году в Салониках группа, впоследствии получившая известность как Внутренняя македонская революционная организация (ВМРО){543}.[52] Начиная с 1895 года ВМРО при помощи мелких групп вооруженных людей, известных как «четники» (или «комитаджи», как называли их турки), вела агитацию среди населения и совершала нападения на представителей османских властей. Такие же задачи ставили перед собой некоторые фракции в Сербском королевстве, создавшие в 1902 году в Белграде комитет, который посылал сербских четников на османские Балканы с целью усиления (или насаждения) сербских националистических настроений. Подобно ВМРО, миссия сербских четников заключалась в «национализации» османских земель и их славянского населения, в пробуждении у населения еще не вполне сформировавшегося национального самосознания. Сербских четников, действовавших в Македонии до и после 1918 года, нередко называли «национальными работниками»
В отличие от других европейских военизированных отрядов — таких как хеймверы или фрайкоры, — балканские четники не были порождением ни Первой мировой войны, ни даже Балканских войн.
Традиция крупных, организованных военизированных отрядов, имевших внятные политические цели и официальную поддержку, была заложена еще в начале XX века. Такие отряды занимались насаждением собственной национальной программы в регионах, еще находившихся под властью турок, и встречали противодействие со стороны как властей Османской империи, так и иных националистически настроенных четников. Последний конфликт продолжался и после изгнания турок из этого региона.
Балканские войны (1912–1913 годы)
И Сербия, и Болгария во время Балканских войн в дополнение к регулярным армиям использовали военизированные формирования — в отличие от крупных национальных армий, знакомые с местными условиями и обстановкой{545}.[53] Во время короткого промежутка между окончанием Второй Балканской и началом Первой мировой войны балканские военизированные группировки не собирались довольствоваться одним лишь изгнанием турок из Европы. Сербские попытки «сербизировать» Македонию включали террор против «болгарофильского» населения, проводившийся силами четников, а также нападения на соперничающие военизированные группировки. Эти попытки встречали соответствующее противодействие со стороны ВМРО, которая накануне Первой мировой войны претерпевала процесс реформирования, инициированный ее новыми вождями — Александром Протогеровым и Тодором Александровым{546}. Закрепление сербских побед и сербская территориальная экспансия сталкивались с сопротивлением также и в районах, имевших значительное албанское население{547}. Например, в Косово, аннексированном Сербией во время Первой Балканской войны, такие вожди кланов, как Иса Болетини и Байрам Цур, призывали к вооруженной борьбе с сербами ради расширения территорий, находящихся под контролем албанских кланов. Другие албанские лидеры — например Эсад Паша — относились к сербам более благосклонно и даже осведомляли сербскую армию о готовившихся против нее операциях{548}. Сербские войска в этом регионе нередко реагировали на угрозы с чрезмерной жестокостью, и их попытки разоружить, склонить на свою сторону или иным образом «умиротворить» албанское население на территориях, захваченных во время Балканских войн, нередко лишь усиливали антисербские настроения{549}.
Если не считать изгнания турок, на Балканах накануне Первой мировой войны сохранялись все прежние источники напряженности. Более того, в 1912–1913 годах вспыхнуло много новых конфликтов. Ричард Крэмптон называл Вторую Балканскую войну «важнейшей поворотной точкой в современной болгарской истории»{550}. Поражение 1913 года породило мощный ревизионистский импульс среди многих элементов в Болгарии и Македонии, включая ВМРО, и серьезно подорвало добрососедские отношения как с Сербией (и наследовавшей ей Югославией), так и с Грецией.
Королевство Сербия, однозначный победитель в обеих Балканских войнах, по максимуму удовлетворило свои территориальные притязания на юге, не получив разве что выхода к морю. «Невозвращенными» в 1913 году оставались только захваченные Габсбургами южнославянские регионы Босния и Герцеговина и — на севере — земли Воеводины. Несмотря на то что долгосрочной целью сербских националистов еще с XIX века, безусловно, являлось воссоединение с габсбургскими территориями, имевшими сербское население, после Балканских войн Сербия едва ли была в состоянии затевать новую войну — с таким сильным врагом. Страна еще не оправилась от двух Балканских войн с их материальными и людскими потерями, ее армия мало чем отличалась от «толпы крестьян»{551}, а все усилия официальных структур были направлены на «национализацию» свежеприобретенных территорий на юге — процесс, который продолжился и в межвоенный период.
Тем не менее и внутри, и вне Сербии существовали фракции, стремившиеся немедленно свести счеты с Австро-Венгрией. Последние два года перед началом Первой мировой войны были отмечены рядом неудачных покушений на должностных лиц и высокопоставленных сановников Габсбургской империи, организованных южнославянской революционной молодежью. Убийство Франца-Фердинанда в июне 1914 года боснийским сербом, студентом Гаврилой Принципом едва не стало очередным из этих неудачных покушений. Но в конечном счете оно ознаменовало собой начало новой фазы балканского конфликта.
1914–1918: победы и поражения
Если Первая Балканская война велась с тем, чтобы завершить процесс национального освобождения из-под имперской власти, а причиной для второй войны стали конкурирующие программы национальной интеграции, то в ходе Первой мировой на фоне успехов, неудач и военных целей великих держав продолжилось решение задач 1912–1913 годов в условиях новой международной ситуации. Как отмечали Барбара и Чарльз Йелавич, балканские нации во время Первой мировой войны всего лишь «желали завершить процесс национального объединения»{552}. Однако это желание — или, точнее, эти желания — неизбежно переплетались с намерениями Центральных держав и Антанты. События 1917 года в России привнесли еще один аспект и в саму войну, и в последующие кровавые события в данном регионе.
Союз Сербии с Антантой во время Первой мировой войны был предопределен противостоянием Сербии с Австро-Венгрией, а враждебность между двумя этими странами придавала сербскому национализму антиимперский оттенок. Война с Габсбургами стала войной за «освобождение и объединение» всех южных славян в одно государство (то есть за включение габсбургских земель, населенных южными славянами, в состав большого сербско-югославского государства){553}. Эта цель стала идеологическим оправданием войны с Габсбургами, связывая текущую войну с антитурецкой борьбой XIX и начала XX века. Неожиданные победы над австро-венграми в начале войны упрочили популярность «маленькой отважной Сербии» и укрепили ее союз с Антантой. Однако предполагавшееся включение Далмации в состав крупного южнославянского государства поссорило Сербию с Италией, которой были обещаны эти территории в обмен на участие в войне на стороне Антанты.
С другой стороны, Болгария сражалась против Антанты не из-за сочувствия делу Центральных держав, а с целью вернуть земли, потерянные в ходе Второй Балканской войны. Вступление Болгарии в войну в конце 1915 года способствовало разгрому и оккупации Сербии и привело к аннексии Македонии (или к ее воссоединению с Болгарией). ВМРО, «полностью отождествлявшая себя с проболгарскими силами»{554}, в годы войны играла в Македонии роль жандармерии, активно содействуя «болгаризации» этого региона. Вследствие участия ВМРО в национализации Македонии и репрессивных акциях против неболгарского населения многие из ее вождей, включая Тодора Александрова и Александра Протогерова, после 1918 года были объявлены в Югославии военными преступниками[54]. Однако болгарская политика в Македонии, включая и ее военизированный аспект, в смысле своих задач и методов была почти полностью идентична предшествовавшей ей сербской и последовавшей югославской политике. Как здесь, так и (в меньшей степени) в оккупированной Сербии насилие диктовалось, по терминологии Алана Крамера, «динамикой уничтожения»{555} — стремлением не только нанести врагу военное поражение, но и стереть все следы его культуры, ликвидировать все признаки того, что он вообще когда-либо был здесь.
Наталия Матич Зрнич, сербка, находившаяся в 1915–1918 годах на территории Сербии, оккупированной болгарами, на себе испытала подавление национальной жизни и насилие, сопровождавшее эту «динамику уничтожения». Например, оккупационные власти, столкнувшись с проблемой четников, производили аресты мужского населения в возрасте от 17 до 50 лет{556}, за которыми последовало более систематическое и целенаправленное интернирование сербских священников{557}, а также введение болгарской учебной программы в школах{558}. Именно к этому приводило «желание завершить процесс национального объединения» во многих областях Балкан во время и после Первой мировой войны: к культурному и физическому насилию, входившему составной частью в систематическую программу изменения национального состава и характера отдельных регионов.
Однако и Сербия в условиях болгарской и австро-венгерской оккупации могла опираться на собственный опыт и традиции военизированных формирований. Верховное сербское командование, находившееся в Салониках, смогло оказать содействие крупному сербскому восстанию, вспыхнувшему в 1917 году в болгарской оккупационной зоне вследствие попыток призывать сербов на службу в болгарскую армию. Эта политика была идентична той, которую ранее проводила сербская армия, в начале 1914 года пытавшаяся провести рекрутский набор среди болгар в Македонии. В тот раз уклоняться от призыва населению помогала ВМРО{559}. В 1917 году сербских четников возглавляли партизанские вожаки Коста Войнович «Косовац» и Коста Милованович «Печанац» — последний перебрался в Сербию из Салоник с целью руководить восстанием{560}. Вождю ВМРО Александру Протогерову болгарская армия поручила проведение вспомогательных операций при действиях против повстанцев, сопровождавшихся суровыми репрессиями по всей стране. Так под зонтиком общеевропейского конфликта разгорелся один из самых кровавых этапов борьбы между болгарами и сербами, которая началась со стычек четников в начале XX века и продолжилась после 1918 года.
Таким образом, отнюдь не Первая мировая война создала условия для военизированного насилия в этом регионе после 1918 года. Однако она внесла изменения в прежние конфликты и расширила их масштабы. Как уже отмечалось, антиимперские военные цели Сербии обеспечили идеологическую преемственность между национально-революционной борьбой против турок, сопровождавшей Балканские войны, и участием в Первой мировой войне под знаменем борьбы с Габсбургами. В противоположность победоносной Сербии, Болгария в 1918 году опять оказалась среди проигравших, пройдя через вторую «национальную катастрофу» и вновь уступив Сербии-Югославии большинство своих территориальных приобретений в Македонии. Шок поражения ввергнет Болгарию в революцию, а затем и в жестокую контрреволюцию, причем военизированные группировки будут играть заметную роль и в первом, и во втором случае.
Если победившая Сербия и побежденная Болгария в этом плане представляли в 1918 году полную противоположность друг другу, то другие части региона занимали то или иное промежуточное положение между этими полюсами. Так, в 1914 году было раздавлено Албанское государство, не успевшее выйти из стадии младенчества; расчлененное и оккупированное почти всеми своими соседями, оно не восстановило суверенитета вплоть до окончания войны. В 1914–1918 годах какие-либо внятные албанские национальные настроения почти совершенно утонули в хитросплетении клановых и региональных интересов, носители которых сражались и против Антанты, и против Центральных держав, и против друг друга{561}. Черногория в 1918 году тоже была расколота. С начала войны и вплоть до капитуляции перед австро-венгерскими силами в начале 1916 года она состояла в военном союзе с Сербией. Это крохотное королевство — единственное из стран-победительниц, которое прославилось своим неучастием в мирных конференциях, символом чего служил ее «пустой стул» в Версале. По сути, желавшие сесть на этот стул силы, выступавшие за независимость страны, носили маргинальный характер; реальная борьба после 1918 года происходила между двумя фракциями — «белыми», выступавшими за безоговорочное объединение с Сербией, и «зелеными», требовавшими такого объединения с Сербией на правах автономии в составе федерации{562}. Еще сильнее ситуацию осложняли южнославянские земли, прежде входившие в состав Габсбургской империи. И здесь не наблюдалось единства мнений в отношении распада Австро-Венгрии и создания южнославянского государства. Некоторые (в частности, те, кто был связан с молодежным революционным движением) приветствовали создание Югославии[55], а кое-кто был даже готов прибегнуть к насилию ради ее защиты. Другие — в том числе ряд высокопоставленных офицеров габсбургской армии южнославянского происхождения — восприняли события 1918 года и создание Югославии как поражение.
Промежуточную позицию между двумя этими крайностями занимали многие южные славяне, более или менее безразличные к войне Габсбургов либо не доверявшие ни габсбургским, ни югославским властям во время перехода от империи к национальному государству.
Зоны насилия после 1918 года
Вероятно, самыми значительными событиями в данном регионе после 1918 года являлись распад Австро-Венгрии и создание Югославии. Первое из этих событий связало Балканы с волнами насилия, затопившими Центральную Европу после краха Австро-Венгрии, и породило новую «зону насилия». Второе событие втянуло в балканские дела Италию как ревизионистское государство, ставшее мощным спонсором и координатором военизированных сил региона. Соответственно, для изучения военизированного насилия на Балканах после 1918 года представляется полезным разделить этот регион на две «зоны». Первая охватывает Южные Балканы: Македонию, Косово, Северную Албанию и прочие территории, оспаривавшиеся и до 1914, и после 1918 года различными балканскими националистическими силами. Вторая зона включает Адриатическое побережье, итало-югославскую границу и «Центральную Европу»: Хорватию, Славонию, Австрию и Венгрию, то есть области, в которых военизированное насилие было либо частично, либо целиком связано с распадом Австро-Венгрии{563}. Разумеется, эти зоны в значительной степени перекрывались и, как мы увидим ниже, были связаны друг с другом через транснациональные сети и идеологии, распространившиеся по всей послевоенной Европе.
Зона 1: «Классический юг»
Из всех Балканских стран самый бурный переход от войны к миру в 1918–1919 годах претерпела Болгария{564}. Потрясения, вызванные поражением, привели здесь к новой расстановке политических сил и даже к появлению новых военизированных формирований, таких как «Оранжевая гвардия» — сельская милиция, созданная при Болгарском земледельческом народном союзе Александра Стамболийского{565}. Военизированная атмосфера, сложившаяся в болгарской политике после 1918 года, была связана с нестабильностью, вызванной окончанием войны; местное насилие в некоторых отношениях было аналогично насилию, наблюдавшемуся в других побежденных странах — таких как Германия, Австрия и Венгрия.
Однако масштабы и амбиции всех этих группировок меркли в сравнении с ВМРО, которая стала крупнейшей военизированной организацией на Балканах в послевоенный период. Деятельность четников ВМРО в 1918–1920 годах на время приостановилась. Однако суровые условия подписанного в ноябре 1919 года Нейиского мирного договора, подтверждавшего болгарские территориальные потери, имели своим следствием вступление этой организации в новую фазу продолжавшегося конфликта, целью которого оставалось насильственное изгнание чужой власти и чужих элементов из Македонии. Начиная с весны 1920 года четники возрожденной ВМРО стали просачиваться из Болгарии в Югославию и совершать вооруженные нападения на югославских жандармов и гражданских лиц[56]. Эти акции с большим или меньшим размахом продолжались в течение всех 1920-х годов.
В 1920–1923 годах ослабленное Болгарское государство и его политические лидеры пребывали в тени ВМРО. Относительная слабость Болгарского государства по сравнению с ВМРО получила сенсационное и жестокое подтверждение в июне 1923 года, когда эта организация приняла участие в военном перевороте, завершившемся свержением болгарского премьер-министра Стамболийского. В глазах ВМРО величайший грех Стамболийского заключался в его попытках примирить Болгарию с соседями и с новым европейским статус-кво путем отказа от территориальных претензий в Македонии. Крестьянский вождь был похищен, подвергнут пыткам и убит людьми ВМРО. Впоследствии ее члены хвалились тем, что «отрезали руку», которой Стамболийский подписал договор о Македонии с югославским правительством (кроме того, в Софию прислали отрубленную голову Стамболийского). Так крестьянский вождь расплатился за попытку покончить с зависимостью болгарской политики от дорого обошедшейся стране программы национальной экспансии и от довоенных связей с ВМРО.
В Сербии, отныне входившей в состав Югославии, сложилось диаметрально иное соотношение сил между государством и военизированными формированиями. Югославская армия, ядро которой составляла прежняя армия Сербского королевства, после 1918 года не знала себе в регионе конкурентов в качестве вооруженной силы традиционного типа[57]. Одна из ее задач заключалась в укреплении границ только что созданной Югославии и в «умиротворении» непокорных территорий, оказавшихся в их пределах. На юге это означало сражения с такими военизированными силами, как ВМРО, а также с албанскими партизанами — качаками, — действовавшими в Косово и в Северной Албании. Сербские военизированные формирования, по крайней мере первоначально, оказывали содействие сербской армии в этих «южных областях». Четники — такие как «летучие отряды» Йована Стойковича «Бабунского», партизанского вождя, принимавшего участие в Балканских войнах и в Первой мировой войне, а также люди Косты Печанаца, тоже четника и одного из руководителей восстания 1917 года против оккупантов, — считались более подходящими для проведения операций, которые сербское Верховное командование эвфемистически называло «умиротворением»[58]. По словам одного четника, уклонившегося от командования такими летучими отрядами, «умиротворение» означало полную свободу «наказывать так, как вам заблагорассудится, всех, кто замешан в антигосударственной деятельности»{566}.
Несмотря на создание Югославии, «южные» регионы Косово и Македония оставались по преимуществу сербской, а не общеюгославской проблемой. Эти регионы официально назывались «Старая Сербия» (Косово) и «Южная Сербия» (Македония), и почти сразу же после завершения войны здесь стала проводиться политика культурной и национальной ассимиляции. Сербские лидеры продолжали относиться к этим регионам так же, как до 1914 года, то есть как к неотъемлемым частям национальной сербской территории, на которых еще не завершился процесс интеграции и которые служили ареной жестокого конфликта между конкурировавшими программами национальной интеграции и ассимиляции.
В ходе этой ассимиляции славянское население названных регионов было объявлено сербами, а болгарские культурные, религиозные и учебные институты были закрыты (так же, как были закрыты соответствующие сербские институты во время войны). В долгосрочном плане белградские власти приступили к политике колонизации, которая, по крайней мере на бумаге, проводилась в интересах ветеранов сербской армии. Одна из задач этой политики заключалась в насаждении (сербского) национального духа в регионе{567}. Лидеры, пробуждавшие национальное самосознание, еще в XIX веке объявили эти территории важными историческими местностями: в Косово в 1389 году произошла битва на Косовом поле, а македонский город Скопье являлся столицей средневековой сербской империи Душана Сильного. Сербские патриоты, называвшие эти регионы «классическим югом»[59], после 1918 года старались принять все меры к тому, чтобы современность оказалась достойной преемницей классической истории.
Балканская революционная традиция соответствующим образом адаптировалась к этой цивилизаторской миссии. Уже летом 1919 года сербско-югославские власти решили, что такие вспомогательные военизированные формирования, как отряды Косты Печанаца и Йована Бабунского, непригодны для решения государственных задач в этих областях{568}. Армия в конечном счете была сочтена более подходящим орудием для поддержания порядка в регионе, однако четники сохраняли за собой определенную роль. Некоторые бывшие активисты военизированного движения приняли сделанное во время войны предложение правительства о предоставлении им земельных наделов в Косово и Македонии и переселились туда после 1918 года. В глазах националистов они были совершенно благонадежны, так как сражались за сербские интересы на юге в 1912–1918 годах. Такие бывшие бойцы, как Коста Печанац, Илья Трифунович «Бирчанин», Стефан Симич, Василие Трбич, Пуниша Рачич и Алекса Йованович, также внесли заметный вклад в культурную жизнь региона в качестве учителей, политиков, писателей и пр. Они создавали общества, целью которых было возведение памятников в честь сербских побед 1912–1918 годов, а также объединенные певческие и филантропические организации, ставившие перед собой задачу изменить культурный и физический пейзаж региона{569}.
Вследствие сохранявшейся угрозы со стороны качаков и ВМРО многие из этих людей не вполне расстались со своей ролью бойцов военизированных формирований. Более того, на ранних этапах программы колонизации предполагалось как можно быстрее заселить такие неспокойные регионы, как Косово, лояльными элементами — бывшими добровольцами, сражавшимися в рядах сербской армии[60]. Об отношении к послевоенным военизированным группировкам как к стражам спокойствия и сербского присутствия на юге свидетельствовало создание таких организаций, как базировавшаяся в Штипе Ассоциация по борьбе с болгарскими бандитами, требовавшая от государства содействия (в виде оружия) с целью защиты от антисербских сил на юге{570}. Такие требования приобрели особую настойчивость после убийства двадцати сербов в колонии Кадрифаково (Овче поле) на территории Македонии в 1922 году{571}. Вообще, согласно донесениям, чаще всего колонисты в южных регионах жаловались на то, что им не выдают оружие для самообороны{572}.
Зона 2: Адриатическое побережье и Центральная Европа
В то время как на «классическом юге» наблюдалась преемственность между довоенным и послевоенным военизированным насилием, другая зона конфликтов в регионе возникла как следствие распада Австро-Венгрии и создания Югославии после окончания войны. Италия, претендовавшая на югославские территории, примыкавшие к Адриатике, поддерживала и даже создавала на этих территориях транснациональные военизированные сети, существовавшие в течение долгого времени после 1923 года. Помимо этого, в состав Югославии частично вошли земли, прежде принадлежавшие Австро-Венгрии, а в конце войны превратившиеся в кровавую центральноевропейскую «зону дробления».
Наиболее непосредственным и значительным проявлением насилия, связанного с распадом Австро-Венгрии, в этом регионе стали вооруженные банды крестьян, так называемые «зеленые кадры», наводнившие хорватскую и славонскую деревню в 1918 году. «Зеленые кадры» представляли собой аморфное и неоднородное движение, чьи цели и намерения, как правило, были менее идеологизированы, чем у многих других европейских военизированных группировок, действовавших в 1917–1923 годах. В состав «зеленых кадров» входили дезертиры из габсбургской армии, скрывавшиеся от призыва местные крестьяне, а также бывшие военнопленные, вернувшиеся из революционной России. В глазах властей они свидетельствовали о проникновении в регион «большевистской заразы». На самом же деле влияние коммунистической идеологии на «зеленые кадры» в лучшем случае было крайне поверхностным: «кадристы» в первую очередь стремились избежать службы в габсбургской армии[61]. Фактически «зеленые кадры» были одним из проявлений пацифистской, антивоенной революционности, охватившей Центральную Европу на последних этапах Первой мировой войны{573}.
«Зеленые кадры» включали в себя основную массу бывших габсбургских солдат, вовлеченных в военизированное насилие после 1918 года. Однако небольшая группа бывших габсбургских офицеров хорватского происхождения, с готовностью сражавшихся на стороне Австро-Венгрии вплоть до ее поражения, противилась вхождению бывших имперских южнославянских земель в состав (Югославского) национального государства. Эти офицеры налаживали транснациональные связи — в том числе и с бывшими офицерами из Венгрии и Австрии, после 1918 года вставшими на сторону контрреволюции. В течение 1918–1920 годов офицеры-эмигранты создали Хорватский комитет — пропагандистскую организацию, выступавшую за независимость Хорватии от Югославии, — и военизированную группировку Хорватский легион{574}. По оценкам югославских властей, знавших о формировании этих групп, они насчитывали около 300 человек: 250 офицеров и 50 «старших офицеров»{575}. Малочисленность собственных военизированных отрядов хорваты пытались компенсировать посредством связей с венгерскими и австрийскими военизированными группировками. «Центральноевропейская контрреволюция», как окрестил Роберт Герварт эту военизированную сеть{576}, представляла собой куда более грозную силу, нежели крохотная группа хорватских эмигрантов, брошенных крахом Австро-Венгрии на произвол судьбы. Более того, бывших офицеров объединял не только боевой опыт, полученный в рядах габсбургской армии (и явно оставивший заметный след на многих участниках центральноевропейской контрреволюции), но и желание пересмотреть заключенные мирные договоры и лишить Антанту ее победы.
Поделиться книгой: