Помоги проекту - поделись книгой:
НА СУШЕ И НА МОРЕ
Повести, рассказы, очерки, статьи
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Н. Я. БОЛОТНИКОВ (составитель), П. Н. БУРЛАКА,
И. А. ЕФРЕМОВ, Б. С. ЕВГЕНЬЕВ,
И. М. ЗАБЕЛИН, А. П. КАЗАНЦЕВ, С. Н. КУМКЕС,
Н. Н. ПРОНИН (ответственный секретарь),
С. М. УСПЕНСКИЙ
М., «Мысль», 1971
Антонина Никитина
МАРШРУТОМ ЖИЗНИ
Глава первая
— Не надевайте скафандр!
Зеленоватая вода, слабо подсвеченная лучами солнца, сжимает в своих объятиях, не дает дышать, тяжелый шлем стискивает голову, рвущая боль обжигает висок.
— Спасите!
Чьи-то пальцы касаются плеча.
— Успокойтесь, — выплывает из зыби. — Не надо так… Сестрица, шприц!
— Где я? — приходит в сознание Клара.
— Молчите! Лежите тихо! Вам нельзя говорить, двигаться…
Слабый укол в руку — и снова кружится голова.
— Спать, спать! — баюкает ровный далекий голос.
Мысли начинают путаться, гаснуть, волны забытья подхватывают беспомощное тело, легонько колышут и куда-то несут, несут…
…Клара стоит на галечной косе. Перед ней бесконечность океана. Он ровно дышит, чмокает о берег.
Ну что в нем красивого? Однообразный и пустынный, он прячет свои тайны в недоступной глубине. Океан чужд ей, она привыкла к зеленой загадочной тайге, к незамерзающим горным ручьям, к сибирским глубоким снегам. Сколько раз, бывало, опершись грудью о лыжные палки, часами выстаивала она где-нибудь на крохотной полянке, забыв обо всем на свете, не в силах оторваться от зимней таежной красы.
А летом? Разве можно сравнить равнодушные и жутковато далекие горизонты океана с величием гор, с разноголосым гомоном лесных птиц?..
…Волны. Опять зыбкие волны швыряют и несут ее по безбрежному злому океану. Почему так долго длится спуск? Тошнота комом подступает к горлу, боль рвет на части правую половику головы. Нечем дышать. Клара ловит шланг, но руки хватают пустоту.
— Не надевайте скафандр! — истошно вопит она чужим, страшным голосом.
Тяжело. Душно. Больно. Но что бы она делала без скафандра?
— Пить, — чуть слышно шепчет Клара и открывает глаза.
Перед ней сероглазое усталое лицо, чьи-то добрые, ласковые руки лежат на запястье.
— Вот мы и пришли в себя, — слышит Клара. — Видите меня? Так. Смотрите сюда. Лежите спокойно. Пульс хороший. Молодец, девушка!
Теперь она отчетливо видит белые стены, блестящие спинки кроватей, широкое окно. Больница?
— Как я сюда попала? — тихо спрашивает Клара.
— Сняли с поезда, — отвечает сероглазая женщина в белом халате. — Пришлось срочно делать операцию.
В ту предпоследнюю студенческую весну с Кларой творилось что-то неладное. По утрам она с трудом отрывала от подушки чугунную голову, с горечью во рту и отвратительным настроением брела в университет. Весь день ходила вялая, бледная, а вечером сразу же валилась в постель. Это так было непохоже на нее, и все это заметили.
Подруги посылали Клару к врачу, но она только отмахивалась. Ей таких трудов стоило добиться разрешения ехать на преддипломную практику к Тихому океану. До отъезда оставались считанные дни, когда тут ходить по врачам. Ладно, отмахивалась Клара, в поезде отосплюсь, отдохну, и все пройдет… Только бы скорее во Владивосток!
И вот она на берегу океана. Так вот ты какой, Великий или Тихий? Что сулишь ты мне? Поделишься ли со мной хоть частицей своих тайн? Покажешь ли мне жизнь своих придонных обитателей?..
— Скафандры девчатам надевать не советую, — говорит руководитель практики. — Это им противопоказано. Давление водной толщи иногда вызывает серьезные осложнения в организме, а каждая из вас со временем может стать матерью.
— Что же это за преддипломная практика, если нельзя увидеть главного, ради чего я приехала сюда? — возражает Клара. — Я должна опуститься на дно. Я здорова. Могу дать расписку…
Сейчас Клара поняла: университетские подруги все-таки были правы. Не следовало ей ехать на Тихий океан. Конечно, изучение бентоса Японского моря значительно расширило ее научный кругозор, но это не имеет прямого отношения к биохимическому методу разведки полезных ископаемых, которым она занимается. Пожалуй, прав был и руководитель практики, предупреждая об опасности для нее работы в скафандре. Вот уж третий год как не оставляет ее недуг. Временами свинцовая тяжесть сковывает мышцы, дикие боли терзают затылок. Но Клара борется с недугом. Она превозмогает слабость, старается больше двигаться, работать… Более двух лет так держалась, а тут грянула новая беда.
Говорят, она чуть не умерла от паралича. Началось все со злого, рвущего легкие сухого кашля, простуды, подхваченной при возвращении из тайги. Потом на лице вскочил пустяковый чирий. От него воспалилась надкостница черепа — и воспаление мозга. В таком состоянии и сняли ее с поезда. Была на краю бездны. Пришлось делать операцию. Удалили большой кусок теменной кости. Рана затянулась, но металлическую пластинку пока ставить нельзя: масса воспалительных очагов еще таится в костной ткани. Но теперь все это позади. Кончились все беды. Молодец, Клара, выкарабкалась!
Скоро придет Эдик, узнает, что ее выписывают, обрадуется, побежит искать такси.
Вчера он был таким грустным, смотрел как-то особенно преданно и странно. Чудак! Еще начнет жалеть, опекать. Не выйдет! Слабой себя считать она не привыкла.
Почему раньше ее не тянуло так к Эдику? Считала его мальчишкой, хорошим товарищем, и только. Девчонки-однокурсницы утверждали, что Эдик чем-то похож на Инсарова. «Он всегда такой серьезный. Долг для него прежде всего». Выдумают же. Неловкий, стеснительный парень с географического факультета и тургеневский Инсаров?
Эдик добрый, ну где ты, почему не едешь? Сейчас врач даст последние наставления, оформит документы, и можно ехать домой…
Не суждено было Эдику отвезти в тот день Клару домой…
То, что Клара услышала от врача, потрясло ее, снова свалило в постель. Ей нельзя вести самого обычного образа жизни — учиться, работать, любить, рожать детей… Ей можно только есть, пить, дышать. Ее ждет участь живого трупа!
Неужели кончилась ее короткая дорожка? Нет! Нет! Лучше умереть!
Малейшая простуда или нервное перенапряжение — и катастрофа!
Тихо в белой палате. Только глухо стонет лежащая на койке Клара…
Глава вторая
Старый проводник терпеливо ждет. Геологи вот уже часа два увязывают вьюки. Второй месяц старик живет среди геологов, привык к ним, полюбил. Ему нравятся молодые, веселые парни и их такие же молодые и веселые спутницы в сапогах с ремешками на голенищах, в легких зеленых куртках с капюшонами.
Вон муж и жена. Он старший геолог, заместитель начальника. Лицо строгое, глаза внимательные, голос серьезный. Все к нему обращаются с вопросами, слушаются, хотя все, кроме самого молодого — рабочего Юры, называют его запросто: Эдя или Эдик. Не в пример ему жена — Клара. Эта как есть круговерть. То на аккордеоне пиликает, то песни распевает.
Нда-а, и что за народ? Все им недосуг. По горам да по долам бродят, камни ищут. Землю долбят, канавы большие роют. И все нипочем — дождь, ветер, ненастье… Неуемные. Иной раз еле ногами двигают, а только разожгут костер, пожуют наспех, и пошло-поехало: шутки, песни, смех.
Чего только не нагородят! Такого иной раз наслушаешься, голова кругом идет, как чугун гудит. Вон и сейчас о чем-то спорят. А стрекоза-то начальникова, Клара, больше всех разоряется.
Оказывается, она прочла в книжке, что у Дзержинского были синие, чистые, веселые глаза, а вот у ее Эдика не хватает во взгляде веселья. Скажет же такое! Хоть и муж он ей, а начальник…
Целыми днями проводник топчется то возле оленей, то обихаживает лагерь. Руки его редко расстаются с острым топориком. Тюк да тюк. Там кол у палатки надломился — заменит, тут тренога над костром подгорела. Заменить надо. А дров сколько идет! Хоть и не его это забота, а как без дела просидишь?
Начальникова женка все лето с этим долговязым птенцом Юркой-коллектором ветки да траву из леса в рюкзаках таскают и в печке жгут.
Смех и грех. По сумочкам разложат» как в магазине. Спорить зачнут. Боятся, слышь, перепутать. Печку-то вон откуда на гору волокли. Воронки в ней железные. Натолкают в них траву, в дырочки на печке пхнут. А потом над золой трясутся: в пакеты ссыпают, подписями метят. Какой-то новый метод испытывают. Наука!
— Эх-хе-хе, — кряхтит проводник. Ноги болят: быть непогоде. Когда-то и он был молодым. Его крепкие ноги будто не имели сносу. Сколько истоптали ичигов, бродней, армейских сапог! Дважды перебитые, переломанные, они после госпитальной койки снова несли его по дорогам войны. И в мирное время ногам тоже не было покою: не счесть холодных рек, что перебрели они!
А геологи, хоть и кричат, но дело делают. Один за другим шлепаются около проводника тюки. Юра помогает ему поднять их на оленей. Дело не простое: надо, чтобы было и посильно для животных, и приторочено как следует. Идти-то не торной тропинкой, а где придется. Геологи свертывают лагерь, грузят палатки на оленей, заливают костры.
— Трогай! — машет рукой начальник. — Юра, где Клара?
— Клара Ивановна во-о-он туда пошла, — показывает юноша.
— Клара-а! — несется по ущельям. — Скорей!
— Иду-у!
Крепкая, ладная фигурка показывается на скале над самой тропой, легко прыгая по валунам.
— Эдик! — доносится радостный голос. — Я к тем березкам бегала. Образцы взяла. Наглядный гигантизм. — И Клара потрясает пучком веток.
Да, молодайка — винт, раздумывает старик. И лицом пригожа. Если б не шрам на голове, совсем красавицей была бы. Говорят, после тяжелой операции на голове доктора запретили ей даже быстро ходить, а она звон как носится…
Э-эх, молодежь! Ученые, а того не чуют, что тепло-то как оползень: только что было да сплыло. Того и гляди, дождик забрызгает. А там снегу жди. Торопиться надо: Саяны шутить не любят.
— Эгей! — сердито прикрикивает проводник на вожака и направляет оленей на чуть приметную звериную тропу.
Цок да цок! Цоки-цоки-цоки-цок! Олени не торопятся. Копытцами по камушкам знай стучат, следок в следок укладывают. В топких местах олени, проваливаясь, приседают на задние ноги и рывками выбираются из трясины.
Пахнет диким хмелем, багульником.
На выступе скалы задумчиво сидит орел. Потревоженный людьми, он нехотя взлетает.
Мелькнув белым пятном, метнулась в кусты косуля.
На альпийских лугах стадо животных. Длинная шерсть висит почти до земли. Хвосты лошадиные. Из-под густых лохм глядят большие красноватые глаза. Это пасутся тибетские яки, покачивая толстыми, похожими на ухват рогами.
На валуне, присев на задние лапки, умывается горностай. Гибкий, с веселыми глазками, он вытянулся столбиком, повел черным носом с тонкими усиками, тряхнул хвостом и юркнул в расщелину.
Продвигаться все труднее. Все выше и выше скалы. Кажется, перевал рядом, но до него еще идти и идти. Всюду кручи, пропасти. Сеет, моросит нудный дождь.
Ох, как болят косточки, тянутся невеселые раздумья проводника. Не к добру. В горах погода, как девка: только что одно скажет, а через минуту другое заявит. Сколько лет по гольцам да россыпям ноги мозолю. Соболя бил, белку, горностая, куницу. А рыси тут какие!
— Ох-хо-хо, — вздыхает старик. — Нападет рысь, теперь от нее не отбиться, как в тот раз, когда мы с Дарьюшкой здесь промышляли. Сколько воды с тех пор с гор утекло? И куда все подевалось? Уж и Дарьюшки, поди, лет пятнадцать на свете нет. По сыновьям уж больно убивалась. Всех до единого война съела. А какова девка была! Вроде начальниковой Клары…
Пройдя шагов двести, проводник останавливается, приседает на корточки, долго рассматривает отпечатки копыт на земле. Исхлестанное дождями, ветрами и морозами коричневое усохшее лицо его мрачнеет.
— Изюбри спускаются с гор, — говорит он. — Плохо. Рано на зимовку спешат. Пурга будет. Надо быстрее идти, завалит снегом перевал — пропадем! — бормочет проводник, торопя и подгоняя оленей.
Чем ближе к вершине, тем труднее становится дышать. Старик часто хватается за грудь, иногда застывает на мгновение, привалившись к боку оленя, но потом опять упрямо идет вперед. Проводник он или нет?
Налетает сильный, пронизывающий ветер, внизу грознее шумит тайга. Быстро темнеет. Дождь внезапно сменяется снегом. Он сыплет все гуще и гуще. Липнут к щекам мокрые хлопья, залепляя глаза. Пригнув головы, люди идут и идут, спотыкаясь, падая, вставая, скользя и снова карабкаясь по камням. Впереди начальник, за ним, шаг в шаг, Клара. Взгляд ее сосредоточен, стиснуты зубы.
На вершине перевала ветер хлыщет сильнее, почти валит с ног. Еще свирепее стегают вихри снега по лицам измученных людей. Тучи, закрыв весь горизонт, смыкаются над самой головой, наваливаются на горы. И вдруг сверкает молния. Снежная гроза! Охнув от грома, выжидающе притихает земля. Олени шарахаются, сбиваются в гурт и ложатся наземь, повернувшись мордами навстречу ветру. Ни побои, ни крики на них не действуют. Геологи торопливо устанавливают палатку.
— Обложите ее снегом, камнями. Иначе сорвет! — шепчет проводник.
Он стоит около оленей, держится за грудь. Еще немного прошли бы, а там впереди распадок, лес, много дров… До него долетают обрывки фраз: «Где дрова будем брать?», «Стланик рубить», «Главное — разжечь».
Старик приходит в себя на круче сваленных тюков. Шевельнуться нельзя: острая боль пронизывает грудь. Он болезненно стонет.
— Что с тобой, дедушка? — склоняется к нему Клара.
— Сердце схватило, будь оно неладно. Чего долго костер не разжигаете?
— Все намокло… Руки не слушаются… Ветер…
— А-вай! — бессильно всхлипывает старик. — Так окоченеть недолго. Оленя надо резать, кровью руки греть…
— Расчески! — вдруг взлетает над ним обрадованный возглас Клары.
— Давайте сюда все, что горит: очки, расчески!
Через несколько минут полыхает огромный кострище.
К утру пурга стихла, и отряд благополучно спустился с перевала. Саяны позади! Еще один этап работ завершен!
Эдуард проснулся от холода. Самодельный чум-тренога из жердей, обернутых палаткой, трясся и качался под порывами сентябрьского ветра.
— Давай укладываться, — тронул Эдуард плечо Юры. — Надо выходить к назначенному месту.
Поделиться книгой: