Старопланинские легенды

Вечером к нему привели мельника, схваченного кырджалиями на Постоловых мельницах. Когда перепуганный мельник упал на колени, стал ползать у него в ногах и целовать полы его одежды, Индже понял, что нашел, кого надо. В ту же ночь пятьдесят отборных кырджалий, пеших, подвел мельник к частоколу; караульщиков удалось обмануть и перебить. Прорубив частокол, Индже вошел с дружиной внутрь; вошел и Кара-Феиз. На востоке над черными верхушками рощ заалела заря. По мощеным улицам зацокали подковы бешеных кырджалийских коней. А кто устоит против кырджалии, когда он верхом, с ятаганом в руке?

Защитники, захваченные врасплох, дали последний залп из мушкетов и опустили руки. Что делать? Бежать или разойтись по домам, к женам и детям? Кырджалии набросились на них, как волки на стадо. Стали рубить направо и налево. И когда умолкли последние выстрелы тех, кто успел спастись на холмы, стало светать. Показались красивые дома, окруженные высокими стенами, с широкими воротами — легкая добыча победителей. Кырджалии спешились и начали грабить. Поднялся женский крик, детский плач, стон и вопль — до самого неба! Скоро там и сям запылали дома — густой черный дым застлал восходящее солнце.

Индже предоставил грабеж другим: ему не нужна была добыча. Наверху, посреди села, на Бончовом постоялом дворе, Индже ел и пил. Все бочки были откупорены, и вино текло рекой. Так велел Индже. Бледные молодицы ему прислуживают, девушки дрожащими руками наливают вино. А вокруг полыхают пожары, вопят женщины и дети, кровь обагряет высокие ограды и тяжелые полотнища ворот. У него становится веселей на сердце. Ему трудно угодить. Вот он кинул взгляд на свою одежду: она рваная, в крови. Он велит откуда угодно привести портного, чтобы сшил новый наряд! Слово Индже — закон: портной найден, приведен. Дрожащими руками разворачивает он алое сукно, меряет, кроит.

— Скажи мне, мастер, скажи, Гочо: Из какого ты околотка? — говорит ему Индже. — Где твой дом, чтобы мне пощадить его?

— Я с Верхнего края, эфенди. Дом мой на Кургане.

Индже глядит во все стороны и заливается смехом. Какой там дом, какой околоток! Все село в огне!

Но вот на нижнем конце улицы, покрытой страшной тенью клубящегося дыма, показалась девушка. Мало осталось на селе живых. Откуда она взялась? К ней с обеих сторон подбежали кырджалии, она закричала, увидела Индже и, протянув руки, кинулась к постоялому двору. Индже встал, сдвинул брови и поднял руку. Кырджалии остановились как вкопанные. Индже не собирался сходить вниз, однако, увидев сверху лицо девушки, сошел. Она была красивая, высокая, стройная. Но Индже видел много красивых женщин. Отчего эта девушка, бывшая только что на волосок от смерти, стоит перед ним так спокойно и карие глаза ее глядят так радостно, так упоенно? Мать, отец, все ее близкие, может быть, перебиты, а в глазах у нее нет ни страха, ни ненависти. Вот что удивило Индже. Забыл он о мастере, об одежде, схватил девушку за руку и повел ее к своему коню и дружине.

Так узнал Индже Пауну. Много народу полегло от его ножа, много женщин изведало его переменчивую страсть. Он не помнил ни их лиц, ни имен. Думал, так будет и с Пауной. Но улыбка этой женщины, взгляд ее глаз проникли глубоко ему в душу. Она стала его женой — по закону и по обычаю. На коне и пешком всегда была она с ним, следовала за ним повсюду. И уверенней чувствовал себя Индже, когда она была при нем, и ощущал в руке больше силы.

Молод был тогда Индже, жизнью своей не дорожил и не боялся смерти. Никогда не делал различия между добром и злом, никогда не задавался вопросом, что грех, что — нет. Могилы да пожарища оставались там, где прошли копыта его коня; имя его наводило страх и трепет. И решил он, что безмерна его сила и воля его — закон для всех. Перестал щадить и чужих и своих. Сделался жаден до золота и львиную долю брал себе от каждой добычи. Зол был, вспыльчив. Слова поперек ни от кого не хотел слышать; дерзавшие соперничать с ним находили смерть от его пули либо ятагана. И довел он дело до того, что отвратил от себя самых преданных. Раз поднял руку даже на Сяро Барутчию. Человека, не раз спасавшего его от смерти, занимавшего второе место после него, он ударил плетью, раскровенив ему лицо.

А потом случилось самое скверное.

Вот таким же весенним днем, в этом самом селе — Урум-Эникёе. Выступали в поход. День не сулил добра. Хмуро глядели поля, и далеко по горам тянулись темные туманы! Стаи черных воронов с грозным, зловещим карканьем вились в воздухе. Индже сидел на коне; на конях была и вся его дружина. Несколько раз уже прогремели трубы и литавры и снова умолкли. Индже ждал, когда выйдет Пауна, а та все не выходила. Тогда он вскипел — перед этим выпил много ракии. Повернул коня к тому дому, где была Пауна. Ехал медленно, но был так зол, что в глазах потемнело. Пауна уже была в седле, и ей как раз подавали ребенка, спеленатого и закутанного. Ее и его ребенка. Индже подъехал и схватил его.

— Гайдук детей не кормит! — грянул он как бешеный, одной рукой подкинул ребенка вверх, а другой пырнул его ятаганом.

Никто не видал, что было потом. Индже схватил коня жены за узду и потянул за собой. Вся орда ринулась вперед при громе труб и литавр. Не слышно было, как причитает, что говорит, рыдая, Пауна. Видно было только, как слезы текут по ее белому лицу.

Некоторое время она еще ходила с ним, молчаливая, немая, как тень. Потом пропала, и сколько он ее ни искал, найти не мог. Знал только, что она — родственница Сяро Барутчии, который давно отошел от него и бродит по горам; знал — и бессильная злоба мутила ему разум. Индже стал страшен. И раньше он не знал жалости. Но когда взгляд Пауны для него угас, сердце его окаменело. Если б сложить вместе кости убитых им, была бы гора, кровь потекла бы рекой. В этом страшном кровавом дурмане Индже словно потерял голову. Так прошло шестнадцать с лишним лет. Рука Индже не уставала убивать.

За это время много чего было и сплыло. Индже не помнил и не хотел вспоминать. Но один недавний случай врезался глубоко ему в память: целое село, подобно многим другим, стало жертвой огня и меча. На улицах — трупы, свежая, дымящаяся кровь. И вдруг из огромной груды женских, мужских и детских тел подымается старик священник. Лицо в крови, на голой груди зияет рана. Глаза горят, как угли. Он озирается вокруг, словно вставший из могилы, и, протянув руку к Индже, кричит:

— Будь проклят! Будь проклят богом и всеми святыми его! Не распасться тебе после смерти! Железо и камни распадутся, а ты — нет! Будешь вздыхать и трепетать на земле, как Каин, унаследуешь проказу Гегесии и петлю Иуды! Анафема! Анафема! Анафема!

Нож, воткнутый ему в горло, прикончил его, заставив замолчать навсегда. Но до сих пор видит Индже окровавленное лицо, до сих пор жгут его эти глаза, до сих пор пронзают, как ножи, слова старика и звучат в ушах те проклятия.

В тот же день спускался Индже с другими по крутой горной тропе. Впервые склонил он голову на грудь и задумался. Вдруг с противоположного холма раздался ружейный выстрел. Индже покачнулся и упал с коня. Кырджалии кинулись туда, откуда прозвучал выстрел, но это место отделяла от них глубокая пропасть. По ту сторону они увидели маленькую дружину, узнали в главаре Сяро Барутчию, а схватить — невозможно.

Обо всем этом передумал Индже, лежа в постели. Он надеялся, что, как только рана в груди заживет, эти мысли его оставят. Не будет он больше думать о Пауне, о ребенке — ни о чем. Замкнется сердце его, и рука окрепнет. Но мысли продолжали мучить до сих пор. А там ждут кырджалии, и надо их вести.

Утром вошли в лагерь посланные Индже глашатаи, закричали:

— Слушайте, что говорит Индже: тот, кто пошел с ним, должен слушаться только его. Индже не даст пощады непокорным. Пусть каждый, кому жизнь мила, помнит об этом!

Переглянулись между собой кырджалии, стали крутить свои длинные усы, призадумались. Что б это значило? Но кто-то махнул рукой и крикнул:

— Индже знает, что делает! Ладно!..

И все поняли, что он хочет сказать: коли Индже требует послушания и покорности, значит — страшен удар, им задуманный. И тем лучше: будет резня, будет добыча. И, только что готовые к бунту, они снова поверили в Индже, обрадовались, и лагерь ходуном заходил от веселья.

В эту минуту Индже вышел из шатра. Как морские волны набегают на берег, так кырджалии со всех сторон окружили Индже. Он уже среди них. Ступает легко и стройно, — знают они его хищную походку, — приостанавливаясь на ходу и кидая быстрый орлиный взор. Как он хорош, Индже! В синем янычарском кафтане, блестящем от золотого шитья, в красных шароварах. Но на голове — не белый тюрбан в мягких складках, а высокая соболья шапка с верхом, сдвинутым набекрень, с султаном из павлиньих перьев над лбом.

Положив руку на эфес кривой своей сабли, шагает Индже между двух живых стен — теснящихся с обеих сторон кырджалии. Геройский вид его и ладная фигура сводят их с ума. У всех одна мысль: сейчас сядет на коня и поведет на приступ! И стоящие впереди низко склоняют обвитые большими чалмами головы и отвешивают низкие поклоны, прижимая руку к сердцу, а те, что дальше, напирая друг на друга, сжимают рукояти ятаганов и ревут:

— Яша́![1]

Кое-где раздаются выстрелы.

Индже подводят коня — он садится. Без команды, потому что у них не бывает команд, вскакивают на коней кырджалии. И когда белый жеребец Индже вздрогнул, опустив хвост до самой земли, а Индже поднял руку, все умолкли. И ждали, что эта рука укажет на Урум-Эникёй. Но Индже указал как раз в обратную сторону и велел, всем ехать за ним. Это было как гром с ясного неба для кырджалии. Смотрят они на Индже и не верят глазам своим. А у Индже — страшное лицо и глубокая морщина на лбу, от волос до бровей.

Уверенный в себе, Индже не стал медлить — тронул коня. Закачался вслед ему и лес копий его дружины. Кырджалии остались одни. Минуту молчали, глядели друг на друга. Потом поднялся страшный шум — дикий вой шакалов. Обступили со всех сторон Сиври-билюк-баши, закричали, начали просить, чтобы вел их на Урум-Эникёй. Рослый анатолиец был Сиври-билюк-баши, словно дуб высился он над всеми кырджалиями. Хмурил брови, раздумывал. Сам не знал, что такое сделалось с Индже, но не хотел так просто порвать с ним. И отрубил: всем — за Индже! По знаку его загремели трубы и литавры. В этой дикой музыке потонул ропот кырджалий; орда зашевелилась, двинулась вперед. Скоро конский топот заглох, и лишь отдаленные звуки труб да туча пыли указывали, что кырджалии возвращаются вспять тем же путем, каким пришли.

Поляна в лесу опустела. Вдруг на нее выскочил маленький человечек, не то взрослый, не то ребенок. Горбатый, голова ушла в плечи, руки несоразмерной длины, как у обезьяны. Робко, крадучись, вышел он на середину поляны, остановился, прислушался: кырджалии далеко. Успокоился, начал рыскать: нагнется, что-то подымет с земли, примется рассматривать и либо кинет прочь, либо запихнет к себе в мешок. Вдруг взгляд его остановился на чем-то крупном: ружье! Человечек встал как вкопанный, потом схватил его, взял под мышку и — в лес…

Жители Урум-Эникёя сперва не заметили кырджалий, однако ночью догадались об их присутствии и убежали в лес. Потом, когда охранители горных проходов сообщили об уходе кырджалий, никто сразу не поверил. С величайшими предосторожностями вернулись сперва мужчины. На площадях показались чорбаджии побогаче, верхом на мулах. Вокруг них сновали взад и вперед вооруженные стражники; пришел также небольшой отряд охранителей горных проходов и копейщиков, частью с мушкетами, а больше — с длинным железным дрекольем. Предводитель их был в большой шапке с висящим лисьим хвостом; люди его шли насупившись и придавая себе отважный вид, хоть заранее решили, как только покажутся кырджалии, обратиться в бегство. После того как кони стражников устали сновать туда и сюда, опасливые чорбаджии убедились наконец, что кырджалий нет, и впустили в село женщин и детей. Улицы наполнились народом, телегами, скотиной.

Вдруг откуда-то снизу, от реки, послышался выстрел. Ветра не было, и в застывшем воздухе он прозвучал раскатисто, угрожающе. Не успели сообразить, кто стреляет, с какой стати, оттуда же раздался второй выстрел. Женщины закричали, бросились бежать. С великим трудом мужчинам похрабрей удалось остановить их.

— Не пугайтесь, люди добрые! — кричали они. — Бояться нечего. Это не кырджалии, а охотники!

Женщины вернулись, но никто не решался войти к себе в дом. Возы так и стояли неразгруженные, скотина разбрелась по площади. И пока женщины толпились у ворот, рассуждая, как быть, мужчины разошлись вдоль околицы — караулить.

Вечером возле села появилось стадо свиней. Крестьяне повеселели. Чудно́ показалось им, что свинопас, как всегда, выгонял свиней пастись, словно знать не знал, что все село убегало.

— Погодите! — крикнул кто-то. — Горбун нам все расскажет. Он, наверно, видел кырджалий.

Крестьяне вышли навстречу свинопасу, обступили его. Это был тот самый горбатый парнишка, что нашел утром ружье в лесу. И сказал он то, что уже было известно: кырджалии ушли.

— Почему ушли-то?

— Кто их знает. Я далеко был. Шибко ругались, кричали…

— А кто это стрелял у реки? — спросили его.

Горбун ничего не ответил, но, сверкнув глазами, гордо поглядел на крестьян, потом — вот, мол, глядите, удивляйтесь! — вынул из-под одежды ружье и показал им.

— Кто стрелял-то? Я стрелял. Вот ружье мое…

У него в руке был короткий мушкет вроде обреза — старое, правда, и ржавое, но прочное, тяжелое ружье.

— Откуда ты взял, Найден?

— Дай поглядеть. Не продашь?

— Небось не нашел, а украл?

Горбун молчал, крепко сжимая ружье в руках; укусит, исцарапает — только попробуй отнять! Наконец, убедившись, что отнимать никто не собирается, поспешно спрятал опять и, ухмыльнувшись, промолвил:

— Не нашел я его. Кырджалию одного убил… и взял…

Крестьяне засмеялись. И так как у толпы настроение меняется быстро, стали шутить. Иные попробовали отнять ружье у Горбуна. Женщины, узнав, что из-за него натерпелись страху, принялись его бранить. Ребятишки, пробравшись между взрослыми, начали хватать его за горб. Горбун рассердился, ощерился. Больше всего он боялся, как бы не отняли ружье. Зажав его под мышкой, он вырвался и пустился наутек, хотя никто за ним не гнался.

Крестьяне засмеялись:

— Убог, а зол!

— Отметил его господь! От таких подальше.

— Нешто у него от рождения?

— Не от рождения, будь он неладен, а ребенком упал с высокого места. Выздороветь выздоровел, а горб остался.

— Кто он Калмучке-то, Станка? Сын ай племянник?

— Да нешто разберешь у вруньи у этой. Когда говорит — сын, а когда — племянник. А кому рассказывает — будто в развалинах нашла… Пятнадцать лет тому, вот так же от кырджалий бегали, чтоб им в поле передохнуть, стервятникам! Нашла — ну и окрестили Найденом: который найденный, значит.

Горбун прибежал домой. Бабушка Яна Калмучка сидела на пороге. Она не слыхала и не знала совсем, что село в лес бегало.

— Хлеба дай! — крикнул Горбун у нее над головой, как кричат глухим.

— Хлеба? — тихо, спокойно промолвила старуха. — Нету хлеба у меня. Был бы, и я бы поела. У чорбаджий проси, чью скотину пасешь…

Горбун, нахмурившись, пошел в дом. Вдруг он выбежал оттуда, неожиданно весело, с ухмылкой вынул ружье, прицелился в бабку и крикнул:

— Убью!

Старуха вздрогнула… Понимала, что Горбун шутит, а все-таки боялась пошевелиться и слово промолвить, чтобы не рассердить: вдруг пальнет ненароком.

— Убью! — кричал, ухмыляясь, Горбун. — Сиди, не шевелись!

Хорошенько напугав старуху, он сел на корточки у стены и стал грызть сухие корки, которые нашел в доме. Бабушка Яна встала, зевнула, потянулась, словно забыв о шалости Горбуна. Но, пройдя мимо него, вдруг повалилась на него, схватила его за плечи, принялась трясти.

— Пугать меня вздумал? Вот я тебя задушу, поганец!

Вдруг она вскрикнула и отпустила его. Горбун ее укусил. Бабушка Яна посмотрела на свою скрюченную руку, на которой были видны следы зубов и кровь.

— Пошел вон! — закричала она. — Ноги твоей чтоб здесь не было!

И так как Горбун кривлялся и делал ей рожи, она, в отчаянии, притихла и промолвила себе под нос:

— Разбойник! В отца пошел…

Она как будто вспомнила что-то далекое. Села на прежнее место, сложила на коленях руки и задумалась.

Второй раз перевалил Индже Бакыджики и подался в Ромыню{5}. Не было больше с ним той многочисленной орды, с которой он выступил. Надоело кырджалиям ходить с атаманом, который не водит их на добычу да на грабеж, не позволяет делать, что вздумается, а таскает их по дорогам — нынче в одну, завтра в другую сторону. Отощали у них кони с голоду, заржавели ятаганы у пояса. Как-то ночью убежал Сиври-билюк-баши со всей дружиной. За ним — Эдерхан-оглу, потом — Дели-Кадыр и остальные главари. Остались при Индже только Кара-Колю да дружина — триста человек на вороных конях. Индже — впереди на своем белом арабском жеребце.

И все так же мертвы были села и так же пусты поля вокруг них. Нигде ни души. Только кое-где, в самых бедных и полувыжженных селах, попадались оборванные крестьяне с тупым, равнодушным взглядом, истощенные голодом, почерневшие от горя, грызущие какой-нибудь корень. Или слышался женский плач по холмам, над могилами. Индже сердился на себя, что поддается, чувствует жалость, и все ему кажется, будто где-то там, среди страшного леса черных крестов, лежит Пауна, а рядом с ней — малютка, разрубленный его ятаганом. Иной раз он встряхивал головой, словно отгоняя дурной сон; в полузабытьи ему казалось, что он держит своего ребенка на руках и ласкает его кровавой рукой, а Пауна, бледная, улыбающаяся, глядит на него.

Как-то раз Индже увидел женщин, копающих землю. Лица их были закрыты черными платками, и они словно не землю перепахивали, а рыли яму, чтобы схоронить в ней свои слезы и муки. Индже захотелось сказать им что-нибудь хорошее; он повернул к ним коня. Но они, увидев его с целым лесом копий позади, побросали мотыги и кинулись бежать. Остался только старик под цветущей сливой. Он разогнул спину и, опершись на посох, стал ждать.

— Отчего женщины убежали, старик? — сердито спросил Индже.

— Не знаю… Испугались, верно. Дело женское…

— А ты? Ты не испугался?

— Зачем пугаться, эфенди? Нет, не испугался. Старый я, чего мне бояться? Господа бога боюсь, от него смерти жду…

Но хоть и говорил старик, что не боится, однако дрожал и растерянно глядел на множество вооруженных всадников, вдруг нахлынувших в долину. Некоторые спешились и повели коней к реке, на водопой, другие разошлись в поисках воды для себя.

— Ребята! — крикнул старик по-турецки и показал посохом. — Вон там колодец, у тех вон тополей, на холмике. По тропинке, прямо по тропинке!

— Испугались женщины, — уже спокойно продолжал он, обращаясь к Индже. — Не обижайся на них, эфенди. «Злодеи!» — кричат. «Какие же злодеи? — говорю им. — Нешто не видите? Чистый народ, все на красивых черных конях, а на белом — паша». Помнят у нас, что паши на белых конях ездят.

Индже почти не слушал его — глядел на холм, куда убежали женщины.

— Там — наше село, — продолжал старик, — чукуровские мы. Я — дед Гуди, дед Гуди из Чукурова. Ох, больно плохо живем — бедность, голод. А времечко славное выдалось — ну и надумали землицу вскопать, посеять кое-что: лучку, фасоли. Потащили и меня бабы: «Пойдем, говорят, охранять нас будешь». А какой я охранитель! Да вот одни мы, без парней живем. Не осталось мужчин у нас, как Кара-Фиджи да Индже налетели…

Индже искоса поглядел на старика и чуть заметно улыбнулся.

— Индже, говоришь? А видал ты Индже, старик?

— Какое видал, сынок. Кто видал, тот в живых не остался.

— А я — кто? Меня знаешь?

— Откуда мне знать, эфенди? Говоришь, как мы — да мало ли аг по-нашему говорят? Сливенский айян Тахир-ага — его я знаю, — тот тоже чисто так выговаривает. А тебя не знаю.

Он помолчал, задумчиво вперив грустные глаза в Индже.

— Не знаю. Только послушай, что тебе скажу: молодой ты, красивый. Одно слово — юнак. Нам бы хозяина такого! Мы бы служили тебе, воинский налог платили. Только бы ты один у нас был! А то нынче…

— Что нынче?

— Один придет — режет, другой придет — ограбит и спалит. А мы — люди простые, что твои овцы. Хорошо бы, кто стал за нами ходить, стриг нас и доил, да зато и от волков охранял!

Засмеялся Индже — за всю весну это первая улыбка его была, — вынул кошель, взял горсть золотых и велел положить по одному на каждую мотыгу.

— Вернутся бабы, пускай возьмут, — сказал он. — Да помнят об Индже. Прощай, старик! Прощай — и спасибо на добром слове.

Змеей прошипела тугая плеть у Индже в руке, взыграл под ним белый конь. Вздрогнули кырджалии, почувствовав, что Индже их ведет, и пустились на конях своих за ним. Которые спешились, те скорей в седло и тоже поскакали. Земля загудела от топота копыт. А старик стоял под цветущей сливой и глядел им вслед.