Девочка с красками

- Чудная, ну, передумал…

- Опять?

- Что ж тут такого? Человек вообще не может сразу всё про себя решить. Дел очень много, а ты один. Тебе, конечно, не понять ещё, но запомни: главное - это найти в жизни своё призвание.

- Призвание, - повторила Таня. - Нет, я понимаю. Призвание - это когда человек находит для себя дело, без которого не может жить. Ни денёчка!

- Ну, приблизительно так.

- Ни даже часа одного! И всё про это, всё про это…

- Что - всё про это?

- Думаешь, - тихо проговорила Таня.

Ей и самой странным показался её взволнованный голос, и она смущённо опустила голову, но Саша ничего не заметил.

- Разбираешься, - одобрительно сказал он. - Не со всем, конечно, но всё-таки молодец. Призвание - это когда что-то тебя так зовёт, что нельзя не пойти. Вот такое и со мной. Но только меня разные голоса зовут. То туда, то сюда. Это хорошо, как думаешь?

- Не знаю. Меня ведь ещё никто не позвал. Разве вот только… - Таня умолкла и посмотрела на крошечную капельку краски, приставшую к её ладони.

Она давно заметила эту синюю точку и про себя решила не стирать её и даже как-нибудь так мыть руки, чтобы капелька не смывалась. Долго-долго. Поймёт ли её Саша, если она расскажет ему, как вдруг дорог стал ей этот цветной, яркий мир, из которого прилетела к ней синяя капелька?

Но Саша не мог слушать сейчас Таню. Ему надо было выговориться самому.

- Я думаю, что хорошо, - сам же ответил он на свой вопрос. - Пускай будет много этих голосов. Не страшно. Сестра Лиза говорит, что это многогранность. Понимаешь?

- Нет, - грустно призналась Таня.

- А сестра Оля с ней не согласна. «Это, говорит, просто поиски. Талант, говорит, всегда ищет, прежде чем найти себя». Понимаешь?

- Нет, - ещё печальнее ответила Таня. - Капелька, капелька, - тихонько пошевелила она губами, поднеся ладошку к лицу. - Отчего я такая непонятливая?

Побросав свои лодки, к ним подошли ребята - все закадычные Сашины друзья: Егор Кузнецов, Вася Ларионов и Мишка Котов.

Егор Кузнецов был самым рослым и самым сильным из всего седьмого класса. Только Саша и мог с ним сладить. Конечно, не просто так, а приёмами борьбы самбо или в боксёрских перчатках. Он умел и это. Вася Ларионов был одноклассником Тани. Это был тихий, застенчивый мальчик. Таня его любила. Он был надёжным товарищем. Никогда за все школьные годы - а ведь они уже шестиклассники! - он ни на кого не пожаловался, хотя ему часто доставалось. Он был не очень-то сильный. «Безответный», - называла его Таня. Но в трудные минуты он всегда выручал. Их и не запомнишь - столько их было, этих трудных минут. И не счесть, сколько раз Вася помогал Тане то в одном, то в другом. Он даже подсказывал ей, хотя делал это всегда хуже всех в классе. А один раз подрался из-за неё с восьмиклассником, который мимоходом толкнул её в коридоре. И восьмиклассник отступил. Вот какой Вася, если его рассердить.

Мишку Котова Таня не любила. Этот всегда только и делал что смеялся. Но не потому, что был весёлый, а просто так, чтобы вышутить других. Он был старше даже Саши. Длинный, нескладный, глаза какие-то разные - один побольше и карий, а другой всегда прищуренный, и не поймёшь, какого цвета. Бурый?

Впрочем, Таня довольно миролюбиво сносила насмешки Котова - ведь он же был другом Саши. Она, правда, не понимала, что хорошего нашёл в нём Саша, как не понимала и того, почему тихий и «безответный» Вася тоже прилепился к этой шумной компании. Из девочек с ними дружила она одна. Другие девочки считали Сашу зазнайкой, Егора - увальнем, а Мишку - грубияном. О Васе же, всерьёз никто и говорить не хотел.

Конечно, если смотреть поверхностно, то всё правильно: Саша - зазнайка. Но Таня-то знала, что это не так. Он был добрый, он был великодушный - вот каким он был, её друг Саша Чижов.

- Об чём разговор? - спросил Мишка Котов, привычно ухмыляясь. - Привет, художнице! Слышь, сделай с меня портрет. А?

- Здравствуй, Мишенька, - ласково проговорила Таня. Так повелось: на все Мишкины шуточки Таня отвечала кротким голосом и тоже шутя, покуда хватало у неё на это терпения. Часто терпения не хватало. - Погоди лет десять, обязательно нарисую.

- Не могу. Через десять лет и художников-то не будет. Зачем? Изобретут такую машину, сунул в окошко голову - и пожалуйста.

- Что - пожалуйста?

- Твой портрет.

- Нет, - серьёзно сказала Таня. - Всякие ещё машины будут через десять лет, но такой, чтобы вместо художника, - такой не будет.

- А я говорю, будет! Как думаешь, Саша?

Таня с надеждой взглянула на своего друга. Но он не захотел поддержать её. То ли потому, что не придал значения её спору с Мишкой, то ли оттого, что был сердит на неё. Ведь она и с ним вдруг начала спорить, отбилась от компании.

- Цветная фотография и теперь есть, - равнодушно произнёс он.

- Разве это одно и то же - картина и фотография? Разве одно и то же?

- Смотря какая картина.

- Я и говорю! - подхватил Мишка. - Смотря какая! Взять, к примеру, твоего Черепанова! Шлёп - и лесок, шлёп - и цветок. На фотографии хоть похоже выходит, а у него…

- Молчи, если не понимаешь! - быстро проговорила Таня. Она гневно сжала руку в кулак. - Вот как стукну по башке!

- И испортишь мой портрет! - миролюбиво рассмеялся Мишка. - Эх, художница! Вот ты отбилась от нас, таскаешься по целым дням за своим стариком, а мы тут знаешь какое дело начали?! Сашка, сказать?

- Да стоит ли? - повёл плечами Саша. - Ей теперь не интересно будет.

- Нет, мне интересно, - сказала Таня.

- Было бы интересно, была бы с нами.

- Но я же учусь.

- Это у Черепанова-то? - усмехнулся Саша. - Чему он тебя может научить? Злобный старик. С ним никто из взрослых и не здоровается. А уж про картины его и говорить нечего.

- Он не злобный, - упавшим голосом проговорила Таня. Ведь верно же, верно: Черепанов был совсем не добрым стариком, а может быть, даже и злобным. - А как он пишет, об этом ты судить не можешь.

- Пишет? - спросил Мишка. - Чего это он еще там пишет?

- Ну вот, вы не понимаете. Пишет - это когда рисует картины маслом.

- Уморила! Маслом! - захохотал Мишка.

- Да, маслом, масляными красками. Это такое специальное выражение. А смеёшься ты, Миша, зря. Только своё невежество показываешь.

- - Вот у тебя и характер хуже стал, - как бы невзначай заметил Саша. - Всех ты ругаешь, все у тебя ничего не понимают.

- Это неправда! - Таня быстро сожмурилась, почувствовав, как откуда-то издалека, оттуда, кажется, где было сердце, устремились к её глазам слёзы.

Нельзя было, чтобы Саша их увидел. Таня порывисто отвернулась и пошла прочь от своих друзей, с которыми совсем ещё недавно было ей так легко и радостно. Что же случилось? Отчего все вдруг стало сложным? С Черепановым тяжко, с Сашей, и ребятами тоже. И сама себе порой кажешься незнакомой. Чужая девочка в незнакомом городе…

Таню нагнал Вася и молча пошёл рядом, стараясь идти с ней в ногу. Но Таня то делала широкий шаг, то коротенький, то приостанавливалась - так ей было легче думать. Вася терпел, хотя всё время сбивался с ноги и спотыкался.

- Рассказывай, что это вы такое надумали? - наконец заметила его Таня.

- Ничего особенного, - встрепенулся мальчик. - Скажи, ты не можешь идти поровнее?

- Не могу. Саша придумал?

- Саша.

- Интересное что-нибудь?

- Вообще-то интересное, но…

- Не тяни, рассказывай.

- Так ведь это же пока тайна.

- И от меня?

- Раз Саша не стал тебе говорить…

- Эх, Вася, Вася, а ещё моим другом считаешься!

- Так ведь и Саша твой друг. Понимаешь, мы все дали слово, что будем молчать. А уж потом, когда всё наладим, - вот тогда и смотрите.

- Что - смотрите?

- Не могу, - понурился Вася. - Ну пойми же - слово дал!

- И не нужно! - вконец обиделась Таня. - Обойдусь без ваших глупых секретов. А сейчас, пожалуйста, уходи. Ты мне мешаешь сосредоточиться.

- Что? - не понял Вася, но всё же остановился.

Тут как раз начиналась улица, и Таня тоже остановилась, чтобы оглянуться с бугра на реку. Она увидела Сашу. Снова парусом пузырилась его белая рубаха, и он снова возбуждённо размахивал руками, точно вот-вот готовый куда-то полететь.

5

Чужая девочка в незнакомом городе…

Таня медленно брела по круто уходившей вверх улице и всё оглядывалась по сторонам, наперёд зная, что увидится ей знакомый дом, или знакомая излучина реки с далёкой кромкой леса, или просто дерево, которому куда больше лет, чем Тане. Но виделось всё незнакомое. Дом будто бы новый - так высветило его на закат подавшееся солнце, излучина реки - от солнца же - слепит глаза, и кажется, что на реке начался пожар, а дерево так молодо позеленело глянцевыми листочками, что даже не верится, оно ли еще недавно стояло здесь, стуча на ветру своими голыми, покривленными ветвями.

И так всё кругом. Всё незнакомо. Даже не по себе как-то делается. И думается тоже по-незнакомому. На душе смутно и обидно. Нешуточная обида пришла да и забралась во все твои мысли. Как быть с Черепановым, с этим противным, злым стариком? И что теперь будет у неё с Сашей? Вот они и поссорились.

И снова Таня оглядывается на ещё недавно такой привычный ей мир в надежде, что он всё тот же самый. И снова всё кажется ей вокруг незнакомым.

«Что это? Что же это со мной приключилось?» - недоуменно спрашивает себя Таня.

А дома Таню ждала новость: приезжает отец. Три года не ёкал - и вот приезжает. Когда мать сказала ей об этом, Таня сперва даже не поняла, про что это ей толкуют. Го лес у матери был будничный, слова звучали как обыкновенные, и радостный, громадный смысл их сперва укрылся для Тани за этой будничностью маминого голоса. Но вот Таня повторила вслед за матерью сказанные ею слова и вдруг услышала какой-то звонкий звон внутри себя, будто множество заливистых школьных звонков объявили громадную счастливую перемену. Приезжает отец! Они возьмутся за руки и, как тогда, три далёких года тому назад, медленно пойдут куда-то через город. Приезжает отец! Она услышит снова негромкий его голос, и увидит жёлтенькие искорки в его прищуренных глазах, и дождётся нечастой, странно медленной такой и вдруг как вспышка света его улыбки. Приезжает отец! И теперь всё-всё станет как прежде у них, и мама не будет куда-то уходить под вечер, чуждо разряженная и в будничные дни, и не будет возвращаться совсем уже поздно, почти ночью, и ходить по комнате украдкой, на цыпочках. Приезжает отец! И теперь дядя Гриша снова станет таким, каким был. Станет весёлым, шумным, откровенным.

Все эти мысли точно взорвались в девочке, и она кинулась к маме, готовая сразу обо всём рассказать ей, прокричать ей про свою радость. Кинулась и остановилась, так и не добежав. Будничный голос, будто в себя устремлённый взгляд, будто понурившиеся вдруг плечи матери - всё это остановило Таню.

- Ты не рада?

Они были в комнате не одни. Только теперь Таня разглядела в углу на диване двух Сашиных сестёр, подруг её мамы, подруг ещё со школьных лет, двух зеленоглазых Сашиных сестёр, строгих-престрогих, которые всегда вставали на пути всех Сашиных затей. Таня не очень-то любила их и удивлялась, почему мама их так любит. Старшая, тётя Лиза, была врачом-хирургом. Это она разрезала Тане большой палец на ноге, когда он вдруг так раздулся и так начал болеть, что дышать было страшно. Втянешь воздух, а он ещё больше болит, выдохнешь - и ещё, ещё больше болит. А тётя Лиза чиркнула по пальцу ножом - Таня знала: он называется «ланцетом» - и сказала: «Вот и всё! А теперь убирайся!» Прыгая на одной ноге, Таня «убралась», затаив страшную обиду на тётю Лизу. Она даже сказала тогда матери: «Твоя тётя Лиза хоть и врач, но очень грубая». - «Хирург», - пояснила мать.

Младшая сестра Саши, тётя Оля, кончила юридический институт, как и Танина мама. Но Танина мама была судьёй, и Таня хорошо понимала, что это за такая работа - быть судьёй. А тётя Оля была следователем прокуратуры. Что это за работа - следователь, - вот этого Таня, как мама и Саша ей ни объясняли, понять не могла. И слово-то какое-то странное: «следователь». За кем это зеленоглазая тётя Оля всё «следовывает» и «следовывает»? Что она, следопыт, что ли? И верно, Саша шагу не может сделать, чтобы она его не преследовала.

А вот мама с ними дружила. Они дружили все вчетвером: мама, тётя Лиза, тётя Оля и дядя Гриша. А когда-то они дружили больше с её отцом, чем с дядей Гришей. Но отец уехал, а дядя Гриша остался.

- Почему вы все не радуетесь? - спросила Таня теперь уже всех троих сразу. - Ведь приезжает отец! Он так давно не ехал и вот приезжает!

- А мы радуемся, - сказала тётя Лиза мужским и властным голосом. - Не измышляй, пожалуйста, ерунду.

- Вот именно, - сказала тётя Оля. У неё был голос мягкий и будто ласковый, но Тане он всегда казался ехидным,

- Разве так радуются? - сказала Таня. - Так не радуются.

- Ты не права. -s Мать положила Тане руку на плечо и медленно потянула её к себе.

Сердце у Тани вздрогнуло, слёзы рванулись и брызнули из глаз, и ей вдруг стало так горько и так больно, так диковин-! но горько и больно рядом с мамой, её любимой мамой, что она задохнулась на миг совсем, как под водой, когда пересидишь там из озорства дольше, чем можно. И стало Тане страшно, как там, под водой, по-серьёзному страшно и хмуро, как там, под водой. Она вырвалась из-под маминой руки, вскинувшись вся, трепетно напрягшись, как там, под водой, и опрометью, ослабевшими ногами побежала прочь из дома. И только уже на улице, будто вынырнув, перевела дух. Куда идти? Вечер уже, куда идти?

Напротив, стоит только пересечь неширокую их улицу, светилось на втором этаже окно в доме Черепанова. Одно-единственное во всём двухэтажном доме. В освещённом окне горбилась фигура старика. Таня знала, он один там сейчас одинёшенек. Старший сын его, тоже уже совсем старик, давно уехал из их города, из этого дома. Рассказывали, поссорился с отцом и уехал. А потом уехала от отца и дочь. Молчаливая такая, сутулая, много старше Таниной мамы. И она тоже поссорилась с отцом, прежде чем уехать. Все на Таниной улице знали о ссоре старика Черепанова со своими детьми. Таня только забыла, из-за чего они между собой ссорились. Да это и неважно сейчас. Вот он один, старый, совсем один. Ему, наверное, очень сейчас грустно. Наверное, так же грустно и хмуро, как и ей сейчас. Странно, приезжает отец, а ей грустно и хмуро.

Таня перешла улицу, перепрыгнула неширокую канаву, переступила три дощатых полоски тротуара, глянула ещё раз на сгорбившуюся в окне фигуру старика и решила: «Он мне обрадуется». Но едва только стукнула негромко кулаком в запертые двери, едва только услышала злобную возню в сенях единственного сожителя Черепанова, страшного, хуже пса цепного, бойцового петуха Альфреда, как усомнилась в правильности своего решения. Но отступать уже было поздно, уже заскрипели в доме ступеньки - Черепанов шёл отворять.

6

Таня никогда прежде не бывала у Черепанова. Да и бывал ли кто-нибудь? Даже молочницу он встречал на крыльце. Долго отсчитывал ей медяки, сам вливал в кружку молоко и потом, пятясь, скрывался за своей тяжёлой, скрипучей дверью. А молочница, пугливо оглядываясь, спешно отходила от черепановского дома. Чуть ведь зазевайся старик - и в дверную щель прошмыгнёт его петух Альфред. И тогда уж беги со всех ног. Ни у кого больше в городе не было такого петуха. Он кидался на людей, на собак, на коз с таким остервенением, что даже большие собаки предпочитали пускаться от него наутёк. Таня видела однажды, как побежал от него какой-то мужчина. Ему было стыдно бежать от петуха, ну пусть большого, но всё же самого обыкновенного петуха. И он, этот мужчина, бежал сперва не очень шибко, и всё оглядывался, и даже смеялся смущённо - вот, мол, какая забавная история. Но, когда петух, подскакивая, принялся клевать его в руки, подбираясь к лицу, тот забыл про всякое стеснение и начал удирать изо всех сил.

И вот Таня стоит перед дверью, за которой уже насторожённо ждёт её этот самый дикий зверь в петушином образе, и вот уже совсем близки шаги Черепанова, и сейчас, прямо сейчас откроется дверь. Убежать бы - она же совсем позабыла о петухе. Нет, уже поздно.

- Кто там? - скрипло, как ступеньки, по которым только что шёл, спросил старик.

- Это я, Таня Васильева, - сказала Таня. - Только, пожалуйста, сразу не открывайте - я вашего петуха боюсь.

- А я и не открываю. Тебе чего?

- Я к вам, Дмитрий Иванович. Навестить.

- Это зачем ещё?

- Просто так, - шепнула Таня. - Мне очень захотелось… Вот я…

- Захотелось… А может, я делом занят, что тогда?

- Нет, я видела, вы просто так у окошка сидели. Я подумала, вам, наверное, грустно. Мне тоже грустно. Вот я и постучала.