Помоги проекту - поделись книгой:
Гребень остервенело вгрызался в мои беззащитные влажные волосы в районе макушки и отчаянно спешил вниз, но застревал где-то посередине, обрастая колтуном спутанных наэлектризованных волос, но бабушка с силой продолжала тянуть его книзу, безжалостно причиняя боль, дергая мою голову назад с такой силой, что после расчесывания всегда болела шея.
Наконец гребень выбирался из водопада волос, и между зубчиков всегда оставался клок пленных волос, выдранных заживо с корнем из моей головы.
Экзекуция происходила прямо в ванной: я, голая, стояла, повернувшись к бабушке беззащитной спинкой, отчаянно мерзла и скулила от боли.
Расчесывание занимало около часа.
Если бы кто-нибудь из взрослых удосужился бы спросить меня о прическе, то очень удивился бы, узнав, что я свои волосы ненавижу и исступленно мечтаю о короткой стрижке.
Вот уже второй месяц я хожу в школу. Мне там категорически не нравится: мне там скучно. В школе учат буквы и цифры, рисуют палочки-кружочки-закорючки, готовят руки учеников к письму. А я с четырех лет умею читать, считать и писать, а с шести — самостоятельно вывожу письма-сочинения маме в столицу.
Мои родители живут в Москве, и, по официальной версии, у них пока «нет возможности забрать меня к себе».
В понедельник в школе начался переполох. Учительница сказала, что начальные классы, скорее всего, закроют на карантин, потому что в школе, да и во всем городе, началась необычная эпидемия.
По-научному она называлась педикулез, по-простому — вши.
Поговаривали, что сначала во все аптеки завезли дорогущее немецкое лекарство от этой напасти, но его никто не брал, а потом случилась (очень кстати для фармацевтов) эта эпидемия, и лекарство расхватали, как горячие пирожки.
В моих красивых и густых волосах вши чувствовали себя особенно вольготно, они селились колониями по всей длине волоса и щедро откладывали яйца. По-научному эти яйца назывались гнидами.
Бабушка почернела от ужаса. Ее краса, ее гордость, ее страсть была оккупирована мерзкими бесцветными насекомыми.
— Гнида! Гнида! Гнида! — рыдала бабушка, обнаруживая каждую новую кладку яиц вшей. Я вжимала голову в плечи, подозревая, что частично бабуся обращается и ко мне тоже, возлагая ответственность за то, что я не уберегла волосы. Но как было уберечься, если болеют все, непонятно.
Бабуся объявила вшам войну. Полигон для военных действий — моя голова. Мнение полигона, естественно, никого не интересовало.
Пытки расчесыванием стали ежедневными. Бабуся исступленно вычесывала вшей и гнид из волос по три-четыре раза в день специальным гребнем. Мочила мне волосы в дихлофосе, керосине и уксусе, потом надевала мне на голову специальную шапочку и говорила: «Походи, сколько выдержишь, пусть они задохнутся».
Я ходила и не выдерживала. Я прямо слышала, как копошатся под шапочкой в предсмертной агонии эти насекомые, как, умирая, впиваются безжалостно в голову, как зверски зудят укусы.
Я забивалась в угол и скулила от боли. Хотелось содрать с головы шапочку и расчесать голову в кровь.
Через два часа бабушка разрешала снять шапочку и смыть «лекарство» земляничным мылом и раствором калины.
Потом снова наступала пытка расчесыванием.
Несмотря на комплексное лечение, всегда находились особо живучие особи, которые откладывали новые яйца. Борьба длилась уже вторую неделю и была совершенно безрезультатной.
Я потухла, похудела, подурнела. На улицу не ходила. Большую часть времени была безрадостна и воняла керосином.
Бабушка, наоборот, была полна решимости продолжать борьбу.
В конце октября ко мне из столицы прилетела мама. Она обещала прилететь еще к 1 сентября и проводить меня первый раз в первый класс, но не смогла, и вот прилетела только сейчас.
Я очень ждала маму и совсем на нее не сердилась. Моя любовь, в знаменателе которой было расставание и расстояние, крепла в своей безусловности с каждым днем.
Мама вошла в квартиру и ахнула: ее пухлая, круглолицая, розовощекая девочка превратилась в завядшую сгорбленную старушку, смердящую уксусом, с выключенными глазками и впалыми щечками…
— У нас беда, Нина, — сказала маме вместо приветствия вышедшая в коридор бабуся тоном, которым вполне уместно объявить о смертельном диагнозе ребенка. — ВШИ!
— Господи! — выдохнула успевшая испугаться мама. — А я уж подумала!.. Ну вши — это не приговор. Можно попробовать вывести, а если не получится — обрезать волосы и не мучить ребенка…
Бабуся потемнела лицом. Мама своими бездумными словами только что обесценила ее семилетний труд по взращиванию моих волос, признала бабусю проигравшей в войне со вшами и фактически предложила капитулировать, отдать полигон боевых действий этим отвратительным насекомым…
— Ребенок не понимает и еще долго не поймет своего счастья — иметь такие волосы. Вам-то, я смотрю, все просто: обрезать проще, чем бороться, бросить проще, чем растить…
Теперь уже бабуся мстительно топталась на больных маминых мозолях: я по договоренности была отвезена на воспитание бабусе и дедусе в возрасте одиннадцать месяцев, и вот уже шесть лет мама никак не решалась забрать меня к себе в столицу… На постоянно задаваемый мной вопрос: «Почему?» — мама отвечала расплывчато, по-взрослому: «Нет такой возможности».
В семь лет такой ответ никак не приближает ребенка к осознанию истинных причин отказа.
Бабуся и дедуся любили меня строгой воспитательской любовью. Возможно, решись мама забрать дочь, они бы и не отдали меня без боя, но аргумент о невероятном одолжении, которое они делают, взращивая меня у себя, тем самым развязав руки маме, был убийственным и не предполагал наличия контраргументов.
Мама обиделась и ушла плакать на балкон. Я немедленно отправилась за ней — жалеть и успокаивать.
Я любила бабусю и дедусю, с которыми жила всю свою жизнь, но каждый раз, когда приезжала мама, я вела себя как предательница. В любом споре я по умолчанию занимала сторону мамы, защищала ее, обнимала, словом, делала все, чтобы доказать маме свою безусловную любовь.
Ближе к вечеру мы с мамой отправились гулять по городу. Погода для октября стояла необычно нежная и теплая, не требующая шапки и зонта.
Я шла по набережной, доверчиво вложив одну ладошку в мамину руку, а второй, сама того не замечая, постоянно чесала голову, практически не вынимая руки из волос.
МАМА ШЛА РЯДОМ И РАЗДРАЖАЛАСЬ. ОНА ВИДЕЛА ДОЧЬ СЛИШКОМ РЕДКО, ЧТОБЫ ВОТ ТАК СРАЗУ ПРИНЯТЬ В НЕЙ ВНЕШНИЕ НЕДОСТАТКИ.
А ведь любой маме хочется быть мамой принцессы, а не прыщавенькой, кривозубенькой, полненькой, неуклюжей девочки с проблемным пищеварением и неистребимым запахом уксуса от волос.
— Так, хватит! — вдруг резко сказала мама и остановилась посреди набережной, оглядываясь по сторонам. — Решено! Мы вот прямо сейчас идем в парикмахерскую! Где здесь ближайшая, не знаешь?
Я махнула рукой в сторону серого трехэтажного здания с надписью «Дом быта».
Не прошло и часа, как я обрела новую стрижку. Волосы обрезали по лопатки и обработали специальным противопедикулезным средством.
Я была напряженно счастлива. Прислушивалась к новым ощущениям: с непривычки мерзла шея, а голова, не чувствующая привычной тяжести волос, была легкой и воздушной.
Когда мы вышли из парикмахерской, уже насыщенно стемнело — бабуся с дедусей наверняка волнуются, места себе не находят, надо спешить.
Всю дорогу до дома я проскакала вприпрыжку, а мама испуганно молчала, изредка тяжело вздыхая.
Еще в лифте, под блеклой потолочной лампой, стало понятно, как сильно мама боится. Боится бабусиного гнева. Она была бледна и неистово кусала губы.
Я мгновенно переняла мамино состояние и прямо там, в лифте, погрузилась в вязкое болото страха.
…Бабушка вышла в прихожую, вытирая руки о кухонное полотенце, и остолбенела. Я вжалась в стену и опустила голову. Обстриженные волосы виновато повисли, прикрывая мое готовое к слезам личико.
У бабуси затряслись губы, и она тихо-тихо и оттого зловеще произнесла по слогам:
— У-би-рай-тесь от-сю-да ВОН! Обе!
Во мне взметнулась неожиданная радость. Я решила, что теперь маме придется немедленно собрать свой еще толком и не распакованный чемодан и, взяв меня за руку, забрать с собой в столицу, а не выдумывать причины, почему и в этот раз «нет такой возможности».
— Ну ладно вам… мама, — примирительно сказала мама бабусе, идя за ней на кухню, чтобы сгладить градус возмущения последней. — Волосы не зубы — отрастут еще…
До этой ситуации «мамой» бабусю мама не называла никогда…
В прихожую выбежал дедуся, который даже не заметил произошедших с внучкой перемен, но в воспитательных целях, не желая тратить время на то, чтобы разбираться в ситуации, профилактически рявкнул на меня:
— Что случилось? Опять скандал? Ух, бабье царство! Марш в свою комнату! Спать! Сейчас же!
Я неторопливо переодевалась в пижаму, надеясь, что сейчас в спальню ворвется мама и скажет деловито: «Так, собирайся! Мы уходим!»
Но мама с бабусей закрылись на кухне и там кричали друг на друга шепотом. Вероятно, шепотом ругаться значительно сложнее, чем в полный голос, но так они оберегали домашних: не макали дедусю и меня в волосяное месиво их конфликта.
Я лежала под одеялом и страстно мечтала о скандале, чтобы возмущенная бабуся с растрепанными жидкими седыми волосами, размахивая кухонным полотенцем, выгнала нас с мамой из дома в ночь и желательно в дождь, и чтобы мы вдвоем с мамой брели на вокзал за билетами на поезд, который увезет нас в столицу, и чтобы мама плакала и всхлипывала тихонько, как сегодня на балконе: «Больше никогда!» — а я бы обнимала ее за талию и грела мамины холодные ладони о свои разгоряченные щечки…
Но разговор на кухне уже тек мягкий, и, судя по его неторопливому журчанию, скандал был исключен, утоплен в женской солидарности и зове родной крови…
Я не выдержала (все равно не спится) и вышла к ним в кухню.
— ТЫ ЧТО БОСИКОМ? — в один голос рявкнули мама и бабуся.
Они сидели на плотно сдвинутых табуретках, уютно обнявшись, на столе — натюрморт из почти пустой бутылки коньяка и фирменных бабушкиных пирожков с капустой.
— Мы не уезжаем? — хмуро спросила я у мамы.
— Никто никуда не уезжает, — улыбнулась мама рассеянно.
— Бабуся же выгнала нас! — напомнила я.
— А ей так даже хорошо, да? Модно и свежо… — спросила мама у бабуси, кивнув на меня.
— Непривычно пока, — не сразу ответила бабуся, глядя на меня несфокусированным взглядом. — Но я привыкну… Вырастим новые… Еще лучше прежних!
Это «вырастим» означало, что растить новые волосы мне снова предстоит с бабусей, а не с мамой.
— Ты нас выгнала, — холодно напомнила я бабусе. Мне не хотелось примиряющих объятий, которые сохранят статус-кво и отпустят маму в столицу одну…
Но захмелевшая бабуся не заметила предательства, она сдула со лба выбившуюся из пучка седую прядь и с трудом, уже ватным языком, ответила мне:
— На вот, съешь пирожок, детка…
Я вернулась в спальню, зарылась лицом в подушку и горько и безутешно разрыдалась. Я чувствовала опустошение и ярость. Ярость рвалась наружу, требовала заряженного гневом действия или слова.
— ГНИДА! — неожиданно для самой себя вдруг сказала я подушке и врезала ей кулачком в мягкий живот. — ГНИДА! ГНИДА! ГНИДА! ГНИДА!
Мама вбежала в спальню, силой оттащила меня, рыдающую, от подушки и больно прижала меня к себе.
От мамы пахло коньяком и капустой. С таким запахом изо рта очень уместно произносить виноватым голосом фразу: «Нет такой возможности!» — а не успокаивать истерящего ребенка, кутая его в заботу.
Мне впервые в жизни захотелось оттолкнуть мамины руки, отстраниться от нее, пытливо и с вызовом посмотреть ей в глаза и спросить твердо:
«Ты меня заберешь? Или опять нет возможности?»
Но я не стала этого делать, лишь обессиленно обмякла в маминых руках, потому что знала ответ и ненавидела его не меньше, чем волосы.
Ненавидела за то, что если обрезать его, этот ответ, по лопатки, по самую суть, то останется короткое и хлесткое слово, от которого мерзнет шея, которое пахнет коньяком, дихлофосом и предательством: НЕТ!
Желтые сапоги
Я купила сыну желтые резиновые сапоги. Со смешными мультяшными героями.
На дворе — слякотная весна, самое время мерить глубину луж.
Вернувшись домой, я позвала сына:
— Дась, пойдем гулять?
Сын выстрелил в мои распахнутые руки из детской и запрыгал вокруг от переполняющего счастья: «Гу-ять, гу-ять». Я стала прыгать вместе с сыном, разделяя его восторг. Мимо нас прошла моя мама. Она всегда недовольна положением дел. Это главная черта ее характера.
— Вы скачете тут, как два слона. А под нами люди живут.
— Так три часа дня. Мы имеем полное право шуметь.
— У вас одни права, я смотрю, а у всех остальных — обязанности, — съязвила мама. Я же говорю, она всегда недовольна.
— Баба, мы гуять! — пояснил Дася, показывая бабушке новые желтые сапоги.
— Пододень ему шерстяные носки, он отморозит ноги, — велела мне мама.
Моя мама, как и все мамы, сформированные в советском обществе, считает свой опыт бесценным и щедро раздает советы по материнству. Основные заповеди: накорми и закутай — нужно соблюдать неукоснительно.
— Мам, сегодня плюс двенадцать. Солнце шпарит. Все плюс пятнадцать на солнце! Все тает и течет. Какие шерстяные носки? Зачем?
— Он отморозит ноги, — повторила мама свою последнюю фразу с интонацией: «Я кому сказала!»
— Мам, для чего ты пророчишь всякую гадость? Зачем даже слова такие в космос произносишь? Скажи просто: я переживаю, чтобы он не замерз. А ты сразу с диагнозами! Сразу обморожение! В плюс пятнадцать!
— Потому что отморозит!
— Я смотрю, ты меня услышала, — вздыхаю я и иду собирать сына.
— Тает снег, снег холодный, ты хочешь трехлетнего ребенка засунуть в сугроб в резиновых холодных сапогах без шерстяных носков! Он отморозит ноги!
— Да? Ты, мам, тогда не мелочись. Расскажи, как его положат в больницу с гангреной, — ерничаю я. Да, я тоже не железная, а очень даже тряпичная и раздраженная, если довести.
Поделиться книгой: