Меморандум

— Хочешь, я сам продолжу? Они попытались написать нечто подобное, и у них ничего путного не получилось.

— Да, читал я в инете их опусы: или мрак с тоской — или неуместный юмор на грани пошлости. Короче, золотой середины они так и не нащупали. «И долго, долго бился, но напрасно! Огня и сил лишен уж был несчастный» — это из Лермонтова, поэма «Сашка». Прямо в точку! Теперь понимаешь, почему остальные книги Юрин издавал в другом издательстве?

— По той же причине, что и фарисеи распяли Христа!

— Да, брат, — гнусная, дурнопахнущая зависть. А дальше следует абсолютно фарисейская реакция — если мне Господь не дает вдохновенья, то того, кому даёт, уничтожу! Распять его, распять!

Итак, мы с Женей пили чай марки «Императорский» в компьютерном закутке склада издательства «Святой Горец», пытаясь пробиться к истине. В дверь постучала секретарь Нани и вежливо, но строго пригласила меня зайти к директору Милене Сергеевне. Я вскочил, поймал на себе удивленный взор слегка выпученных глаз моего сотрапезника и вышел следом за восточной красавицей.

Девушка знала, что в этот момент она передвигается в место постоянной дислокации под прицелом мужских глаз. Девушка прекрасно знала так же, что она невыносимо привлекательна той особой, своеобразной красотой, именуемой «восточной», в комплект которой входят такие составные части, как густые каштановые волосы, огромные дюймового калибра карие очи с ресницами в полтора сантиметра, стройный гибкий стан и, разумеется, высокомерная неприступность на фоне всеобщего мужского обожания и глубокого воздыхания. Должно быть, непроста жизнь таких вот чаровниц, подумал я, скорей вслух, потому что Нани резко оглянулась и прострелила меня трассером блестящих глазищ, прижалась спиной к двери и впустила в кабинет директора.

— Ты знаешь, что это за стол? — вместо приветствия спросила Милена.

— Стол начальственный, канцелярский, дубовый, под зеленым сукном, время изготовления — середина двадцатого века, — предположил я.

— В основном верно. Только есть одно «но», весьма существенное. За этим столом в свое время сидел товарищ Берия, который как известно знал всё обо всех.

— Кроме самого главного — куда он сам попадет после завершения карьеры…

— Ну да, конечно… Интересная мысль! Так я о чем… Ага. Мне тоже по штату положено знать всё обо всех. Поэтому давай, Борис Степанович, рассказывай, чего ты там накопал и что из этого хочешь изобразить. Имея в виду, что про твои беседы с Женей, остальными пьяницами и даже про Порфирия мне всё известно.

— Думаю однако не всё, коль уж я здесь, на допросе, за столом Берии.

— То есть, ты задумал написать книгу об Алексее Юрине? Так?

— Ну да, всё к этому идёт.

— Хорошо. Ты видишь, Боря, я не против. Я твой друг и помощник в этом вопросе. Так что не надо на меня смотреть, как Тухачевский на владельца этого стола, не надо.

— Да я и не…

Милена Сергеевна оглянулась. Я только сейчас разглядел сидящего в глубоком кресле в затененном углу кабинета солидного господина в дорогом костюме с золотыми часами на запястье. Поднял я вопрошающий взгляд на леди-босс.

— Познакомься, Борис, это наш благодетель и мой старинный друг Михаил.

Я кивнул и учтиво улыбнулся. Деспотисса с благодетелем снова обменялись взглядами, слегка кивнули друг другу: мол, именно так мы с тобой и думали.

— Так, слушай меня внимательно. — Миледи открыла черную папку, достала пачку сшитых листов и протянула мне. — Там, внизу, мелким шрифтом, видишь?

Я прочел «Особое мнение. Автор согласен со всеми пунктами Договора и разрешает издание книги «Посланник» с одним условием: через десять лет издать тиражом не менее одной тысячи экземпляров книгу-дневник, рукопись которой я вручил Издателю (дата и подпись)».

— Десять лет прошло, автора нет, я имею право и желание издать его вышеуказанную рукопись. — Она подошла к огромному сейфу, открыла тяжелую стальную дверь. От моего взгляда не укрылись пачки денег на двух нижних полках. Миледи неуклюже заслонила мощным торсом содержимое сейфа, извлекла желтый пакет и торжественно положила передо мной. — Вскрывай и пользуйся! Я уже с год ищу писателя, способного сделать из всего этого читабельную книгу. Сам понимаешь, дневник — не то, что можно выгодно продать, а интеллектуальный триллер с трагическим концом — самое оно! Да, еще, вот тебе от меня лично. — Она из прежней черной папки с надписью «Юрин» выдернула пачку листов, скрепленную стиплером, и положила сверху на желтый пакет. — Это подборка рецензий и отзывов на «Посланника», может пригодиться. Прошу держать меня в курсе о результатах твоей работы и каждый месяц доставлять на этот стол пред мои очи машинописные страницы с гениальным текстом. Оплата согласно действующему тарифу — четыре тысячи рублей за авторский лист. Всё иди. Успехов!

— Нани, вы не подскажете, что такое авторский лист? — спросил я секретаря, покинув кабинет и присев на гостевой стул в секретариате. Мои глаза, как скрепку магнит, притянул светлый образ молодой красавицы.

— Сорок тысяч знаков, — монотонно произнесла девушка, не отрываясь от экрана монитора. Длинный закрученный локон ниспадал на широкий гладкий лоб, поплясывая на красивом холодном лице. Я удивился: неужели не мешает? Мечтал спросить, но не успел. Девушка краем рта сдула черную пружину и спросила, обращаясь к монитору: — Четыре куска бросила? — И не дожидаясь ответа: — Не соглашайтесь, требуйте десять — сторгуетесь на семи.

— Благодарю, — сказал я задумчиво, тотчас выбросив из головы цифры. Сделав над собой усилие, оторвался от созерцания восточного очарования и вышел из приемной, ругая себя блудливым подонком. Ноги меня уже понесли домой, домой, поскорей раскрыть таинственную рукопись… Но в тот миг я почувствовал на плече клещевой захват чей-то сильной руки. Резко оглянулся — Михаил.

— Прости, пожалуйста, Борис, — сказал благодетель со смущенным ироничным прищуром. — Нужно поговорить. Давай, зайдем в ресторан, тут за углом.

В китайском ресторанчике он привычно занял кабинет размером чуть больше телефонной будки, заказал буряту в белом врачебном халате каких-то неведомых закусок, я попросил чаю.

— Борис, вот какое дело, — начал он, тщательно скрывая смущение. — У меня сложилось впечатление, что господин Юрин — несомненно талантливый, но весьма безалаберный писатель. Видишь ли, я закончил филфак-эмгэу и поэтому могу судить на этот счет вполне профессионально. Мне кажется, эту завершающую книгу Юрина необходимо исполнить на самом высоком профессиональной уровне, ты меня понимаешь?

— Пока что нет.

— Я как филолог мог бы тебе помочь. — Он налил себе в крошечную чашечку из фаянсовой бутылочки, выпил, поморщился, приложил к губам горлышко и опорожнил ёмкость в широко раскрытый рот. Выдохнул и решительно выпалил: — Давай писать книгу вместе! Сам понимаешь, я вложу в этот проект солидную сумму, и сделаю из книжонки полиграфический шедевр!

— Простите, можно вопрос?

— Н-н-н-н-ну, давай, — протянул тот, стрельнув в меня исподлобья недобрым взглядом черных глаз.

— Вы как филолог, много написали книг? Разумеется, православной беллетристики?

— Я пишу сценарии для телевизионных шоу. Думаешь, откуда у меня и у твоей Милены деньги? На вашей прав-романтике много не заработаешь!

— Понятно… — кивнул я, тщательно избегая попадания на собственную радужную оболочку глаз испепеляющего взгляда филолога-шоумена. — Михаил, я сейчас ничего пока не пишу, только собираю материал. Давайте вернемся к этой теме чуть позже. Заодно я обдумаю ваше предложение, ведь у меня нет опыта совместного писательства. Честно сказать, мне не очень понятно, как писали Стругацкие, Вайнеры, Ильф и Петров — через строчку, что ли? А может один диктовал, другой записывал и за пивом бегал? В общем, есть над чем поразмышлять.

— Ну, ладно, думай, — прозвучало, скорей как угроза.

— Разрешите откланяться, — сказал я, вставая с татами, и заспешил домой, в свой кабинет, к рабочему столу.

Дома положил пакет на стол, аккуратно скальпелем взрезал желтую оберточную бумагу и обнажил пачку листов, сшитых белой шелковой нитью. На обложке крупным шрифтом набрано название — «Меморандум». Подрагивающими пальцами перелистнул титульный лист и приступил к чтению.

ЧАСТЬ 2. СУРОВИН

Дневник

Решил привести в порядок разрозненные дневниковые записи, которых набралось за многие годы тринадцать тетрадей и ящик листочков. Из сотен лоскутов моей не всегда правильной жизни попытался выстроить приемлемый для чтения текст. Конечно, убрал куски с несущественными бытовыми мелочами, а нечто важное дополнил и встроил в тело книги.

По всему видно, жизнь моя подходит к завершающему этапу. Врачи нашли в очень сером веществе моей бедовой головушки опухоль и предположили, что пару-тройку месяцев у меня вроде бы еще есть. Даже не расстроился, не проникся, так сказать, трагизмом ситуации — воспринял информацию о скорой кончине спокойно и даже отстраненно: поймал себя на том, что изучаю реакции ума, сердца и тела, чтобы со временем описать.

Да и что тут горевать, когда всё самое главное, что приказал сделать мне Господь, я исполнил, приложив все наличные силы и возможности, вполне их исчерпав. Конечно понимаю, опухоль мозга — лишь медицинское последствие, причина же именно в том, что ничто земное меня уже не держит. Лишь бренное тело продолжает по инерции существовать на этой прекрасной, больной и обреченной планете — душа же моя, давно там, куда устремилась в первой детской молитве — в Царствии Господа моего, в Доме Божием, который Отец Небесный устроил для нас, куда ждет меня и всех «искренних моих».

Много лет молился я за близких, каждый день, настойчиво, упрямо, укрепляясь в вере в силу молитвы. Конечно, подавал записки в храмы, испрашивая молитв у Церкви, — и вот их судьбы устроены, земная жизнь налажена. Всецело предаю их великой любви и милости Божией, совершенно уверившись во всемогуществе и всеведении Бога Любви. Часто передо мной встает одна и та же картина: огромный дворец из кристаллов золотого света среди роскошных цветов, деревьев, травы, на берегу тихой реки у подножия величественных гор — там, в залах, комнатах, галереях, кельях поселились и живут в блаженстве те, кто перешли в вечность, приготовляя новые помещения для будущих новоселов, среди которых и я, убогий.

Да, причина именно в этом: душа созрела для перехода в вечность. Ничего не держит её здесь, кроме разве этой последней книги, но и она почти закончена. Я сделал всё что мог, на что хватило сил, очень надеюсь, что моя последняя книга станет памятником моему поколению, моему народу, нынешним христианам, поэтому и решил назвать её «Меморандум» (от латинского memorandum — то, что следует помнить).

А началось всё это, пожалуй, в одном из южных городков, когда мне только исполнилось десять лет. Родители сняли две комнаты на втором этаже дома, стоявшего в переулке, выходящем на главную улицу города — набережную. На углу нашего переулка и широкого многолюдного променада и стояла действующая церковь. Мы с родителями каждый день проходили мимо, я всякий раз умолял зайти внутрь, но родители отговаривали: «Ой, прекрати капризничать, что там интересного, пойдем быстрей на пляж, загорать, купаться, жевать шашлыки и сахарную вату». Как-то отец дрогнул и решился зайти в храм, но бдительные старушки не впустили: одеты мы были фривольно, по-пляжному, в шортах и майках, сандалиях и панамах. Отец только язвительно кхекнул: «Видишь, не нужны мы им, ну и пусть себе, подумаешь…»

Субботним вечером всей семьей мы направились в ресторан. Отец на пляже встретил старого приятеля, мы познакомились и решили отметить начало большой дружбы. В ресторане я сидел рядом с сыном отцовского друга, пятнадцатилетним Мишей. Мы с ним довольно быстро управились с шашлыком и мороженым, народ все прибывал, стало шумно и душно. Родители предложили нам покинуть заведение, прогуляться по набережной, сходить в кино и самостоятельно разойтись по домам. Миша все-таки был взрослым парнем, ответственным и серьезным, поэтому меня вполне спокойно доверили его попечительству. Мне он нравился: не подшучивал, не издевался, как обычно старшие мальчишки, относился ко мне как-то непривычно уважительно, почти как к равному.

После душного прокуренного ресторана на просторной набережной, обдуваемой свежим морским бризом, среди степенно гуляющих курортников нам стало, конечно, веселей. Миша остановился у афиши кинотеатра с нарисованным потешным мальчиком и предложил сходить на мультфильм. Он сказал, что уже видел кино «Вовка в тридевятом царстве», и ему он показался шедевром, только «что-то там его насторожило, а что, он не понял». Фильм понравился очень! Приключения юморного хулигана захватили настолько, что мы даже забыли где находимся: громко смеялись вместе со всеми, хлопали в ладоши, вскакивали с кресел, обменивались впечатлениями. Выйдя из кинотеатра, Миша вдохнул свежий прохладный воздух и как бы невзначай произнес:

— Наконец дошло, что там не так. Царь!

— А что царь? По-моему очень даже симпатичный, и правильно Вовку отругал. Ишь, размечтался: «хочешь тебе пирожные, хочешь тебе мороженые, а он забор красит». За что и получил…

— Так-то оно так, только видишь ли, Алеша, государь-император Николай Александрович, а именно его во всех мультфильмах высмеивают, был личностью очень трагической и до конца не понятой современниками. Ведь это Царь! Правитель огромной империи! Божий помазанник! Ты понимаешь? Нельзя над ним издеваться, это плебейство, холуйская месть, пошлость.

Мы подошли к церкви, двери были открыты, там, внутри, горели свечи, невидимый хор пел нечто очень красивое и загадочное. Мы с Мишей посмотрели друг на друга, решили, что одеты вполне прилично, в длинные брюки, светлые рубашки, туфли. Миша только спросил, а не попадет ли мне за это? Я сказал, что мы с отцом пытались как-то зайти, но были неодеты, поэтому нас не впустили. Тогда войдем, сказал Миша и бесстрашно повел меня за руку внутрь. Служба видимо заканчивалась, человек двадцать верующих выстроились в очередь к священнику, он помазывал крестообразно лбы кисточкой, окуная в серебряную рюмочку, которую держал в руках мальчик, примерно в возрасте Михаила, серьезный, в серебристой одежде до пят.

Миша купил пучок свечей, половину отдал мне и показал, как нужно их зажигать и ставить к иконе на подсвечник. Мое внимание притягивали освещенные иконные лики, я подолгу разглядывал огонь восковых свечей, приятно пахших медом, золотистые подсвечники, висячие лампады, резные золоченые рамы киотов; при этом звучали песнопения о любви, милости Бога, Пресвятой Богородицы — и мне казалось, что я не на земле, а где-то на пути к небу, откуда протягивают ко мне руки эти иконные преподобные, мученики, блаженные.

Он показал рукой на алтарь, там на двери был изображен воин в доспехах с мечом и щитом в руках, с огненными крыльями:

— Это мой небесный заступник Архангел Михаил, это он сатану сбросил в ад. Он начальник ангелов Божьих.

Я спросил, где же мой святой? Миша походил по храму, нашел икону и подозвал.

— Ой, ну он какой-то неказистый, — прошептал я разочарованно.

— Да что ты, это же Алексей, человек Божий, великий святой. Вот смотри: он стоит над Римом, видишь: башни, купола, дома? Сам одет в рубище, потому что он юродствовал, то есть смирялся перед Богом и людьми, за что ему Бог дал большую силу. А в углу слева — Иисус Христос, Он благословляет Своего верного слугу и друга — это значит, что преподобному Алексию являлся сам Господь, а это бывает только с избранниками. Вот попробуй, попроси что-нибудь у него и сам увидишь.

— Что попросить?

— Что-нибудь возвышенное. Например, мудрости и любви, веры и познания истины.

Я посмотрел на икону и повторил слова, только что сказанные Мишей. Прислушался к себе, но так ничего и не получил. Сказал об этом Мише, он успокоил: не сейчас, чуть позже будет ответ, не спеши.

Служба закончилась, народ расходился. Мы стали пробираться к выходу, и тут я увидел нечто страшное: на западной стене у двери на троне восседал Господь, рядом Богородица и апостолы, ниже — очередь людей, трое с улыбками на лицах идут наверх к золотистому свету, другие — испуганные, печальные — загоняются ангельскими пиками в огонь, где их хватают черные полулюди-полузвери. На этот раз мне не понадобились объяснения, меня охватил ужас! Я оглянулся на иконостас, разыскал самую большую икону Иисуса Христа и, закусив губы, закричал молча изо всех сил: «Господь Иисус Христос, я Твой, слышишь! Я не хочу в адский огонь, меня на небо зовут святые, мой Алексей. Я тоже хочу быть Божиим человеком. Спаси меня, Боже! Я Твой, я Твой, слышишь!»

— Вот видишь, это блаженный Алексий ответил на твою молитву. То, что ты почувствовал, называется страх Божий. Это тебе первый подарок с небес.

— А откуда ты всё это знаешь?

— Видишь ли, пока мама не умерла, мы с отцом ездили на север, посещали древние монастыри. Не знаю почему, но мне там очень нравилось. Казалось, будто каждый раз заходя в монастырь, я возвращаюсь домой. А потом умерла мама, и мне нужно было узнать, куда после смертного суда попала ее душа. Я как-то зашел в монастырь, нашел монаха и спросил его. А тот сказал, что нам это знать не дано, нужно много молиться, подавать записки в храм, раздавать милостыню за упокой души усопшей — тогда Господь каким-то образом сообщит о судьбе твоей мамы.

— И что, сообщил? — спросил я, затаив дыхание.

— Представь себе, да! — улыбнулся Миша. — Тогда была Троицкая родительская суббота, такой день особого поминовения усопших. Я выстоял очередь в монастырский храм, подал записку о упокоении, протолкался к кануннику со свечами, зажег свою свечу. Возвращался домой, какой-то счастливый… Пообедал и лег на диван почитать книжку. Меня сморило, и я задремал. Во сне вижу: мама идет ко мне, вся такая радостная, в белом платье, над головой — сияние. Подошла поближе, коснулась моей головы, провела по волосам и сказала: я в раю, мне хорошо, меня бабушка вымолила, по ее просьбе мне Господь дал раннюю смерть от болезни, это меня и спасло, а ты, сынок, продолжай ходить в церковь и молись сколько хватит сил. Вот увидишь, ты еще у нас священником станешь. Я проснулся весь мокрый от слез и потом еще месяца два ходил с улыбкой на лице, пьяный от счастья.

— А что твой отец?

— Он… сказал, что это был лишь сон. И всё. Дело в том, что он тогда уже познакомился с этой женщиной, которая теперь стала его женой. Нет, она не плохая, но, понимаешь, она не станет мамой и не заменит ее никогда. Ну, а я хожу в церковь и потихоньку готовлюсь стать священником.

— А тебе не страшно?

— Нет! Ты же видел фреску Страшного суда? Вот чего нужно бояться — в ад попасть. А когда веришь, что Господь тебя после смерти возьмет к Себе в Царство Небесное, — ничего не страшно.

— А я ведь, Миш… Я тоже тогда попросил Иисуса Христа взять меня на небо.

— Вот и хорошо. Теперь верь только и увидишь, в твоей жизни начнут происходить какие-то события, которые рано или поздно приведут тебя в Церковь, и она станет для тебя домом родным. Ну вот и дошли до твоего домика. Иди спать. Спокойной ночи, братишка.

— Спасибо тебе, Миша. Спокойной ночи. Может мне тоже рай приснится?

— Очень даже может быть.

До десяти лет я не жил, а только готовился. Мне говорили: «иди» — и я шел, мне говорили: «пиши, читай, запоминай» — и я старательно исполнял. В эти подготовительные времена в мутных глубинах моей души копились семена, прозябали ростки, сплетаясь корнями, поспевали удобрения — из чего вскоре вырастет моя непутёвая личность. Чуть ли не с пеленок мне внушали: «ты никто» — и я соглашался, наблюдая в себе ничтожество, не способное самостоятельно выжить в суровом мире энергичных людей; учителя вбивали костяшками пальцев в мою глупую голову: «ты бестолочь» — и это находило во мне вполне благоприятный отзыв: да, именно толку во мне и нет. Что поделаешь, так воспитывали наше поколение: страхом и унижением, чтобы, растворив личность в бесформенной массе народа, слепить из податливой глины раба, способного сложить голову за идеи партии и правительства.

Но как это всегда бывает, копающий яму другому, сам же в нее и упадет: так и мы — потерянное поколение циников — в свое время выполнили обязанности расстрельной группы наших бывших палачей. Без воплей и надрыва, тихо и спокойно, исполняли мы некую сокровенную волю, действующую во вселенной. Ту самую, которая «движет солнце и светила», сдерживает хаос саморазрушения и с каждым вдохом, с каждым шагом ведет нас в невообразимые светлые высоты.

Что родители воспитали в нас, сами подчас того не желая? Неприятие лжи и стремление к совершенству. Первое возникло от ежедневных уколов явной лжи, которой нас кормили до изжоги. Самая правдивая газета «Правда» сливала в наши умы мегатонны неправды. Почти никто в нее не верил, но от страха все делали вид, будто они верные дети Ильича, при этом наливая свинцом кулак, до поры до времени спрятанный в кармане широких брюк. Второе — отталкивалось от тотального узаконенного хаоса, от неумения и нежелания созидать красоту. Ну, какая там еще красота для рабов, призванных тесниться в бараках концлагерей! Как говаривал отец народов: «смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика». Да, «власть народа» призвана была уничтожать народ миллионами, чтобы отчитаться перед незримым князем мира сего цифрами сухой статистики: на сегодня уничтожено миллиард сто тридцать три миллиона аборигенов. Расчищено жизненное пространство для двадцати миллионов «хозяев жизни», верных сатрапов великого лжеца и разрушителя.

Оживал я почти незаметно. Так, крошечное семя, похороненное в глубине земли, воскресает и выходит на поверхность хрупким зеленым ростком. Да мало ли их выскакивает из черной земли! Одним больше, одним меньше — какая разница. Только для меня это стало открытием — я живу! Вот оно мое тело, налитое силой; вот мой ум, вооруженный знаниями; а вот и душа — отвергающая ложь и настойчиво требующая поиска истины.

А началось это, пожалуй, в тот миг, когда меня спросили: «зачем ты живёшь?» Не «как живешь?» — это я слышал каждый день и бездумно отвечал как все: «хорошо!» А именно так — «зачем?»

Отец мой изредка выпивал. Раз в неделю, когда выпадал выходной, он встречался с другом или приносил домой бутылку вина и становился не таким, как обычно. Куда-то девалась его обычная жесткость, из него словно вынимали внутренний стержень, и он безвольно опадал, превращаясь в липкую медузу. Тогда можно было над ним издеваться, говорить все что вздумается — он только смирно кивал головой и соглашался: «да, я такой-сякой, ни разу непутёвый!» Наутро он почти не помнил того, что с ним бывало в состоянии опьянения, что наводило на его помятый облик загадочную мрачность. Он знал, что люди его боятся, он догадывался, что его не любят и тайком над ним насмехаются — все, кроме одного человека. Этим странным типом был наш сосед Димыч.

Евгений Дмитриевич Грунин жил этажом выше и выпивал ежедневно. При этом обычно не качался, как мой отец во второй стадии опьянения, а ходил по двору прямо, четко по-военному печатая шаг, и глядел орлом. Доводилось, конечно, и ему приходить в расслабленное состояние, но это никогда не случалось на людях. Такой тип алкоголика назывался в народе «мужчина, умеющий пить». Димыч отличался от подавляющего большинства народа какой-то гармоничной исключительностью. Он был вежлив и умён, аккуратно одет и причесан, никогда не отказывал в помощи, давал деньги взаймы; и — самое главное — никогда не волновался.

Однажды отец в пьяном виде встретил его на лестнице и был приглашен Димычем в гости. Через два часа отец вернулся домой трезвым и сильно задумчивым. Он шепотом бурчал что-то под нос, улыбался, крутил головой, продолжая спор с интересным невидимым собеседником. А когда они с мамой были приглашены на новогодний вечер в горсовет, отец именно Димычу доверил побыть со мной до полуночи, когда пробьют куранты, объявят о наступлении нового года, после чего можно ложиться спать.

В ту новогоднюю ночь я и услышал эти разрывные, как пули спецназа, слова: «зачем ты живешь?» Услышал и… ничего определенного сказать не мог. Наверное, с неделю промучился в поисках ответа, пока однажды не увидел в окно возмутителя моего покоя и не выскочил из дома ему навстречу. Димыч вежливо поздоровался и пригласил в гости. Стены его двухкомнатной квартиры были увешаны картинами, всюду — на стеллажах и на столе, на подоконнике и даже на полу — лежали стопки книг. Спиртное он держал в баре, оборудованном в старинном буфете со всеми атрибутами: зеркала, подсветка, тихая музыка. Предложив мне лимонаду, он извинился, открыл дверцу бара, налил в бокал на два пальца жидкости медового цвета, отхлебнул и закрыл дверцу. Бокал так и остался в его руке. Он иногда покачивал его, задумчиво вдыхая аромат напитка, отпивал крошечный глоток и набивал старинную трубку крупным табаком. Когда рассеянный дым доползал до моих ноздрей — будто невидимый ветер уносил меня в дальние страны, где свирепствуют пираты, загорелые дочерна капитаны стоят у штурвалов бригантин, а в портовых тавернах матросы, прихлебывая ром, играют в кости, а безумно красивая креолка, обмахиваясь кружевным веером, томно поёт о несчастной любви.

Да, у этого Димыча мне было ужасно интересно! Всё в его жизни, в облике, в словах было не так, как за стенами этого дома-крепости. Здесь жила романтика, она будоражила моё сонное существование. Здесь в тишине и покое, под мерное тиканье старинных часов, бурлила настоящая жизнь. Димыч не только задавал необычные вопросы, но и помогал найти ответы. Здесь впервые я услышал слово «истина» — и потянулся к этой тайне из тайн.

С той поры прошло много лет, только я поминутно могу восстановить в памяти всё, что мы с ним делали, о чем говорили. Я помню ощущения от касания пальцами потрепанных книг с закладками и карандашными пометками, помню тончайшие оттенки запахов, звуки, шорохи — и конечно слова, даже интонации голоса, которыми они произносились. Помню так же, как задумчиво, бывало, засмотрюсь на хрустальную сахарницу с черненным серебряным ободком, или на портрет незнакомки, или на георгиевский крест на бархате под стеклом — и сам я уже не здесь, моя душа улетела за тысячи километров, за тысячи лет, в пустыню, куда сбегали от богатых родителей ясноглазые юноши искать эту самую сладкую тайну — смысл жизни человеческой.

Ну, спрашивается, чего бы этим древним мажорам не возлегать на пирах в объятиях красавиц, не пить сладкие вина из золотых кубков, не одеваться в парчу и виссон, не вкушать изысканные блюда, не тешить тщеславие научными знаниями Афинского университета, не упиваться властью над чернью, а также всеобщим уважением и поклонением! Так нет — бросали всё и уходили умирать в безжизненную пустыню, где лишь песок и камни, ночной хлад и дневной зной, где змеи и скорпионы, львы и драконы… И ежеминутная опасность погибнуть. И немыслимые откровения и чудеса от Того, Кто посеял в сердце горячий духовный голод, безумное недовольство бессмысленным существованием и вовсе сумасшедшее желание умереть за истину.

…А ведь всё началось с вопроса: «Зачем ты живешь?»

— Димыч, почему ты задал этот вопрос мне?

— Потому что ты способен на него ответить.